Похождения бедового графа

- Ты что опять натворил, Стрешнев? – сурово вопросил Бенкендорф, лицезрея в своем кабинете белокурого стервеца, занявшего кресло напротив. - Что за история с князем Облонским? – свел строго брови, давя взглядом, надеясь хоть так пронять. - До уголовщины скатился? Это ж дело подсудное! Я тебя защищать не буду, - поугрожал, веско, тяжело. Хотя знает про себя, что будет! Прикроет негодяя, всем авторитетом и пугающей силой своего ведомства. Но ведь ни от кого же столько проблем и ущерба нет. Почти сравнялся с царскими отпрысками по докуке и бедовости. - Полноте, Герман Францевич, - ничуть не смятенно ответствовал Даниил, - это не я. Это дело наследственное. Принял с поместьем. Кто ж знал, что в деревеньке, под подложными грамотами крепостного дворянин-то попрятан? Пусть бастард, но признанный. Не мое это преступление, а документы эти подсунувших. Да вот Бог с ними. Прибрал их Всевышний. А на меня исход этой истории повесил. - И почему тебя-то, Даниил Владимирович, все угораздит в такие фортеля попадать? – потерпев поражение в новой попытке напугать, устало рыкнул Бенкендорф. - Планида это моя, похоже, Герман Францевич, - приторно сокрушенно вздохнул Стрешнев. - Вот и нукер Ибрагима-паши, Карим-бей тоже говорил: «Ощущение, что вы в водевиле каком живете». Но ведь, как все в итоге складывается пока благополучно. Вы уж посодействуйте, господин барон, новоиспеченному князю-то. Я, как мог, эти несколько месяцев его из крестьян переучивал. Думал, такого лакея справного нашел, надолго. - Знаю я, чему ты его «учил», - фыркнул Герман, смерив блондина скабрезным взглядом, хоть так подколоть. И получить, наконец, сатисфакцию поджатых губ и остро-раздраженного блеска глаз. - Вот документы на него, маменькой его сохраненные, метрика достоверная. Да и соседи его, графья Мирские готовы личность его засвидетельствовать. Все честь по чести, Герман Францевич, никакого обмана, - протянул ему потертую, испятнанную бумажку, но вполне читаемую еще. Сколько уж ее крепостная мать Алексея и где только ни прятала. - Поддержите нового князя, господин Бенкендорф. Справедливость-то восторжествовала, виновных господь покарал, а преданности Алексею Андреевичу не занимать. Честный человек, достойный, смелый, героем в турецком вояже себя показал. - Ты во что еще и меня тянуть пытаешься, граф? Вот как это выглядит со стороны, Стрешнев? - глава ведомства несколько мгновений дал ему в протянутой руке подержать документ, просительно, потом забрал, вчитываясь. - Разберем твои дела на данный момент подробно. Ты совратил великого князя, влюбил в себя безмерно и грязно. - Герман Францевич!!! – возмутился Даниил, краснея скулами. - Молчи, бесстыдник! Не знаю уж, что ты там наворожил и вытворял в постели. - Да великий князь уже полгода в Лондоне, - обиженно перебил опять, отстаивая свою невиновность. - А помнит, пишет и горит! - рыкнул барон, взглядом обещая все кары, если еще раз скажет что. - Я не в переписке с великим князем, - не внял Даниил, быстро вставив. - Вот уж не знаю, твое мы не перехватили, но это ничего не значит. Ты хитрый змей. А вот он тебе пишет и пишет. - А вы ловите и читаете! – обвиняюще бросил Даня, демонстрируя благородное презрение. - Работа такая! – отчеканил барон, - Еще хоть слово и… Даниил высокомерно скрестил руки на груди и поджал губы. - Так вот, младший сын Государя в тебе души не чает. Громкие фамилии – Волконские, Облонские за тебя теперь готовы что угодно. Генералитет восхищен и пригрет. Ты что задумал, соколик? – наставил на него палец Бенкендорф. Сам интриган серьезный, в другом предполагал те же таланты. Не верил в простоту этого хитрющего содомита. - Картинка-то складывается очень подозрительная. Может, пора уже тебя в допросную и жилы рвать? – придавил взглядом юнца. - Ну, Герман Францевич, - капризно протянул тот, манерно, без капли страха, - сами знаете, я люблю Россию и Государя. - Бесы все не разберут, кого ты там любишь, - иронично бросил барон. - А в пыточную, с вами, я ж с удовольствием, буде такая фантазия вас посетит, - обеими руками опершись в край стола «ужаса за троном», Даня потянулся ближе к нему, нависнув над столешницей, коротко пробежав кончиком языка по своим губам. Бенкендорф смотрел на этого нахала, на его открытую шею, подрагивающую влекуще, лишь тот сглотнул, ощущая зуд в пальцах, сжать ее. - С огнем играешь, безумец, - мрачно и тяжело выдохнул. - Гляди, сам себя не переиграй. Прочь поди. Похлопочем с твоим князем новоиспеченным. Даниил одарил начальника будто бы и растроенным взглядом, легко подхватился, покидая кабинет. Несколько совершенно неприличных немецких ругательств, и Бенкендорф вытащил из стопки подобных толстую папку, печатаюмую сургучом с только ему понятным шифром на ней. Что-то в словах графа цапануло его опять, в копилку к прежним беспокоящим звоночкам интуиции. Пальцы принялись перелистывать страницы личного дела Даниила Стрешнева. *** (Шесть лет назад) Алексей Вяземский блаженно вдыхал и выдыхал пронзительно прозрачный, свежий, прохладный осенний воздух, полнящийся запахами опавшей, давленной листвы. "Осенняя пора, очей очарованье". И ведь не скажешь точнее и проникновеннее, чем гений словесности. К этому служебному выходу лицея, уединенному, дальнему, ученика последнего курса выгнала нестерпимая жажда одиночества и отдохновения от восхищения и взглядов, полных преданности и обожания. Самый популярный старшекурсник, гордость наставников, пророчимое завидное будущее. Правда, это почетное место он уже два года делил с Сергеем Орловым. Захватить целиком первенство во всех дисциплинах ни одному, ни другому так и не удалось. Проигрыш Алексею в изящной словесности, быстроте ума и остроте языка, Сергей компенсировал лучшими результатами в боевых дисциплинах. Так и делили они лицеистское сообщество на два лагеря: поклонники утонченности и интриганства, и сторонники силы, наглости и самоувернности. Пары дней не обходилось без мелких стычек, впрочем, уже ставших необходимыми и приятными обоим соперникам. Примириться они и не подумали бы, но случись что со вторым, почувствовали бы пустоту и расстройство. И этим вечером не обошлось без изящной подколки от Алексея и показательно залихватской бравады Сергея. Теперь Вяземскому хотелось передышки, и он был счастлив в тишине и покое этого места. Любовался чуть подсвеченными деревьям сада, звездами, подставлял лицо осеннему ветерку. Наслаждался мгновениями, пока дверь не хлопнула, выпуская на воздух раздражающую докуку. Алексей скосил глаза, даже не поворачиваясь пока, желая знать, кто же посмел нарушить его уединение. Кто-то невысокий, в блеснувшей в полумраке белизной распахнутой рубашке, блондинистый и слишком длинноволосый, почти до нарушения устава. Младшекурсник. Мальчишка жадно хватал ртом воздух, надышаться, охладиться, не замечая, что не один. - Ой, - только через пару минут, заметил старшего. Стрельнул в него любопытным взглядом. - Господин Вяземский? – ну конечно, даже младшие не могли не узнать звезду лицея. Алексей снисходительно улыбнулся, понял, что наконец-то одиночество стало его тяготить: - А вы кто, молодой человек? - Даниил Стрешнев, - мальчишка опять глянул на него заинтересованно и завлекательно смущенно отвел взгляд, пытаясь арканить с неожиданной умелостью. Алексей хмыкнул и тут вспомнил, что в этой части же занимается их лицеистский театр. - Господин актер? – улыбнулся понимающе. - Что репетируете в этом году? - «Женитьбу Фигаро», - искоса поглядывая на него, ответил Даниил. Поступив в лицей в 12 лет, Стрешнев был вынужден быстро найти место себе. Среди представителей видных дворянских семей, богатых, вращающихся в столичной светской жизни, он проигрывал по всем статьям. Хоть и графский его род, но был провинциальным. Отец не любил столичной жизни, мать его поддерживала, так что все время они проводили в волжском поместье, не выезжая в Петербург. Заслуги у рода имелись: участие в походах Суворова, экспедиции по дальним уголкам России, труды по географии, принятые Академией. Но по салонам они не блистали. Сына не вывозили. И доходов у семьи не было особых. В первые два года лицея Даня проявил себя в церковном хоре. Его мелодичный, пронзительный, чистый голос и ангельская внешность сразу принесли ему главные места в хоралах. Протоиерей не мог нарадоваться. И Даниил наконец вкусил столь желанных и совершенно не христианских ощущений: признание, восхищение, внимание. Слава. Пусть и пока такая. Но на третий год голос его сломался, потеряв так ценимую в храме невинность. Став красивым, бархатным, обволакивающим, но