Похождения бедового графа

Те же шесть лет назад Даниил читал пришедшее утренней лицейской почтой письмо дядюшки-опекуна. Тот, как всегда изящно и витиевато - это он умел, - поздравлял его, желал всех благ, ободрял, напоминал о долге и чести рода и уведомлял, что никак не может принять его на праздники в поместье. Впрочем, ничего нового, Даниил не первые зимние каникулы проводил в лицее. Огорчало это его или оставляло равнодушным? Вошедший в комнату младшекурсников Анненков по лицу не мог прочесть. Даня скомкал письмо и бросил в парящую жаром печку. С улыбкой обернулся к наставнику. - Собираетесь уже? Мои наилучшие и наитеплейшие поздравления их сиятельствам. Ваши родители потрясающие, - шагнул к Евгению и, пользуясь отсутствием соседей, прижался к нему, укладывая голову на грудь. Обидно и грустно. Он всегда завидовал соученикам, этими предпраздничными зимними утрами, разъезжавшимся из лицея. Встречать Рождество и Новый год дома, с родными. Совместные посиделки, трапезы, походы на службу в церковь, поездки на ярмарки и балы к соседям. Наряженные комнаты, подарки, аромат блюд, приготавливаемых именно в эти дни. Его воспоминания об этом были из долицеистских времен и несли сладкую, теплую, бередящую грусть. Живые родители, мамины руки, запах ванили, елки, жареного гуся в яблоках. Яркие обертки подарков. Пряники и конфеты на ветвях рождественского дерева. Катания на санях до деревень и городков, где крепостные их поздравляли и почтительно приветствовали, одаряя барчука то леденцом, то яблоком в карамели. Карусели на рыночной площади. Столбы с привлекательными призами, куда лезла молодежь. Веселье, шутки, прибаутки, хохот. Переливы гармони и балалайки. Ледяные горки и снежные крепости. Горячий, ароматный кипрейный чай из самоваров, согреться на морозе, и связки свежих баранок, блюдца с ягодными варениями. Он так любил и ждал все это. Раньше. - Князь и княгиня были бы рады, если бы вы, граф, согласились встретить эти праздники с нами, в нашем имении, - церемонно произнес Анненков, не понимая или делая вид, что даже не представляет, какую бурю эмоций могут вызвать эти слова. - С руководством лицея они договорятся, мы теперь просто герои. Улыбнулся, по дрожи тела в руках догадываясь об ответе. - Правда-правда? – Даня оторвал голову от его груди, глядя вверх, в глаза, засиявшим взглядом. - Я вас не стесню? Это будет удобно? Он готов был задавать миллионы вопросов, благодарить, ликовать, требовать ответа. Когда собираться? Что брать? Куда они смогут заехать за милым подарком для княгини? Надо ли писать что-то воспитателю? Смущаться и краснеть, сообразив сколько времени у них будет с Евгением на двоих. Наедине, без присмотра. А спать они тоже будут в одной комнате? Но поток был резко прерван нервно стукнувшим в дверь и вошедшим, отирая лоб большим платком, господином Мартовым. - Юноши, слава богу, вы еще не уехали, - пропыхтел он, все еще в бледности и потрясении. - Никуда не собирайтесь! Уф, - выдохнул Мартов, - Морозова, ослика нашего, я поймал и задержал. Остальные на месте. Государь повелел представить в Зимнем наш спектакль, завтра. Как раз накануне Рождественской ассамблеи. Думаю, не надо объяснять вам, насколько это почетно, ответственно и важно для лицея. Приостановил готовые сорваться возражения у Евгения, о намеченном уже отъезде в имение и представленным родными нарочным. - Нет-нет-нет, господин Анненков. Ваши родители, уверен, отменили бы все. Это же такая честь! Никогда еще подобного не было! Видно, на Великого князя постановка произвела впечатление. Собраться! Прошу Вас, Евгений, еще раз принять на себя роль Оберона. Вяземский так и не выздоровел, хрипит, сипит. Нам нельзя ударить в грязь лицом! Даня от известия полыхнул лицом еще более. Не зная уже, что и выбрать, что восхитительнее и больше прельщает его: погостить у Анненковых или играть в Зимнем. Ах, если бы возможно стало и то, и другое! От того он так моляще глядел сейчас в лицо Евгения. Мог ли тот настоять и быть жестоким? Нет. Только поджать губы, согласно кланяясь Мартову и провожая взглядом его уход. Не хотелось думать, но неприятно мнилось, что же могло так привлечь Великого князя в обычной ученической постановке. Играть в императорском дворце, это не то же самое, чем перед снисходительными и любящими родителями. Там умиление, поддержка, готовность закрыть на что-то не очень удачное глаза, не заметить. Тут же – искушенный, циничный интерес, жажда зрелищ, эмоций, выводы и наблюдения для будущих интриг, любимцы, предвзятость и порочное внимание. Лицеисты победили первоначальный скептицизм, щедро даря с камерной