Зависть

— Никогда, выходит? Тогда ничего не будет. — Зоя произнесла это медленно и будто взвешивая каждый звук. — Ты хорошо расслышала? На этот раз? Ее слова меня просто убили. «Тогда ничего не будет». Моя душа хотела плакать — с сухими до безумия глазами. Мое шоковое состояние возможно вылилось в то, что я сама не поняла, как произнесла: — Но ты же… продолжишь надевать меня на пальцы? — спрашивала я с надеждой, схватившись за случайное «этот раз». — Надевать? — удивилась Зоя, будто проминая это слово на языке. Мы по-прежнему стояли очень близко друг к другу, и мне казалось, я ощущаю кожей лица порывы дыхания с ее губ, но сейчас это было беспорывным. — Тебе не понравилось слово? — Нет, просто. Раньше ты так не выражалась. — рыжая пропустила вдох и сковано заговорила, будто на все про все расходуя этот единственный ограниченный воздух: — Что касается продолжать — не знаю. Сегодня ты меня сильно огорчила своими никогда. — пауза. — Все зависит от твоего итогового решения. В смысле что? Ее знание, какими пытками меня наградить, если даже я скажу «Все! Ухожу от Макса»? Но это же не секс. А как же секс? (Он точно ей нужен, если она прямо говорит обратное, и что хочет прижиматься?) Или это только про то, что решение принимается сегодня. Никаких других раз. Почему в жизни все так сложно? — Но мне нужен секс. И нужен Макс. Как я могу выбирать между сексом и семьей? — вместо «сексом» у меня чуть не вырвалось «любовью». — Семьей, значит. — хмыкнула Зоя как-то ядовито. Она вынула руку, не беспокоясь насчет моих джинс и всего дальнейшего. Застегнется само. — Ты знаешь, как я к тебе отношусь. — конечно она знала. — Как я тебя уважаю и ловлю каждое твое слово. Как скучаю по тебе. Ты знаешь, как бьется и изнемогает мое сердце от тебя. Сразу в двух местах. Ты знаешь, что я чувствую к тебе и что для меня значишь! Ты знаешь, что я лечу к телефону только на звук смс, уповая, что что-то пришло от тебя: где бы я при этом не находилась и что бы не делала. Неужели для тебя все это мало?.. — совсем тише, беззвучным шепотом я добавила: — Чтобы трахнуть меня. — А я вот не хочу твоей семьи! А мне, значит, что? — спросила Зоя словно в приступе желчной и невообразимой зависти. — Знаешь, миленькая, секс у меня и так в наличии. Она хотела от меня все и задаром. Ничего не дать взамен. Или почти ничего. Так поступают собаки на сене (просто потому что это собаки) или власть имущие (просто потому что они власть имущие). — Что тебе? Твою удобную жизнь, к примеру, меняя девушек, как заблагорассудится? — предположила я вариант соглашения, который лично мне казался самым логичным и компромиссным. — Это что, одолжение? — чуть не прыснула со смеху рыжая. — Сказала та, кто ни разу даже не пискнула против! Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, краснея, как помидор. — Ты недавно говорила совсем по-другому. — едва сдерживая переполняющие эмоции, напоминала я. — Про два года, про то, как потеряла покой и все такое. Я уж думала спросить: ты что же, душу, что ль, имеешь? Но это было бы не интересно. Представляешь, а я бы наслушалась. Представляешь, а мы бы сошлись! — я неестественно улыбнулась, подчеркивая и тоном, и мимикой всю немыслимость. — На три недели так. Да что три?! Уже на второй, на первой стали бы как парочка, прожившая десять лет вместе. Какая скука, какая бытовщина! Ты же от этого когда-то бежала — на всех поездах-самолетах. По мере того, как я говорила все это, лицо Зои менялось. И хотя в какой-то момент мне казалось, церберы готовы сорваться с цепей из ее глаз, она заговорила совсем в ином духе: — Да какая душа, упаси бог! Опять твои сектантские