совершенно не годным, по мнению батюшки, для хора. Романсам и светским гостинным приличествующим, но не дому Господню. Вот тогда Даниил попробовался в лицеистский театр, предложившись в самую беспроигрышную роль. Дамскую. Ведь во всех спетаклях были роли барышень, но откуда их брать в мужском учебном заведении? Желающих добровольно не было никогда. Так что Даню взяли, и наставник не пожалел. Обычно невольные актеры не популярной роли, даже если и старались, но все равно образ получался карикатурно смешной. Юнец в платье. А вот Данины выходы, с первого же из них, поразили сокурсников. На сцене была дама, девица, девчонка, без всякого сомнения. Для неискушенных ценителей преображение было полное. Не верилось даже. Наверное, это была не та слава, что понравилась бы родителям, снискала бы ему уважение взрослых. Но соученики оценили и признали его «особый звездный статус». Проникаясь ролями его, путая их с реальностью, в своей юношеской истовой пылкости. Смазливость, длина волос, томность, почерпнутые из ролей приемы жеманства и откровенного бесстыдства. Якорем, не позволяющим Стрешневу скатиться за грань уважения, было неоспоримое обстоятельство, что лучше него бы никто не сыграл эти роли. Это всегда было его щитом. Каприз: а вот не буду играть! Кто тогда из вас? Тебе в платье влезать? Окорачивал даже самых агрессивных и поднимал на его защиту окружающих. Его берегли. А когда и это не помогало, тут уж он напоминал, что длина волос не помеха скорости кулака или ученической рапиры. На третьем году первого курса ему давали небольшие роли, а вот уж с начала этого сразу назначили главную. - И кого же вы играете? – Леша, кажется, начал вспоминать этого мальчика. Будто о нем говорили в прошлом году. - Сьюзон, - манерно протянул Даня, прононсом, програссировав горлом. - Ого, - Алексей внимательнее оглядел младшекурсника. - А вы знаете, что в этой роли вам придется целоваться? Даничка невинно хлопнул глазами, потрясенно округлил пухлые губы в беззащитном стоне «Ооо», потеряно вскинул взгляд на старшекурсника. Демонстрируя полную растерянность. - Неужели? – весело подначил Леша, начиная наслаждаться этой беседой. - Совсем-совсем ни разу? И как же тогда, господин актер? Откуда брать пронзительную искренность и честность игры? Блестящие глаза наполнились еще большей влагой истинного расстройства. Как же в них не прочесть еще и невысказанную мольбу, вопрос, просьбу о помощи от младшего к старшему? Особенно, когда вдруг этого очень захотелось. Легко пошутить, попробовать нежную невинность губ. Старшекурсника романтично потянуло на безумства. - Может, учиться у лучших? – с ироничной самоуверенностью поинтересовался Алексей. Мальчишка, будто оценивая, склонил голову к одному плечу, к другому, из-под длинных ресниц поглядывая на старшего и решаясь. Наконец, прикрыл глаза полностью, зажмурился даже, запрокинув лицо навстречу Вяземскому. Леша тонко улыбнулся и накрыл своими нежные, упругие, чуть дрожащие губы. Даниил вздрогнул и сладко выдохнул, четко ощущаемо старшекурсником, уже обхватившим его плечи, углубившим поцелуй. Невинность так пьяняща? Короткая шутка, как планировал Алексей, захватила его, для касание, будя вполне уже знакомые ему желания. Горловый стон мальчишки вдруг отрезвил его, понудил отстраниться. - Уууух! - восхищенно выдохнул Даниил и резко дернув дверь за спиной, порывисто унесся прочь, в темноту коридоров, к репетиционной зале, где его ждали. Даже если бы в таком тесном общением и жадном к сплетням учебном заведении можно было утаить о поцелуе, то пылкие взгляды младшекурсника и поощрительно благосклонные Вяземского, Орлов не мог не заметить. Привычное соперничество тут же вспыхнуло в порывистом и завистливом желании. После окончания уроков, Сергей со свитой из пары своих друзей, остановил Даниила в уже опустевшем коридоре. - Что же вы, граф Стрешнев, такой юный, будто бы и невинный, прохода старшекурсникам-то не даете? Как же не стыдно? – легко подсадил мальчишку на декоративную мраморную тумбу украшения галереи, встав перед ним. Да, в отличии от большинства родовитых, но ожидающих еще титулов соучеников, Даня этим летом свой получил. Грустно. Ведь погиб отец. Но завидно для многих. Даниил опустил густоту ресниц, чуть притушив глаза, из-под них изучая вторую звезду лицея. Орлов был высоченный, крупный юноша, почти 18 лет уже. Да и друзья его не уступали в мощи. Откинувшись на локти назад, эффектно и совершенно по-одалисски прогнувшись, Даня носком начищенной до блеска форменной туфли провел по бедру Орлова, многозначительно поднимаясь выше. - И?.. – бархатно протянул вопросительно. Сергей остротой мышления Вяземского не обладал, принимая все по-простому, без подвохов. Ощущая себя полным хозяином положения. Сила-то неоспоримо на их стороне. Маневр юнца вдохновлял и обещал благосклонность. - У меня есть намного более весомые преимущества перед Вяземским, - бахвалисто заявил, - не теряйте на него время и пыл. Учиться нужно у лучших. - И впрямь, - томно проворковал Даня, одновременно острым носком туфли ткнув Орлова в пах. Пользуясь заминкой, взрывом ругательств, дезориентацией противника, ужом соскользнул с тумбы и бросился вглубь коридора. - За ним! - рыкнул Сергей, удар был не особо болезненным, но невероятно обидным от этого мелкого крысеныша. Даня влетел в репетиционный зал театра и спрятался за занавесом. Господин Мартов, наставник по литературе, совмешающий это с управлением труппой учеников, приподнял бровь, наблюдая представление. Но через несколько мгновений в зал ворвалась и тройка выпускников, свирепо оглядывающих репетирующих роли соучеников. - Господин Орлов? Господа? – строго поинтересовался Мартов. - Вы решили влиться в наши ряды? Странно. Последний курс обычно занят сверх меры. Но для вас мы найдем роли. Вековое дерево, жертвенный камень и сельский пьяница еще свободны. Уверен, вы в них блеснете. - Благодарим, господин Мартов, - окинув всех взглядом и не найдя искомого, поморщился Орлов, но вежливо извинился: - Мы ошиблись дверью. Желаю успехов в репетициях и очень жду спектакля. Скрипнул зубами и вытолкал друзей из зала. - Господин Стрешнев, - через несколько минут, когда репетиция продолжилась, позвал Мартов, обращаясь к складке занавеса, - раз уж явились не в ваше время, помогите коллегам, почитайте роли. *** Отсутствие опыта и наивность сыграли с Даниилом злую шутку. Радуясь и делясь с друзьями, как он лихо увернулся от Орлова, он даже не предполагал возможностей продолжения истории. Легкомысленно считая, что старшекурсник забыл про него. От того, поздно возвращаясь с репетиции в свою комнату, спокойно и без страхов пересекая темные коридоры, стал неожиданно простой добычей. Орлов был один, но с его ростом, мощью, силой, кто-то еще был и не нужен. Даня оказался вжат в жесткость стены, погребен под тяжестью горячего и агрессивно напористого тела. Не вскрикнуть, не вздохнуть, не вывернуться. Он еще потрепыхался, зло пытаясь бить кулаком в корпус напавшего, выше руки было не поднять. Но что для крепкого корсета мышц бойца-старшекурсника эти попытки? - Вы мне кое-что задолжали, Стрешнев, - хрипло выдохнул Орлов ему на ухо. - Отдадите сейчас и впредь будете делать, что я скажу. Крепкие пальцы сжали больно подбородок Даниила, мешая вертеть головой и пытаться отстраниться от жадно напористых губ. Притершийся пах недвусмысленно подсказывал направление отработки, пугая своей величиной, весомостью и жаром. Как же Даня в этот момент ненавидел правила лицея, запрещавшие ношение любого оружия. Он не мог противопоставить ничего этой принуждающей силе, ощущая себя невыносимо слабым и жалким. Бесясь и уже готовясь вцепиться зубами в рот, горло, лицо напавшего. Терпеть подобное, как некоторые лицеисты, он не собирался. Изобьет? Пусть сразу до смерти, иначе он будет кусаться, царапаться безумным зверем. - Трепыхайся, заводишь, - низко прорычал Орлов, даже не предполагая такой истовости сопротивления, стискивая тонкую талию мальчишки и вжимаясь в него теснее. Одна за другой мысли острее и слаще проносились в его мозгу, что он сделает сейчас с этой «актрисулькой». Пока Вяземский соблазняет, виршами своими и речами, он возьмет уже все. Обойдет соперника. Даня шипел и задыхался в этих грубых, настойчивых объятиях, чувствуя, как темнеет в глазах. И вдруг оказался свободен: какая-то сила снесла с него горячее тело. Одним прицельным и мощным ударом отбросив старшекурсника на несколько шагов. - Господин Орлов, считанные минуты до отбоя, вам нечего делать в коридорах младшекурсников, - холодно, веско, с властным