Зависть

— Боброва, хватит делать вид, что тебе все равно, я же чувствую твою смазку. Даже не пытайся хныкать. Сделай лицо попроще — может, я позволю подвигать бедрами, как ты хотела в прошлый раз. Так-то, уже лучше. Хочешь, чтобы позволила? — Да. Ты не представляешь, каково это… — Ты мне не тыкай. Да — кто? — Да, Зоя Витальевна. — Что я не представляю? — Вы не представляете, каково это, когда не помещается, но при этом очень приятно, хотя жутко больно. — Не вижу, чтобы что-то не прощалось. Я не пойму, ты жалуешься? Мне закончить? — Нет! Простите меня, я не знаю, как выразить… — Поцелуй меня, нежно, и попроси. Совсем другое дело, а то мины строила. Теперь проси. — Пожалуйста, Зоя Витальевна, можно мне сделать это? — Приступай. Только не борщи. Тихонько начинай, чтоб я не спятила. Боброва, не уходи в прострацию. Я не разрешала закрывать глаза. Хочу видеть, как ты смотришь. Рот можешь оставить открытым. Господи, какая ты прекрасная сейчас. Не стони слишком громко, услышат. Ты меня с ума сводишь. Смотри на меня. Все, стоп. Римма, ты меня не слышишь: стоп! — Зоя Витальевна, пожалуйста… Я не могу, я невменько. — Остановись немедленно. Слезай. Ты совсем не слушаешься. — Зоя Витальевна, я же вижу, вы тоже этого не хотите, вы же не убираете руку. — Я хочу, чтобы ты слушалась! Если я сказала слезай, значит, слезай. И попробуй мне еще заартачиться в следующий раз. Если я говорю налазь, будешь лезть, если говорю слезай, значит, слезть. Ты поняла? — Да, Зоя Витальевна. Я не буду описывать, как мы расстались в тот день, но все эти сцены и фразы еще долго преследовали на протяжении следующей недели. Фамилия у меня конечно тушите свет, совсем не благозвучная, нифига не говорящая (я очень надеюсь!!!), я ее никогда не любила и в школе из-за нее намучилась. Но когда ее произносила Зоя Витальевна… нет, она не становилась благозвучнее — ко мне возвращались все детские переживания (хотя из уст рыжего бога иногда выходило настолько волнующе, что я забывала дышать). В общем все это смешивалось в какой-то немыслимый дикий коктейль. Я чувствую себя парфюмером из романа Зюскинда. Нет, я его не читала, боже упаси (в программе не значилось): смотрела экранизацию. Если б читать вместо чего-то, то да, но если б какая-нибудь педагогичница порекомендовала в виде внеклассного, я бы конечно неопределенно покивала, а сама бы подумала: «рог вам в руки, Марь-Иванна». Я чувствовала себя парфюмером, только вместо запахов я смешивала ощущения, связанные с рыжим богом, и я чувствовала себя маньяком. Меня окружали потные люди, дышащие в свои намордники (маски) в нагретом автобусе; в метро те же хмурые взоры; забитые суетой прохожие на улице. Среди этого всего меня внезапно прошивало урывочной репликой или фрагментом: «Сделай лицо попроще», «Даже не пытайся хныкать», «Не стони слишком громко, услышат». Я вспоминала Зоино лицо при этом (его мне невозможно забыть в разных ракурсах). И все это настолько смешивалось во мне, переплетаясь между собой, — окружающая реальность и Зоя, — становясь эфемерным, диким, сюрреалистичным, что я всерьез беспокоилась о своем психическом здоровье. И я не на шутку боялась, что меня обнаружат, вычислят по лицу, по глазам, что я сейчас слышу, вижу, чувствую. Как вор и убийца, я бы хотела спрятаться, но я была словно всегда голой. В вузе шла последняя неделя сессии, и это значило скорые каникулы. Конечно, я продолжу жонглировать лифчиками в магазине, и меня будут отправлять к самым сложным клиенткам (почему-то считалось, что я могу переломить даже брюзгливых пятидесятилетних), но свободного времени появится больше. С понедельника я начала подниматься по лестнице пешком после прогулок с Фросей. Вдруг меня снова заставят куда-то взбираться? Хоть по ступенькам ноги позадираю. Периодически мы стабильно переписывались с Зоей. «Почему ты меня не поцеловала тогда?» — как-то спросила