закидоны. — Зоя презрительно фыркнула и осклабилась наподобие моего: — Быть вместе — какая полнейшая дикость! Просто анекдот, уписаться можно. Что мне делать-то с тобой, миленькая, кроме как за ушком чесать? Речь шла только за секс! И вот еще, душу перед тобой выкладывать — сыпать бисер перед свиньями. Она говорила все эти едкие вещи, и, пока у меня земля уходила из под ног, поражала своим сексуальным великолепием, находясь чуть свысока благодаря шпилькам. Меня охватило нестерпимое чувство, будто все мои страхи вкупе со злостью и скопленными обидами вдруг слились воедино, переплетаясь с агонистическим изъедающим изнутри желанием. Я отчаянно ринулась на женщину, припечатывая к стене. Вообще-то Зоя и так стояла вблизи нее, так что мне хватило полушага. И в общем-то для всего припечатывания достаточно было слегка подтолкнуть талию. — Что ты… — оторопело слетело с Зоиных губ, — делаешь? — Расстегиваю тебе ширинку. Не видно, что ли? — я собиралась добавить, что думаю перекроить ей брюки, но было как-то не до юмора. — Я не буду спрашивать типа позволь мне, пожалуйста. Такого раньше никогда не происходило. В смысле я не только никогда не была швеей-мотористкой, но и не домогалась Зою. Рыжая была явно удивлена и даже слегка растеряна. — Не делай!… — она удержала меня за запястья. Зоя наклонилась ко мне, обдавая запахом дорогих духов в смешении с каким-то ее собственным, личным, индивидуальным (немыслимо волнующим). Она несильно сжимала мои запястья, словно боясь передавить, и в то же время заверяла возле щеки (почти касаясь кожи): — Если ты хочешь узнать, насколько у меня обильная смазка, я тебе и так скажу. Точно не уступает твоей, я постоянно заведенная от тебя. — она словно пыталась угомонить (и заболтать) разбушевавшееся дитя. И это меня взбесило еще больше. Я тоже хотела получить власть над ней, управлять ею, как она мной. Хоть немного подобно. Столь удовлетворенной собой, мне до безумия хотелось стереть с ее лица спокойствие. — Я все равно это сделаю. Я сделаю с ней то, что она делала со мной. Ее руки мешались, но не составило труда вырваться. И как-то разом все сопротивление прекратилось, а от Зои раздался глухой порывистый стон. Полагаю, она правильно сочла, что сопротивляться уже поздно и бессмысленно — все произошло очень быстро: мои руки неожиданно для меня самой не теряли времени, стремительно расправляясь с преградами, и тупо направляясь к цели. Я была ошеломлена собственными чувствами, когда резко вошла в нее. Она не соврала насчет смазки, и погружение далось хоть не без упора, но с явно меньшими усилиями, чем предполагалось. Это было невообразимо неведомо прекрасно. И, в отличие от моего, несомненно не столь «тугенько» и «узенько». Ведь она — свободно трахающаяся взрослая женщина. Свободно — трахающаяся — в отличие от меня. Я замерла, околдованная выражением темно-синих глаз, будто попадая в звенящую пропасть ее состояния. Зоя при этом заговорила хрипло, но почти даже обыденно, выдержано, по-деловому деликатно, — что совершенно не писалось с тем, что я видела в ее помутневшем взоре: — Рима, прости меня, пожалуйста, что у нас сегодня так мало времени. Мне позвонили в последний момент, и мне действительно надо там быть. Я повела себя по-свински, не поставив тебя в известность, но я очень хотела тебя видеть и не хотела отмены или переноса. — ее дыхание ни разу не сорвалось, грудь поднималась ровно. Единственным (красноречивым) свидетельством того, что она что-то чувствует, оставались ее глаза. — Учитывая все сказанное за сегодня, я не знаю, когда мы встретимся в следующий раз. Извини. Мне пора. Я и так слишком задержалась.