давлением прозвучал голос. Даня выдохнул и сполз задницей на пол по стенке. Ноги мелко дрожали и отказывались держать. Но смотреть во все глаза на спасителя это не мешало. Это был тоже кто-то из старшекурсников, высокий, крепкий, хоть и уступающий в стати Орлову, но не в силе. Острота черт, чернота глаз и волос, намекали на корни с Кавказа. Как и вся ощущаемая раскаленная лава горского темперамента, что будто только и ждала позволения сорваться с привязи контроля. Орлов, видно, знал своего визави и чувствовал это напряжение, так что осторожно предложил: - Да брось, давай на пару поиграем с мальчишкой. Такого сладкого редко встретишь. - Я сегодня дежурный, так что повторяю: вам пора вернуться в свою комнату, чтобы не попасть в доклад ректору. В последний год, уверен, вам это излишне, - все так же сдержанно строго проговорил спаситель Дани, хотя видно было, как заиграли желваки на его лице. Оскорбительность предложения, похоже, готова была тут же прорваться требованием сатисфакции. Орлов считал и это, предпочтя буркнуть что-то недовольное, но очень тихое, и развернуться, быстро уходя. - Как вы, молодой человек? – крепкая рука подхватила под локоть Даню, ставя на ноги. Черные, глубокие глаза глянули в его лицо, изучая. - Даниил Стрешнев, - тут же представился тот, быстро, торопливо, не желая остаться безымянным для своего спасителя. - Благодарю, я теперь ваш должник. А вы кто? Пользуясь своими годами, он мог пренебречь правилами и не ждать, захочет ли старшекурсник представиться или нет. На «должника» юноша поморщился, будто сказано было нечто совершенно недопустимое и неприемлемое. - Евгений Анненков, второй год второго курса, - все же ответил и наставительно, безэмоционально продолжил: - Никакого долга нет. Я дежурный этим вечером, потому обязан пресекать любые недоразумения. Вам бы, господин Стрешнев, я посоветовал не ходить более в одиночестве, господин Орлов очень целеустремленный и злопамятный молодой человек. Если, конечно, вы не любитель подобных приключений. - Нет, - тут же вцепился в локоть спасителя Даня, мотая для убедительности головой, отвергая любое сомнение, что ему такое нравится. В памяти перебирая тем временем все, что он уже изучил о родах России. Князья Анненковы были приближены ко двору. Отец Евгения женился на грузинской княжне, этим и объяснялись горские черты юноши, а так же огненная кровь. - Я вас провожу до комнаты, - строго произнес Евгений, деликатно делая вид, что не замечает того, как крепко повис на нем юнец. По образованию, успехам в учебе и своим данным Анненков вполне мог поспорить со звездами лицея, но не желал. Сокурсники находили его чересчур серьезным, правильным, сдержанным. Не понимая, что только это позволяет ему держать в узде пыл и бешенство своего нрава, вспыльчивость, горячий огонь крови. Он принудил себя изучить весь дворянский кодекс, чтобы не допустить ни пятна на чести своего имени, но и не уподобиться сородичам своей матери в ослеплении ярости, крушащим все на своем пути. Связываться с ним боялись даже самые самоуверенные забияки. Держали уважительную дистанцию. Это оценили и преподаватели, поручая ему дежурства чаще других, уверенные, что в эти дни никаких историй не случится. - Это ваша комната? – Евгений довел юнца до коридора младшекурсников. Слишком быстро это произошло, по мнению Даниила, ему бы хотелось дольше держаться за эту сильную руку, романтично возвращаясь в голове к произошедшему: нападению и спасению. - Да, - шумно вздохнул, сжал локоть Евгения. - Благодарю еще раз. Церемонно поклонился. - Не ходите без ваших друзей, нигде, - повторил весомо Анненков, осторожно освобождаясь от тонких пальцев, ожидая, когда младшекурсник уйдет к себе. Даня неожиданно поднялся на носки, поцеловал коротко спасителя в щеку и нырнул за дверь комнаты, чтобы не видеть никакой реакции, оставаясь в своих фантазиях. *** - Аааах, господа! Я, похоже, влюбился! – крутанувшись вокруг своей оси, сбрасывая на стул в углу лицейскую курточку, пропел Даня. В рубашке и штанах падая на свою кровать, выхватив из рук соседа, Миши Платова, гитару. Две пары любопытных глаз уставились на него, ожидая новой истории. Комнату Даниил делил с еще двумя лицеистами. Миша был его соседом с первого же дня первого курса. Петра Стрешнев позвал к ним в том году. Никто не хотел жить с «неблагородным» сыном богатейшего, но не титулованного промышленника России. Веселый, простецкий, прагматичный Петя отлично уравновешивал витающего в фантазиях и романах одного имени Михаила. Шутками, прибаутками, житейскими событиями Петр оборонял Даниила от порой слишком навязчивого обожания Платова. Миша грустно проводил глазами гитару, он сочинил очередную балладу и собирался исполнить ее Данечке. - Очи черные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные... – негромко запел Стрешнев, прикрыв глаза, легкими касаниями пальцев, почти лаской, по струнам аккомпанируя себе. Платов благоговейно замер. Слышать голос «его кумира» было, может, еще приятнее, чем подарить ему песню. - Выбрал? Кого? Вяземского или Орлова? – весело разрушил очарование Петр. - Это кто такие? – шутливо поизображал забывчивость Даниил. – О, нееет! Его глаза могут сжечь дотла. Голос отдать любой приказ и его не посмеешь не выполнить. А его руки! Сильные, могучие, способные оторвать от земли. - Ну, понятно, Стрешнев, ты опять поменял симпатию. Ох, уж легкомысленная Сьюзон! Твои роли тебя погубят! - ухмыльнулся Петр. - Это всерьез, - уверенно протянул Даня, отдавая гитару Мише. - Коварный Орлов подкараулил меня в темноте и ему почти удалось принудить меня к взаимности! Струна порвалась в истерично сжавших гриф пальцах Платова: - Я его убью! - Шшшш, Мишенька, не смей! Я запрещаю! – Даня протянул руку и сжал его запястье, погладил. Друг, он знал, мог и учудить нечто бездумное, да хотя бы гадость какую плеснуть Орлову в еду, а потом еще последствий не разгребешь. - Меня спас рыцарь с бездонными черными глазами. Испугав их глубиной этого негодяя. Тот позорно удрал! Посрамленный и поверженный! – картинки опять закружились перед глазами Данечки, погружая его в возбуждающую сладость романа. - Имя-то есть, у Ланцелота этого? – фыркнул Петя. - Евгений Анненков, - с бархатным полустоном выдохнул Даниил. - Этот грузинский княжич?! Да он же безумный совершенно! – хохотнул Петя. - Он тебя зарррэжет, как только ты начнешь строить глаза еще кому-то! Горцы они такие. У него в кровищи это! - Глупости, - легкомысленно махнул рукой Даня, принимаясь готовиться ко сну. Миша медленно перебирал струны, наблюдая за разоблачающимся соседом. Ну, почему опять не он, кто-то другой, спас обожаемого ангела? Сколько он вынужден будет еще ждать, терпеть, стремиться душой, но пропускать кого-то вперед? Когда уже милый Даничка оценит его преданность, расположение, любовь? Или все же оставаться в своих фантазиях и служении, не говоря главного? Постоянством и нежной заботой затмив все временные порывы и страсти, стать единственным, кто всегда рядом? Питаться этими короткими ласками и касаниями, иметь возможность дотронуться в ответ. «Страдания юного Вертера» были зачитаны уже до дыр, выучены до строчки. Вот образец настоящего чувства! Вот идеал искренней и беззаветной любви! То, чему и ему надлежит следовать! Страдать и упиваться остротой чувств. Верить. Надеяться. *** Вскоре перемену интереса Даниила заметили все. Стрешнев присаживался к Анненкову в столовой, выбирал место рядом в библиотеке, в фехтовальном зале занимал соседний ряд. Евгений был скуп на слова и эмоции, будто не отмечая и не выделяя это. Холодный, строгий, собранный, как всегда. Но и не отказывающийся отвечать на вопросы, подсказывать, следить за занятиями. Без какого-либо намека на что-то большее. Как оказалось, Вяземский и Орлов принять подобное не пожелали. Объединившись, впервые, против общего врага и соперника. *** - Господин Анненков, я принес ваши книги, - Даничка толкнул дверь, заходя в комнату старшекурсника. Прошло пару месяцев с их знакомства, был отыгран «Фигаро», к Рождеству планировался ставиться новый спектакль. Учеба была в самом разгаре. Евгений делился с младшим важной, как ему казалось, литературой, советовал, приглядывал, захаживал иногда на репетиции, следил, чтобы юноша не оставался один. Сосед Анненкова задерживался в библиотеке или на дружеских посиделках, так что Евгений был в комнате один. Даниилу нравилось перебирать стопки книг и конспектов на столе старшекурсника, разглядывать его почерк и картинки, что тот порой рисовал на полях. Молча ощущать присутствие того, спокойного и