я. Предварительно речь снова коснулась пельменей. «Когда?» — Зоя. «Ты знаешь, когда» Зоя задумалась? Иногда мне казалось, некоторые ее пробелы в памяти наиграны. Тетю не помнила (вместе с Сибирью), Нелли не узнала по имени, меня-то хоть помнила? «Ты тут?» — я. «Да» Следующее от меня: «Почему я помню все, связанное с тобой, почти досконально?» «У тебя были руки в муке. Ты потерлась тогда носом об меня. Почему ты не поцеловала?» От Зои: «Я помню, Римма. Я поняла сразу, про какой ты момент, но хотела услышать от тебя, его ли ты имеешь в виду» «Хотя вообще-то таких моментов было несколько» «Я испугалась» «Ты довольна?» Она вправду беспокоилась о моем довольстве? У меня все пульсировало. Она всегда делала так, что меня заводило с одного слова. «Чего ты испугалась?» — я не верила в это. «Начиная с того, что ты была слишком маленькая, у тебя был жених, и я спала с твоей лучшей подругой? Или опустим такие мелочи?» — Зоя. «А сколько, по-твоему, было Нелли??? Ты типа не догадывалась?» — я. «Стоп. Я не хочу ничего слышать. Она говорила 18, я ей верила. Ее мораль меня не касается» (Зоя) «Ей тоже было 17! И ты всегда об этом знала» (я) «Я же попросила!» (Зоя) «Так чего ты испугалась?» (я) «Чего? Что у тебя все про души и сердца» — Зоя. Следующее тоже от нее: «И тут я» «Пиздец, как же меня химичило (смайл рука-лицо)» «Ты что, такая щепетильная?» — я (удивленно прочитанному). «Обычно нет. Но тут что-то на щепетильность пробило» — Зоя. «Больше ничего не смущает? Не штормит?» — сектанство-то у меня спряталось, но никуда не исчезло (а даже обострилось из-за Зои). «Ненавижу это. Ты знаешь, как меня химичит» * — Давай, Фрося, последний пролет остался. — я думала о Зое и слышала, как собака позади меня запыхалась и даже как-то подкряхтывала. Она всегда была какой-то неисчерпаемой кладезью всех хлюпающих и крякающих звуков. — Пошли. — я дергала поводок, но он не шел. Я обернулась в очень странном состоянии предчувствия. Когда я увидела, что Фрося лежит повалившись на бок, я сначала подумала, что это какая-то ее шутка (я не знаю, почему я так подумала, даже не уверена, что у Фроси вообще водилось чувство юмора). Но тут я заметила, что поводок каким-то образом сделал виток вокруг ее шеи (хотя она без шеи, но где-то там под складками есть шея). Я опрометью бросилась к собаке, прыгая через ступеньки и чуть не упав. Принялась распутывать поводок, но Фрося не шевелилась и не подавала никаких звуков. Она не дышала! Ее грузное такое знакомое тельце никак не реагировало, она лежала безжизненной тушкой. — Фрося, пожалуйста, очнись!.. — я массирующе тыкала в ее шкуру пальцами, пытаясь осторожно пробудить. Я не знала, что делать, боялась слишком трясти, и не представляла, как делать искусственное дыхание собаке. — Пожалуйста, похрюкай. Хоть что-нибудь!.. Я очень люблю, когда ты хрюкаешь. — я заламывала себе руки от отчаяния. В меня хлынули воспоминая, как я недовольно дергала поводком, и не только сегодня; как я брезгливо ерничала в мыслях, а иногда и в речи про это невинное прекрасное существо; как я всегда ее не любила, считала уродливой-юродивой и хотела другую породу; считала обузой, с которой надо тащиться гулять по утрам, когда лучше бы поспать; как не уделяла ей никакого внимания, заботы, ласки, лишь изредка поглаживая. А ведь она самое чистое, самое искреннее и самое несправедливо недолюбленное создание во вселенной! Она же не виновата, что родилась такой. Как же я жалела обо всем! Как же я раскаивалась! Слезы безостановочным потоком ринулись из глаз. — Фросюшка, поросеночек мой ясный!.. Что же я наделала?!.. И тут я все поняла. Никакой Зоя не бог. Есть только Отче наш, которому хоть можно молиться, уповая на надежду и милость. А рыжий бог при этом продолжит весело попивать кофеек на своей крыше, откинувшись в плетеном креслице, пока моя Фрося умирает! Максимум что скажет «бедная была