немногословного всегда. Болтать самому, делясь новостями и услышанными историями. - А еще мне обещали передать перепись нового сочинения сэра Уайльда, я сразу принесу вам. Мне очень нравится, как он пишет, обещают, что это нечто невероятное. Жаль, что у нас нельзя поставить «Саломею» или «Кентервильское привидение». Интересно, что выберет господин Мартов к Рождеству? Поговаривают, что это будет что-то из Шекспира. Даже не знаю, праздник требует легкого, волшебного, что бы это могло быть? Ответа, впрочем, он не ожидал. Принимая полную выдержку и скупость слов Анненкова. Не подозревая, чем это могло быть вызвано. В коридорах грохнули шаги, захлопали двери. - Досмотр комнат, господа лицеисты! - раздался зычный, низкий голос их надзирателя за порядком и нравственностью. Даня бросил короткий, обеспокоенный взгляд на Евгения, интуиция намекала на что-то не очень хорошее. Самого Даню несколько раз уже пороли за найденные запрещенные в лицее сочинения. Бывало, он и на себя брал вину, спасая кого-то из друзей. Его-то успехи смягчали наказание, за что других могли и отчислить. Лицо Анненкова, как и обычно, ничего не выражало, он был спокоен. Но у Дани свербело. - Это ваша кровать? – подскочил к койке и, пока тот не начал возражать и объяснять недопустимость подобных вопросов, заглянул под нее, пробежался руками под подушкой, одеялом, простыней. Дернул вверх матрас. И замер, разглядывая тонкую стопочку листов переписи сочинения господина Радова, признанного подсудной крамолой. - Оох! - прижал листочки к себе, метнувшись взглядом по сторонам. Шаги уже были близко и целеустремленно направлялись к их комнате. Убежать к себе уже не успевалось. Рамы окон были заколочены к холодам, не выпрыгнешь. Споро засунув опасную находку к себе под рубашку, Даня нырнул под кровать, забиваясь в самый угол. Находиться младшекурснику в комнате старшего, перед самым отбоем тоже было нарушением, но не таким фатальным. Крамолу, судя по удивлению Евгения, ему подкинули, и Даня мог предположить кто. Тот, к словам кого прислушается и надзиратель, решившись на внеплановый досмотр. Дверь распахнулась, и вошли офицер Рогов с воспитателем Жевье. Месье был недоволен досмотром, но отвечал за поведение и мораль лицеистов, выносил и проводил наказания. Рогов же любил подобные мероприятия: найти, доказать, обвинить. Ему и направляли кляузы и жалобы, порой анонимные, порой открытые и настоятельные. - Господин Анненков, нам сообщили, что вы можете хранить у себя запрещенные сочинения, - отчеканил офицер. - Предлагаю добровольно сдать все, надеясь на смягчение наказания. Месье Жевье поджал губы, вот уж от княжича он такого ожидать не мог. Видя, что Евгений холодно и спокойно молчит, будто удивленно их словам, лишь сделав жест, означавший: «Прошу», мужчины приступили к досмотру. Впрочем, вещей и мест прятать что-то у лицеистов в комнатах было не много. Рогов быстро пролистывал и перебирал книги на столах и вещи в шкафу. Жевье прошелся по подушкам, подоконникам, матрасам и заглянул под кровать. Даня посмотрел на любимого воспитателя, сломавшего о его задницу не мало розг, состроил жалостливые глазки, прижал руки к груди, закусил губу. Жевье нахмурил брови, выпрямился. Растрепанность Стрешнева, некая замеченная им неидеальность убранности кровати Анненкова, отсутствие соседа того, бродящие по лицею слухи, к которым воспитатель должен относиться со всей ответственностью, нарисовали ему достоверную картину происходящего, как ему показалось. - Лука Маркович, - окликнул Жевье офицера, - пойдемте, ничего нет тут. А соображения кое-какие имеются. - Приносим прощение за беспокойство, господин Анненков, - церемонно обратился воспитатель к Евгению, а выходя уже, следом за Роговым, выразительно ткнул пальцем в кровать, покачал им, и указал, куда надо тут же удалить особу под ней. - Я так понимаю, мой дорогой Лука Маркович, сведения о нарушении вы получили от господина Орлова или Вяземского? – поинтересовался Жевье. - Серьезные господа, полные всяческих достоинств, - пробасил Рогов. - Пойдемте к господину ректору, обсудим кое-что, - кивнул на подтверждение своим мыслям Жевье и повел офицера в преподавательскую часть. *** На следующее утро, приказом ректора, было объявлено о введении в лицее процедуры наставничества. Старшекурсник берет ответственность за младшекурсника, курируя его учебу, поведение, развитие. И первой парой была поименована Анненков и Стрешнев. Жевье не желал больше интриг и безобразий вокруг этого бойкого блондина. Пусть серьезный и строгий княжич следит и опекает мальчишку, раз уж и симпатия есть. - Господин Анненков! - Даня влетел в его комнату, прижимая к груди папочку с либретто. - Господин Мартов, наконец, выбрал! Закружился вокруг наставника: - Будем ставить «Сон в летнюю ночь» Шекспира! - Господин Стрешнев, - произнес Евгений строго, но с ноткой иронии, - не прилично дворянину прибывать в такой экспрессии и ажиотации. Поймал вертевшегося мальчишку и, сжав плечи, поставил ровно перед собой. - Ваши приоритеты: учеба и боевые дисциплины, - наставительно продолжил. - Как у вас успехи с этим сейчас? - Это возмутительно, господин Анненков! - затараторил Даня. - Почему нам запрещено ношение холодного оружия?! Гардемарины носят, кадеты тоже. Чем мы хуже? А в дуэлях нельзя стреляться. Был бы у меня пистолет, вы бы подбросили монетку, а я ее пробил! Вот какие у меня успехи сейчас! - Это еще что за гусарство? - пряча улыбку, окоротил его Евгений. - Проверю все! Вы в первую очередь дворянин, опора государства, защитник его, а не актер! Впрочем, эта отповедь нисколько не охладила Даничку. В момент преодолев расстояние меж ними, он прижался к груди старшего, глядя снизу-вверх в его лицо, и продолжил: - Мартов мне дает роль Ипполиты – царицы амазонок; и Титании – королевы фей. Две роли! - счастливо блестел глазами. - Он считает, что они - отражения мира фантазий и мира реальности, так что и играть их должен один человек. Я так люблю эту комедию, прочитал уже несколько раз. У меня будет самый потрясающий костюм, представляете, Евгений?! Я выйду и всех пленю! Ваши родители тоже прибудут на спектакль? – отвлекся, поинтересовался. На Рождественские спектакли приезжали родственники лицеистов, прежде чем разобрать их по домам на каникулы. Это к Дане никто никогда не приезжал, собственным отцу с матерью было далеко ехать, а теперь опекуну совсем до него не было дела. Так что домой Стрешнев возвращался только летом. Коротая зимние праздники в лицее с такими же брошенками, как он. - Прибудут. И потрудитесь, наконец, сдерживать ваши порывы, как я вас учу. Это неприлично, - Евгений веско постучал Даню по плечу пальцем, чтобы тот опять отошел на допустимую нормами дистанцию. - Маман обещала достать билеты на декабрьскую премьеру в Большом* театре. И если будете стараться, я вас возьму с собой. Данечка отпрыгнул от наставника, скрестил руки на груди, облив его восхищенным огнем глаз: - Правда-правда?! – выдохнул. - Я буду, буду стараться! В столичном театре, самом главном в стране, Даня ни разу не был. Стимул сдерживаться был хорош. Но хватило его, как и всегда, не надолго. - Через два дня господин Мартов огласит исполнителей остальных ролей. Интересно, кто будет герцогом? Кто Обероном? А осликом? – покраснел слегка, вспоминая всю коллизию сюжета. *** Результаты собрания труппы удивили и поразили всех. Неожиданно и внезапно на роль Оберона заявился Вяземский, а герцога – Орлов. - «Я силой взял тебя, и ты склонился», - тяжело глянув на потрясенного Стрешнева, отдекламировал Сергей. - Господин Орлов, не переделывайте текст, - холодно произнес господин Мартов и недовольно покачал головой. Он бы не брал выпускников, да и они никогда не заявлялись раньше. Что руководило этими двоими, он не понимал. И отказать не мог. Оба пылали таким рвением, что и ректорат если что подключат, но получат роли. Мотивы Вяземского были очень серьезны и почти совсем не связаны с персоной его сценической «супруги». Точнее продиктованы были как раз потрясающим талантом Стрешнева, что поможет блеснуть и ему самому. По его данным на рождественский спектакль прибудет кто-то из царской фамилии, а Алексею пора уже было думать о распределении после окончания лицея. И произвести впечатление на одного из Романовых было привлекательной и зрелой идеей. С таким партнером, его точно заметят и оценят. А Орлов прицепился за компанию, не желая оставлять противника сиять одного. Как только узнал, что тот подал заявку Мартову, так принесся следом. Попутно теперь плотоядно оглядывая и Стрешнева, волей роли принужденного взаимодействовать с ним, и очень плотно. Роль же неудачливого актера, превращенного в осла, досталась Петру. Вот этому выбору Даничка был искренне рад, тут же погружаясь с другом в веселую перепалку об их «неприличных» отношениях. - Орлов, не хватай меня так! - шипел Даня. - Поиграй для разнообразия голосом, лицом, позами. Господин Мартов, у меня синяки будут! – взывал к преподавателю. - Скажите герцогу, чтобы пыл оставил для премьеры! - Стрешнев, ты что такой деревянный? Где кураж, обаяние, огонь?! - рычал в свою очередь в другой мизансцене Вяземский, злясь, что не видит того волшебного превращения блондина, цеплявшего всех в зале за душу во время спектакля. Опасаясь, что тот решил мстительно его подставить, испортить все его планы. - Вяземский, все будет, сам не сгори, - морщился Даниил. Репетиции не были местом его преображения, здесь он готовился, продумывал, искал мизансцены, подбирал тональности, привыкал к вычурности и тяжести костюма, модулировал голос, чтобы уже перед выходом на премьере, провалиться в представляемый мир и родиться там, не оставив у зрителей ни тени сомнения, что это Титания, что это Ипполита. *** Глотком свежего воздуха в этой круговерти учебы, репетиций, военных занятий стало обещанное Евгением посещение театра. Субботним днем Даниил весь в нетерпении и волнении несся по коридорам лицея к главному входу с подъездной аллеей. Выбор костюмов у него был не велик, так что он взял парадный, белый лицеистский и расцветил его шейным платком бирюзового оттенка, подчеркнувшим его глаза. Морозы стояли уже трескучие, Даня мечтал о шубе, легкой, длинной, пушистой, уютной, но пока мог позволить себе только хорошего сукна плащ, но с богатым, большим меховым воротником. Того же черного лиса была и шапка. - Стрешнев, ты куда, а репитиция?! – окликнули его резко. - Оставьте, Вяземский, я в театр! - восхищенно выдохнул, сам все еще не веря. - А вы, раз придумали дополнительную репетицию, так и учите лучше текст. По широкой дуге обогнул старшекурсника и выскочил на крыльцо. Анненков в тяжелой енотовой шубе уже был там, а на дворе их ждал фамильный извозчик, с тройкой отличных рысаков, впряженных в сани, застеленные мехами. - Садитесь, баре, под шкуры, не смерзнетесь, - приветливо позвал мужик. - Донесемся с ветерком. Евгений разворошил ворох теплых мехов, помог расположиться Даниилу, накрыл их обоих, махнул рукой: – Трогай! И сани, все ускоряя ход, унеслись от лицея в заснеженную равнину тракта до Петербурга. Снег блестел нестерпимо, взлетал и несся за копытами лошадей, скрипел под полозьями, покусывал ледяными иголками кожу. Солнце клонилось к закату. Дорога была пустынна. Даня, высунувшись из шкур, разрумянившийся, счастливый, водил головой по сторонам, торопясь все разглядеть, поверить, что вправду выехал из лицея в столицу, увидит зимний Петербург, проедется по подсвеченным улицам, окажется в театре. Весело хихикал, как сани подскакивали на неровностях торного пути, падая на княжича, поддерживающего и ловившего его сильными, надежными руками. Эта колдовская зелень, невероятная, пленяющая. Эта белизна кожи, волос, тонкость черт. Эта фонтанирующая, неудержимая, греющая, обжигающая даже, открытость. С первой встречи, с первого распахнуто-восхищенного этого взгляда, первого слова, шевельнувшего эти яркие припухлые губы, у Евгения не было спасения. Он заковывал себя все в большие щиты, наращивал броню холода, строгости, спокойствия, но пожар внутри неминуемо сжигал все бастионы. Он не мог отказаться видеть этого мальчишку, говорить с ним, помогать, подсказывать, оберегать. Хотя это было каждый раз едва выносимо, так тяжело. В какой-то момент вся его защита должна была рухнуть, это и пугало, этого и желалось. Весь пламень, весь жар, неудержимость вырвутся тогда. Он откладывал, как мог. Но вот сейчас, глядя на эти смеющиеся губы, в огромные, блестящие глаза, чувствуя в руках вертящееся тело, ощущая тяжелую, прячущую от всех поддержку шкур, пустынность холода вокруг, будто толкающую его к признанию, не выдержал. Поймав в очередной раз Даниила на подбросившем сани ухабе, Евгений навис над ним, укутывая теплом себя и мехов, прижал, как самое бесценное и долгожданное сокровище, и поцеловал. Как давно мечталось, представлялось в утренних неприличных фантазиях, тяжеливших пах. Он пил и пил его дыхание, разогревающуюся упругость губ, толкался языком в горячий рот, встречаясь там с лаской его юркого язычка. Вслушивался, впитывал ускорившееся биение сердца мальчишки, его дрожь, вибрацию горла, захлебывающегося в выборе дышать-стонать. Мало, как же этого нестерпимо мало! Страсть выжигала, стерев все вокруг: зиму, залитую вечерним солнцем равнину, скрип полозьев, окрики редких обгоняемых возничьих. Не было холода. Парило, как августовский зной. Евгений скользнул рукой меж пол пальто Даниила, дернул завязку штанов, обхватил возбужденный член, задвигался по нему ладонью со всем опытом того, кому не впервой. Даня завозился, выгнулся под ним, оторвался на мгновение от губ. - Господин Анненков… боже!.. - прерываясь на стоны, меж каждым словом. - Я кончу сейчас… а нам в театр, испорчу одежду, как же... Евгений окорачивающе шикнул, призывая отставить панику, достал большой носовой платок и продолжил рукоблудство. Не дав ни капли семени испачкать тело и костюмы. Не перестал целовать расслабившиеся губы, еще теснее сжимая, теперь ставшее еще ближе тело. Одна общая тайна на двоих. Неприличная. Бесстыдная. Даничка ладонью ответно нырнул в штаны Евгения, не ожидавшего того, попытавшегося дернуться, возмутиться, но смятенного новым поцелуем. Поцелуи, взаимное рукоблудие, французская любовь губами, большего Даня не испытывал, но в этом считал себя умельцем. Миша и еще кое-какие летние друзья, вполне могли бы засвидетельствовать это. Ни ханжество, ни манерность еще не поселились в нем. Для него это было желанным, возбуждающим, занятным, приятным действом. И с Анненковым хотелось поделиться этим, более, чем с кем-то до. Ох уж, этот скрытный и отстраненный наставник. Даня чувствовал в нем кипение страстей, настоящий и безжалостный вулкан. Но уважал его игру. По мнению Стрешнева, все люди во что-то играли, с приятными ему он готов был поиграть и в их игры. Не торопя события. Чтобы вот так, быть сметенным извержением, так долго давящим, горячего княжича. Пальцы обхватили член старшекурсника. Большой! Не чета их отроческим. Даже страхом засвербило на мгновение. Но перебилось волной возбуждения, интереса, любопытства. Сжал удобнее, задвигался, стискивая, подкручивая, концом большого пальца потирая головку. И не думалось сейчас притворяться, изображать смущение, жеманничать, хотя щеки и алели. Не важно, что подумает о нем Анненков, Данечка хочет дать ответного удовольствия тому, и познакомиться поближе. Надолго и Евгения не хватило, эти тонкие пальцы чертовски хорошо знали свое дело. Окончательно испорченный платок улетел в мерзлые сугробы вокруг дороги, а Даня вытянулся на Аненнкове, сжатый в крепких объятиях. - Хочу тебя разглядеть и гладить всего, - совершенно беззастенчиво протянул, рисуя ногтем узоры в распахнутой на груди шубе княжича. - Даниил… - строго произнес Евгений, прикрывая глаза и стискивая кулаки. - Еще одно подобное предложение, и мы не попадем в театр! - Ой, нет-нет-нет, - Даня быстро запахнул его одеяние, прижал для надежности и от искушения ладонями, замирая. Счастливо и шкодно улыбаясь, спрятал лицо в меха. *** Первый звон колоколов ознаменовал приближение столицы. Даня вынырнул опять из шкур, ловя первые мгновения встречи с нею. Солнце еще подсвечивало последними лучами маковки соборов, шпиль петропавловской иглы, отражалось в стеклах непривычно высоких, больших окон особняков знати, приличествующих более южному городу, чем такому северянину. Лед сковал все реки и каналы, но гнутые спины мостов, кружевное литье перил, рассказывали волшебную сказку замерзшей Венеции. Даниил восхищенно оглядывал колонады и статуи отделок домов, витиеватые фонарные столбы, готовящиеся зажечься в опускающейся полутьме, лавки с яркими вывесками, полосатые будки городовых, дорогие сани-экипажи, зазывающие в свои сияющие недра ресторации. Народ, разночинный, военные всех родов войск, купеческие, аристократы. Роскошь и вычурность одежд, отличность от привычного волжского духа. Солидно, камерно, иногда удивляюще, иногда пугающе, шумно, суетно. Сани и верховые носились так быстро и резво, и не сталкивались. Все будто мельтешило, круговертилось. Но Даничке это нравилось. Он вцепился в руку Евгения, привычного ко всему этому, разглядывал и запоминал, примерял