собачка». — Фро-ся-я! — ревела я вне себя, затекаемая слезами от горя, на весь подъезд, мечась то к собаке, то вскакивая на ноги. Мысленно и даже что-то вслух я судорожно читала молитвы, уже отбив себе язык и мысль, как будто от скорости зачтения и количества могла решиться участь моего несчастного питомца. — Римма, что?.. — не знаю, как и когда появилась Нелли. Она прервалась, не договорив. Вообще она в такое время не встает, и я была одновременно рада ей (в пучине своего кошмара) и удивлена. Подруга стояла на вершине лестничного пролета в перекошенной пижаме и с взъерошенными волосами. Видимо, она довольно спешно выбежала. — Блин, Фрося! — Нелли кинулась по лестнице вниз к бездыханной собаке. — Давно она так? — Минуты две уже! — взвыла я от долгого отчаяния. — Поводок… он перетянул… Я обернулась… и уже так!.. Нелли растерянно и сострадательно глядела на меня, сидя на корточках. — Ты балда, что ль? Это возмутительно, как ты могла удавить Фросю?.. — сострадание на миг исчезло, но заново вернулось, правда, в свойственной для Нел манере. — Фрося, поднимайся! Фросечка, милая, вставай. Ну же, детка… — Нел тоже не понимала, что делать, можно ли трясти, или только навредит. Поэтому она просто приглаживала по складкам на морде, словно боясь, что мопсиха может развалиться и рассыпаться в прах от неловкого прикосновения. У меня разрывало сердце от вида Фроси с закрытыми глазами и я продолжала про себя молиться. — На кого ты нас оставить решила, дурная ты псина? Ты же критически стара уже который год, ну что тебе стоит-то пожить дальше?! От говора Нелли почему-то становилось легче. Меня по-прежнему заполоняло горе, но оно как будто притупилось. Я вдруг увидела, как мы росли: из маленьких девочек в неуклюжих девушек, а потом в молодых женщин (хотя формально я еще девушка — Нелли меня перегнала). Я увидела свою подругу с разными глазами, но глаза не менялись, в них оставалось все то же тепло, протянувшееся из детства. Нелли переживала за Фросю вместе со мной, она все чувствовала, как я. Ей не было безразлично (и она не пойдет на крышу смаковать капучино в солнечных лучах). Потом Фрося хрюкнула. Потом Фрося фыркнула. Потом Фрося встала. Мы даже не поняли, как это произошло. Я стояла, Нелли сидели на корточках. Нам потребовалось секунд тридцать, чтобы оклематься, тогда как Фрося уже моргала и заглядывала своим тупым взглядом (обычным для нее вообще-то) в наши лица. — Что это, блядь, было? — наконец охнула Нелли. — Я чуть инфаркт не схватила! Хотя Фрося встала, и я вроде как в слезах испытывала счастье, меня все еще трясло от переживаний. — Ну все, все. — Нел взяла меня в теплые объятия и я беспомощно уткнулась в ее шею, уцепившись руками за ее плечи, огибая ими со спины. — Фрося нормально. Ты нормально. Я нормально. Все, слышишь? Успокойся. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Если бы мы были в какой-то другой ситуации, меня бы, возможно, напрягла ее последняя фраза, но сейчас это было лучшее, что я могла услышать. Фрося нормально. Я нормально. Нелли нормально. Это звучало очень успокаивающе и ободряюще. И никаких химикатов. — Ты почему не спишь в такую рань? — Да ты орала, как резаная. И потом, я недавно только легла, учила. Ведяшкин задолбал катать меня по пересдачам, хочу показать, где раки зимуют. Лишь сейчас я обратила внимание на ее бледность лица и потемнение под глазами. — Ты впрямь отзимовала. Это была среда, а в четверг у нас последний экзамен. Картина недокончины Фроси еще долго стояла перед моими глазами. * Но у моего больного мозга, видимо, имелись свои планы и соображения. Стоило моему развенчанному и столь же быстро вновь увенчанному рыжему богу написать в четверг вот это: «Я буду проезжать мимо твоего инста. Времени будет немного, полчасика. Хочешь свидеться?» — мой больной мозг вымел все на свете, готовый рвать удила (я не одобряла — проклинала его за это).