на себя, пытался прочувствовать, вжиться. Желая стать частью этой вот, невероятно захватывающей жизни. Сани тем временем залихватски подлетели к кондитерской «Волф и Берандже». Витрины уже были подготовлены к Рождеству, подсвеченные, украшенные сладкими декорациями, блестящие игрушками, они привлекали разночинскую ребятню, прилипающую к стеклам и гоняемую городовым, дабы не мешали богатым господам. Дамы с кавалерами выходили из саней и закрытых экипажей, чинно проходили в сверкающие двери, встречаемые официантами в накрахмаленных манишках и зеленосуконных одеяниях. Евгений помог Даничке выйти из саней и повел в это сладкое царство, мечту каждого мальчишки. Сам уже взрослый и строгий, он знал, как поразить еще больше желанного друга. Пальто и шубу у господ принял официант, другой повел их по залу к витринам пироженных, тортов и конфет. Для окружающих гостей они виделись братьями или родственниками, мужчины одобрительно улыбались Евгению, кивали, кто-то узнавал, юные девушки заинтересованно стреляли глазками, признавая его заманчивой партией. Даничку умиленно разглядывали дамы постарше, признавая «эдаким ангелочком», оценивали благосклонно лицеистский мундир. - Выбирайте, Даниил, - Евгений улыбнулся, видя, как увлечен младший разглядыванием многоэтажных ваз с выкладками пирожных и конфет. Сам же заказал кофе для обоих. - Я не могу выбрать, - поджал губы расстроенно Даня, обегая глазами вновь и вновь все эти потрясающие богатства. Марципаны, корзиночки с фруктами и кремами, конфеты разных форм, хотелось всего и сразу. Вздохнув, наконец, он ткнул пальцем терпеливо ожидающему официанту в самое красивое на его взгляд марципановое пирожное и большую конфету с орехами и цукатами. Ревниво следя, чтобы тарелка не потерялась по пути к их столику, он присел рядом с Евгением. Тот пока ждал, листал французскую газету, кафе отличалось от прочих большим выбором свежей прессы. Даню же увлекало все вокруг. Большая елка. Украшенная яркими игрушками, цветами, конфетами, пряниками, свечами, фигурками из бумаги и тонкой ковки. Многослойные скатерти на столах, в праздничных цветах Рождества, салфетки, стеклянные подсвечники, расписанные звездами и узорами. Платья дам, костюмы кавалеров. Фарфоровая, тонкая посуда. Манеры подхватывать чашку, подносить ложечку со сладким ко рту. Голову его кружили ароматы ванили, тонких духов, мандаринов. Все соединяясь в волнующую, волшебную атмосферу. Как же он был благодарен Анненкову, что вывез его, показал все это, ухаживает так красиво и романтично. И театр еще. Даня медленно, маленький кусочек за кусочком ел пирожное. Все правила и манеры он знал в совершенстве, вот уж этого матушка не упустила. И теперь он не отличался от блестящего общества вокруг, ничем не мог посрамить вдруг княжича. - Мы опаздываем? – испуганно переспросил, заметив, как неотрывно следит Евгений за его руками, губами, ложкой. - Нет, что вы, - тот покачал головой, трезвея. Следить, как ест Даниил – завораживало. Его ли одного, знавшего уже, как вкусны эти губы, или каждого, заметившего отточенность движений, тягучую их грацию, даже со столовым прибором в пальцах? Но Даниил все же поторопился, доев сладости, допив кофе, благодарно улыбнувшись Анненкову, устроившему ему этот праздник. Княжич расплатился, и они вернулись в тепло шкур саней и пронизывающий уже мороз вечера. До театра было совсем близко, и вот он уже предстал перед Даней во всей красе, внезапно, за очередным поворотом, за углом очередного особняка. Большой был ярко подсвечен снаружи, все барельефы, колонны, украшения. Карусельная площадь перед ним собирала кареты и сани гостей, и давала временный проезд пролеткам, высаживающим народ попроще. Аристократам был открыт главный вход, с коврами даже на уличных лестницах, многорожковыми канделябрами, лакеями в париках и теплых плащах, отороченных мехом. Дорогих гостей встречали, направляли, напоминали название премьеры, исполнителей. Зрители 2 и 3 яруса, толпились у боковых ходов, толкались, торопились в тепло нутра театра, шумели, делились сами новостями и сплетнями. Сани Анненкова прибыли к главному входу, юношей встретили, все рассказали по пути к стеклянным дверям, там уже лакеи в ливреях перехватили их и препроводили дальше к ложе. По мраморным лестницам, украшенным вазонами, статуями, литыми подсвечниками, к своим местам чинно и неторопливо поднимались вельможи. Даже молодежь вела себя сдержанно, даже веселые обычно гусары и служивые. Почти, как на балу. Семьи демонстрировали манеры отпрысков, солидность, богатство, положение. Строго, по светскому протоколу, известному всем. Даня собрано подтянулся, не цепляясь более за руку старшего. Осанка, плечи и голова чуть назад, подчеркнуть стать, породу. Разделись они от шубы и пальто уже в крохотной комнатке перед входом в саму ложу. Дверь распахнулась и впустила Даниила в столь долгожданный сказочный мир. Здесь горело и сияло все – подсветка лож, партера, бельетажа, сцены. Огоньки преломлялись в драгоценных парюрах дам, расшитости камнями и золотыми-серебрянными нитями платьев, жилетов, платков, сюртуков. Даже чернота входящих в моду фраков не могла пока притушить это алчное буйство. Занавес был выткан не менее ярко и богато. Позолота украшала борта лож. Огромная хрустальная люстра завершала эту вакханалию роскоши. Поражая и сражая наповал. Данечка любовался всем вокруг, усаженный Евгением в кресло первого ряда. Сам Анненков устроился за его спиной на втором, остальные три кресла заняли его дальние родственники, пожилой сановник с супругой и юной дочерью. Евгений представил всех всем, обменялся парой светских ничего не значащих фраз, иронично поулыбался интересу матери девицы на выданье графом Стрешневым. Его особе тут ничего не угрожало, а вот Даничку уже принялись рассматривать, как вариант. Юный лицеист был вежлив, изысканно галантен, произвел впечатление на новых знакомых, но ловко уклонился от долгих разговоров, вернувшись к созерцанию театра и зрителей. Так много впечатлений, картинок, мыслей, воодушевления, предчувствий. Это захлестывало Даню, заставляя забыть пока о всякой неловкости произошедшего между ним и Анненковым в санях. А думы самого Евгения витали сейчас отнюдь не вокруг спектакля или знакомых лицах в партере и других ложах, а вокруг белокурой головы, вертевшейся во все стороны перед ним, мечтания собирались в ожидании, когда погасят свет, и он сможет коснуться опять желанного тела, хоть коротко и невинно, но почувствовать. Он – его! Даня ощущал некое нетерпение и напряжение зала, ложи заполнялись, партер бурлил взбудораженно, в самой большой ложе появлялись и исчезали офицеры, придворные чины. И только когда оркестр от неслаженного подготовительного разыгрывания, вдруг торжественно и чисто грянул «Боже царя храни», прояснилось. На премьеру пожаловал Государь. Все поднялись, почтительно, безмолвно, а Даниил вытянулся во фрунт, замер белоснежной статуэткой, поедая глазами царскую ложу. Он увидит царя! Так близко! Рядом! Сердце колотилось где-то в горле, дышалось с трудом. Он никогда Государя еще не видел живьем. Не был в одном помещении. Восторг зажигал глаза. Может, этот экстатический, сродни мистическому, порыв и показался бы кому-то смешным. Но Даня не мог справиться с собой, считал его истинно правильным. Вышедший на балкон, с достоинством кивнувший всем Государь, спокойно опустившийся в свое кресло и вернувшийся к разговору с кем-то из сопровождающих его, показался юноше настоящим, сияющим небожителем, Архангелом во плоти. Полным всех мыслимых достоинств. Недосягаемым и совершенным. Все в театре уже садились, а Даня стоял и стоял, прикованный взглядом, светясь воодушевлением. Хорошо, что начал гаснуть свет, стирая образ Государя, заиграла увертюра к спектаклю, касание Евгения вернуло его в чувство и он присел. Слишком юн, порывист, впечатлителен. Никто бы его не осудил за такую реакцию. Если бы не темнота царской ложи, он продолжал бы возвращаться туда взглядом, пытаясь разглядеть, насмотреться, запомнить образ Императора. Сорокалетний Александр и в правду был впечатляющ. Высокий, очень крепкий мужчина, наполненный весомой и ощущаемой всеми силой. Увядание еще не коснулось его, он блистал в полном расцвете зрелой мужской красоты. Жесткий, проницательный, умный, хваткий, уверенный. Двадцать лет правящий уже Российской Империей и готовый продолжать вести ее железной рукой к процветанию. Любитель и ценитель прекрасных дам, галантный и обходительный, добивающийся своего всегда, без всякого принуждения и насилия. Так же легко меняющий пассий, заботясь об оставленных, подарив о себе хорошую память и некие очень ценные для каждой дары. Отец двоих сыновей и троих дочерей. Пусть не верный, но заботливый супруг. Мудрый родитель для царевичей, любящий для царевен. Цесаревич Николай уже женился, Государь ждал внука. Великий князь Константин только пересек рубеж совершеннолетия, закончив домашнее образование и полгода проездив заграницей, принимаемый иностранными Правителями и их дворами. Дочери еще были юны, 13, 9 и 5 лет. Восторженного юнца из одной из соседних лож Император даже не заметил, привычно принимая поклонение и почтение окружающих. А вот великий князь сразу выцепил взглядом белоснежную фигурку, долго разглядывал ее, пока не поднялся занавес, после обратился к адъютанту: - Поль, а кто у нас в той ложе? - Ваше высочество, это молодой княжич Анненков, Евгений. Рядом граф Рюмин с супругой и дочерью, Анастасией. Девица на выданье. Представлена на первом балу уже была, - с готовностью ответил шепотом, чтобы не тревожить остальных в ложе, офицер. - А блондинистый лицеист? – не получив главного ответа, недовольно поторопил Константин. Адъютант вгляделся еще раз в ложу: - Не могу сказать, Ваше высочество. - Так узнайте, Поль, - выразил свой интерес великий князь, отправляя его из ложи, не терпя промедления. Вернулся адъютант только к середине первого акта. Константин тем временем перемежал внимание между действом спектакля и привлекающей его ложей. В отличие от царской, погруженной во мрак, она была ближе к сцене, от того и подсвечена. Ему прекрасно был различим профиль блондина, увлеченно следящего за перипетиями сюжета. Свои склонности Константин уже определил и полностью принял. В отличие от отца и старшего брата, поклонников прекрасных дам, его привлекали юноши, мужчины, пока не понятым им образом, вдруг, впечатлявшие его чем-то и заставляющие желать их. Этот выбор принуждал к определенной деликатности, осторожности и содействию тайной службы. Придворные, может, и догадывались о чем-то, но ни слуха, ни сплетни не просачивалось. По этому поводу год назад великий князь имел серьезный и содержательный разговор с Бенкендорфом. Менять свои пристрастия Константин не собирался, так что верному защитнику царствующего рода пришлось брать на себя дополнительные заботы. Неизвестный лицеист с горячечным, истовым восторгом глядевший на его отца, разом завладел вниманием великого князя. Пыл юности, точеные черты лица, белоснежность формы и волос, их густая, вьющаяся длина, зацепили душу. А считающее себя уже опытным, но не пресытившимся до цинизма, сознание нашло достаточно ценностей в юноше, подтверждающих желание заняться им. Он казался теперь самым красивым из всех виденных людей, самым живым, интересным, возбуждающим. Разглядываемый издалека, уже обрел достаточно привлекательных черт и форм. - Граф Даниил Стрешнев, лицеист первого года второго курса, - прошептал обстоятельно всю собранную информацию адъютант, - из приволжских помещиков. Сирота. Опекун дядька – картежник и мот. Великий князь равнодушно кивнул, не проявляя больше интереса к персоне вопросами, а в начале антракта обратился к отцу: - Ваше величество, я вижу тут лицеистов в театре, господин Анненков, кажется, с приятелем. Вы не желали бы поговорить с ними? Попечительский совет доносит одно, а как дела обстоят на самом деле узнать-то можно только у учеников. Государь кивнул, соглашаясь, поощрительно одарив сына довольным взглядом. Умно. Молодец. Адъютант побежал в ложу, пригласить счастливчиков на высочайшую аудиенцию. Хорошо, что они не вышли сразу в театральный холл. Евгений хотел показать Даниилу убранство этих зал, угостить шампанским и шоколадом. Но строгий, вошедший слуга Государя, церемонно передал им повеление прибыть в царскую ложу. Анненков спокойно кивнул, его родители были приближены Императором, так что впечатление на него это не производило. А вот, что Рюмины всей семьей, что Даниил, восторженно всколыхнулись. Стрешнев вообще побледнел, затем заалел от волнения, растерянно глянул на Евгения, следом вскочил, захлебнулся горячей волной, пробежавшей по всему телу. И только успокаивающе, покровительственное рукопожатие Анненкова, стиснувшего его ладонь на мгновение, вернули самообладание. Государь их позвал! Он будет говорить с ними! Как такое могло произойти? Как не опозориться? Собраться! Рюмины поддерживающе и чуть завистливо проводили их улыбками, окончательно вернув Даню в реальность. Пара минут до царской ложи, под перекрестием достаточно большого количества взглядов, стала настоящим театральным выходом для Даниила. Он шел совершенно безмятежно, будто не впервые, гордо держа осанку, вскинув голову, тонко-расслабленно улыбаясь, чуть отстав от княжича, пропуская его вперед, подчеркивая его значимость. Идеально! И никому не заметно, что сердце удушающе колотится чуть ли не в горле. Синхронно поклонившись, будто репетировали раньше, юноши приветствовали Государя, оказываясь под его внимательным взглядом и несколькими минутами расспросов. Про учебу, лицеистскую жизнь. Анненков отвечал коротко, но обстоятельно. Описывая их занятия, распорядок, отношение учителей, условия, новости и события лицеистской жизни. - О, и наставничество ввели, - отметил Государь, - как и в Кадетском. Это очень полезно и для старшего, и младшего. Ответственность и пример. Даня молчал, веско кивая иногда на слова Евгения, подтверждая. Дисциплинированно, сдержанно. Внутри же у него все пело: он деликатно разглядывал Государя, слушал его голос, ловил взгляд, изучал мимику, наряд, движения. Это все с ним наяву! Пусть Император и ведет разговор с Анненковым, но и он тут. Дышит с ними одним воздухом, изредка удостаивается скользящего взгляда. Восторг! - А вы, господин Стрешнев, чем увлекаетесь в лицее? – ему все же Государь адресовал один вопрос. Ради протокола, уже собираясь закончить эту короткую аудиенцию. - Я? – Даня сглотнул, но взял себя в руки и, обаятельно улыбнувшись, расцвел в увлеченном ответе: - В свободное от учебы время я пел в церковном хоре, а теперь играю в театре, господин Мартов, профессор литературы и словесности наш руководитель. Этот лучик, этот бархатный голос, очень хорошо поставленный и наполненный чувством, оживил и скучающего Государя, для которого эта беседа была все же более докукой, а не интересом в данный момент. - И что же вы ставите сейчас? – поинтересовался. - «Сон в летнюю ночь», господина Шекспира, - гордо произнес Даниил, вскинув сияющий взгляд на Императора. - Интересный выбор, - покачал головой Александр. - И кого же вы там играете? - Титанию и Ипполиту, - выдохнул, смутившись, все же роли женские, засмеют еще. Государь действительно улыбнулся. - Ох, ох, сочувствую, - решив, что ученик, как самый юный и миленький на внешность был принужден к этому выбору, утешил, поддержал. - Надеюсь, у вас получатся эти сложные роли. Желаю успеха с премьерой, от нас будет кто-то обязательно. Глянул на великого князя и дежурно еще раз улыбнулся обоим юношам, указывая, что время их истекло. Анненков знал этот момент, потому произнес приличествующие благодарности, поклонился, Даня понятливо повторил все, и они вышли из ложи. Константин, с самого начала подавшись в тень, сидел там, разглядывая и слушая лицеистов, не вмешиваясь. Находя все больше и больше привлекательного в этом Стрешневе. Оценив фигуру, тонкокостную, еще юную, но вполне оформившуюся. Длинные, стройные ноги, выраженную талию, широкие плечи, изящные запястья и пальцы. Вблизи рассмотрев припухлую, будто нацелованную яркость губ, различимую в свете зелень глаз, резанность скул. А когда эта очаровательная куколка ожила, вдруг внезапно засияв, заговорив, вспыхнув живостью и открытой смелостью, утвердился окончательно в своей симпатии. Этот голос хотелось слышать обращенным к себе, ощущать это внимание на себе. Так что, кто поедет в лицей на спектакль Константин уже решил, взглядом провожая спины уходивших. *** - Готовишься? – в маленькую комнатку у сцены, приспособленную под гримерную и костюмерную, влетел взъерошенный Петр. У Даниила был самый сложный и вычурный образ, осложненный еще и тем, что нужно было быстро изменить его с Ипполиты на Титанию, потом обратно. Все действия были продуманны Даней с Мартовым и старичком костюмером. Но начинать превращение в образ Стрешневу приходилось раньше всех. Уже после завтрака он прошел сюда, и тут последний раз на нем подшивали, закалывали одеяния, а самое главное сооружали прическу. Для Ипполиты его белокурые локоны подняли в высокий хвост, а вот для королевы фей нужно было быстро закрепить и соорудить настоящую корону из цветов, перьев и прозрачной тафты. Помогал Данечке Платов, весь в старании, тщании и ажиотации. На заход Петра Даниил лишь скосил глаза, не шевелясь. Поджал губы, наблюдая, что соактер еще не одевается, счастливчик. Хотя у друга образ тоже был не простой. Превратить его в ослика так же было интересной и бросающей вызов Мартову и костюмеру задачей. - Ты что, не знаешь? Похоже, все сорвалось! – огорошил Петр, падая на свободный стул рядом с зеркалом, шипя и подскакивая, наткнувшись там в ворохе тканей на подушечку с булавками. Миша картинно закатил глаза, покачал головой неодобрительно и продолжил помогать куаферу с волосами Дани. - Вяземский инфлюэнцию подхватил, голоса вообще нет, хрипит, кашляет, нос распух! – выдал на одном выдохе. - Мартов сейчас мечется с лекарем, решают что-то. Это провал, господа! Родители уже съезжаются. Мы столько репетировали! Даня приоткрыл глаза под наносимым блеском и манерно протянул: - Петруша, оставь. Мартов бы уже сказал нам. У него, наверняка, есть запасной вариант. Не паникуй. Лучше готовься, я буду соблазнять тебя, - протянул бархатным, горловым, томным голосом, - ты не сможешь сопротивляться обаянию королевы фей, ослик мой. - Да я!.. Да ты!.. Да сам ты!.. - весело запыхтел Петя. - Дурак! Вылетел из гримерки за свежими новостями. Даниил прикрыл глаза. Ничто не должно было отвлекать его. Он медленно тонул в образах. Сживался с ними. Преображался. Не видел уже стен лицея, просыпался на старинных берегах, в зачарованном лесу, среди сказочных подданых, фавнов, фей, дриад, ведьм. Как там колдовал Мартов, что решал в последние моменты, его это не волновало. Подготовку никто не останавливал, значит, выход был найден. *** Лицеисты уже были готовы к ролям Стрешнева, а вот родители и приглашенные гости, точно нет. Когда на сцене появилась Ипполита, большинство решило, что лицей пригласил кого-то из Пансиона благородных девиц. Орлов лишь на несколько мгновений опешил, но ведь этого он и хотел, ожидал. Роль полилась живо, легко. С такой «партнершей» кураж, самоуверенность, жаркое желание проснулись и вдохновили. Жаль, краткий был эпизод, но зрители прочувствовали истинную смесь чувств плененной, но влюбившейся, пленителя, но склонившегося. Коллизия юных влюбленных, спутанные чувства, комедийные диалоги мастеровых, решивших стать актерами и заработать на свадьбе герцога, вызывали аплодисменты, смех, зал успокоился. Но вот явление Титании в зачарованном лесу оказалось новым откровением. Костюм удался - волшебный, на грани приличий, вычурный, поражающий. Истинная королева фей. Существо, пред чарами которого не устоять. Никому. Каждое движение тянуло за собой, манило, захватывало взгляд. Голос завораживал, лился со сцены, забирая в плен. Не человек. Гибкое тело, едва прикрытое прозрачностью тафты, неприлично угадывалось и приковывало все взгляды. Цветочная гирлянда мешала угадать пол актера. А длина волос с короной, шиньонными прядями, переливающимися бусинами, перышками, убеждала - это Магия. Волшебное создание. Первые слова королевы, представление, жалоба, обида, гнев. И все замерло в длинном мгновении, когда вышел Оберон. Костюм короля был куда проще. Фактура и красота развитого юношеского тела почти не скрывалась ничем, на римский манер. Сложение бога. Анненков?!. Даниил голодно сглотнул, и дальше действо заиграло ослепительными красками. Такого накала, истинности чувств, жара, остроты противостояния, вызова, ревности, интриги, эта сцена еще не испытывала. Зал молчал, замерев, наблюдая, будто подглядывая за настоящей интимностью. Соблазнение несчастного ослика прошло еще более скандальным манером. До смущения некоторых дам. Но также ни на мгновение не дало оторваться ничьим глазам. Смешная сцена оказалась неприлично завораживающей. Затронувшей чем-то каждого. Стыдом, гневом, завистью, но главное – полной верой, что все происходящее правда. Оберона готовы были проклясть, если бы не его боль, раскаяние, осознание глубины чувств. Занавес опустился, а зал некоторое время еще молчал, а потом взорвался аплодисментами. Заговорили разом, зашумели, вызывая актеров, крича «Браво!». Лицеисты выходили и кланялись, уходили, их звали снова и снова. Стрешнева в костюме Титании за руку с Обероном держали дольше всех. Опознать студента никто не мог, так что чествовали даму из дружественного учебного заведения. Но в эйфории Даниилу это было не важно, куда сильнее его сейчас возбуждало и топило в счастье ощущение крепкой ладони Анненкова, его тепло, желание к нему. Опущенный наконец занавес, шумно покидавшие зал гости, а юноши заперлись в гримерке Даниила, целуясь, как сумасшедшие. После поездки в театр, где даже на обратном пути Стрешнев, уставший от впечатлений и потрясений, просто лежал в тепле шкур на груди Евгения, а тот не беспокоил его неприличностями, они питались только редкими и короткими поцелуями и объятиями. Анненков возвратился в образ строгого и сдержанного наставника, а Даниил был слишком занят репетициями. Казалось, тот накал чувств остался только сном. Что Евгений тайно учит роль Оберона, Даня и предположить не мог, но это спасло спектакль. - Ты опять меня спас! – шептал между жаркими поцелуями, извиваясь под старшекурсником на диване, засыпанном тканями, костюмами, частями грима. Сыгранная сейчас перед всеми страсть жаждала ворваться в реальность, не желая больше ждать места и времени. Губы горели и ныли от силы, терзавшей их. Не останавливаться! В дверь постучали. - Евгений, сынок! – раздался густой, низкий голос, ему вторил приятный женский с легким восточным акцентом. - Ааах! - Даниил скатился с Анненкова, сбежав за ширму, там избавляясь от сложности костюма, пока тот, с раздраженным вздохом, поднялся и пошел открывать. Сразу комната наполнилась шумом и суетой. - Как же ты нам не сказал! Это было потрясающе! Ты просто талант! Это же такой накал чувств был! – восхищалась мать Евгения, обнимая его, разглядывая. Отмечая растрепанность, улыбаясь заговорщицки. - А кто была твоя партнерша? Никогда лицей раньше не приглашал со стороны. Мартов молодец! – веско вторил ей отец, с интересом разглядывая гримерку. - Господа Анненковы? – Даниил, разобравший прическу на голове и поменявший прозрачность одежд Титании на более приличный длинный восточный халат, вышел из-за ширмы. - Ооой, так вы мальчик! – всплеснула руками потрясенно княгиня. - Это просто невероятно! Вы произвели фурор! Вы так играли! - Благодарю, мадам. Граф Даниил Стрешнев, - представился, галантно поцеловал ей руку и польщенно, обаятельно улыбнулся. - Если бы не господин Анненков, то ничего бы сегодня не состоялось! Он настоящий герой! Исполнитель роли Оберона заболел, а Евгений смог его заменить, просто потрясающе. Даже не представляю, как нам всем его благодарить! Князь Анненков внимательно оглядел юношу, пожимая ему руку, и неожиданно лукаво подмигнул сыну. Одобряя. Евгений строго и холодно поджал губы на легкомыслие отца и церемонно попросил: - Ваши сиятельства, нам надо переодеться и грим смыть, дайте нам несколько минут. И мы присоединимся к вам в общей зале. - Хорошо, хорошо, - разулыбались оба родителя и под руку покинули гримерку. Пока дверь не закрылась вновь, адъютант в дворцовой форме протиснулся, положив на трюмо огромный букет цветов: - Графу Стрешневу, - церемонно протянул, щелкнул каблуками и вышел тоже. Про него тут же забыли. Великий князь, прибывший на премьеру, так и просидел, прикованный к сцене вниманием весь спектакль. Не шевелясь. Не отвлекаясь. Он не ожидал от ученической постановки многого. Хотел лишь еще раз посмотреть на блондина, проверить свой интерес. А тут на него нахлынула волна такого накала чувств, соблазнения, искушения, что могла и утопить. Константин только считал, что опытен, но с подобным человеком он встречался впервые. Без защиты. Без пресыщенности и цинизма, что приходит с годами. - Как спектакль, Константин? – поинтересовался за вечерней трапезой Государь. От него не укрылось некое смятение чувств сына, озадаченность, потрясенная задумчивость. - Это было невероятно, - тон царевича Александра заинтриговал. - Вы позволили бы, ваше величество, представить лицеистам пьесу во дворце? Государь соизволил. *Большой театр в Санкт-Петербурге. "В Петербурге тоже когда-то был свой Большой театр. Он открылся 5 октября 1783 года на Карусельной площади, впоследствии переименованной в Театральную. Построенный по проекту итальянского архитектора Антонио Ринальди Большой каменный театр был выполнен в стиле классицизма и на фоне невысоких соседних зданий выделялся своим величием" (с История РФ)