сцены огонь чувств, страсть, нерастраченный пока жар сердец. Дамы навострили лорнеты на юные тела, Анненков вызывал наибольший ажиотаж в своей стати, почти не прикрытой одеждами. Король эльфов – его метания, накал желаний, месть, раскаяние, любовь, – завоевывали фантазии дворцовых кокоток. Шокирующая и скандальная, извращенная - а ведь тут все в зале знали, что актер - мальчик, - красота Титании, каждый ее жест, тягучий шелест голоса, обволакивающая чувственность и распутность, вычурность костюма, заволакивали глаза многих масляной поволокой. Бесстыдство. Порок. Так неприлично. Так влекуще. Ценителей и знатоков возвращая во времена «Глобуса», живого еще хулигана поэта–драматурга. Последние слова, последняя пауза действа. Государь неторопливо пару раз приложил ладонь к ладони, запуская шквал аплодисментов. Понравилось? Одобрил? Даниил, до сего момента отрешившийся от волнения лицезрения первого ряда членов царской семьи, здесь и вспыхнул, и оробел. Краснея и пылая под гримом. Незаметно для всех. А навалившуюся скованность его легко маскировали перевозбужденные, польщенные свалившимся вниманием, друзья, выводя и выводя из-за кулис кланяться, к не желавшим их отпускать зрителям. Рассматривавшим юношей, желающим угадать истинность форм и внешностей под богатством костюмов. Спектакль начался не по расписанию, с опозданием, долго их держали придворные, чествуя, время приближалось к полуночи. Родители большинства актеров заждались их в присутственной приемной дворца и разобрали по домам. А вот некоторым было уже поздно возвращаться в лицей. И по гостиницам несовершеннолетних отпускать было негоже. Императорским позволением их разместили в пажеской части Зимнего, переночевать. Даже вечерней и утренней трапезой пообещав обеспечить. Анненкова, чьи родители прибывали только к завтрашней ассамблее, Стрешнева, поступившего на эти дни под их опеку, и еще пару юношей, сходных ситуаций. - Евгений, Евгений! - задержавшись лишь на короткие минуты в предоставленной комнате, бросить вещи и умыть лицо, Даниил вцепился в руку своего строгого наставника и потащил его за собой в переплетения коридоров служебной части дворца. Той дорогой, что их вели сюда из театра, запомнив все. Целеустремленно, туда, к тому что, заметив, захотел со всем пылом подростка. У искомой двери уже парадной части Зимнего, охраняемой, тяжелой, богато инкрустированной ценными породами и золотом, остановился, принимаясь уговаривать офицера пропустить их. Используя все приемы, что успел отточить на приятелях, наставниках, родителях, знакомых. Заставляя серьезного Евгения и злиться, и смущаться, и негодовать на его манеры, но с манией кота, жаждущего добиться своего, продолжая заходить то так, то эдак, приводя миллионы аргументов, безбожно льстя, очаровывая, давя на жалость, близость праздника, их успех, обещая ничего не трогать, только глянуть, под бдительным оком офицера. Упираясь в стенку гранитного «Не положено», но не собираясь сдаваться, хоть до утра. Великий князь, случайно появившийся за их спинами в конце коридора, приложил палец к губам, требуя, чтобы охрана не реагировала на него, и несколько минут наслаждался этим спектаклем. После повелительно махнул рукой, чтобы их пропустили, и пошел своим путем. Офицер сделал вид, что сдался, ради великого праздника, принял мольбы, распахнул перед юношами дверь в святую святых даничкиных детских мечтаний. Парадный бальный зал Зимнего, уже подготовленный к Рождественской ассамблее, с главной Имперской елкой. Огромное помещение было погружено в полумрак, едва разгоняемый несколькими светильниками и проникающими извне, в огромные окна, огнями с улицы. Но вся обстановка была от того различима еще более волшебно и мистически, чем освети ее день. Длинные столы, сервированные фарфором и хрусталем, высокими, вычурными подсвечниками и фигурками. Ряды стульев в чехлах с бантами украшений. Но Даню влекло дальше, в открытую бальную зону с замершей посредине гигантской, пушистой, красавицей елью, до самого потолка. Смолисто пахнущую на весь зал, таинственно шелестящую, пошевеливающую ветвями в легком сквозняке, мелодично позвякивающую игрушками и гирляндами. Посверкивающую в перекрестие огоньков фонариками, стеклянными бочками шаров, серебринками и золотинками оберток пряников и конфет. По низу прикрытую изображающими снег белоснежными шкурами, с горой блестящих коробок подарков на них. Даниил, прижимая руки к груди, где бешено, душаще сладко билось сердце, стискивая горло восхищением и детской верой в чудо, медленно приблизился и пошел вокруг ели. Все разглядывая, все запоминая, ничего не пропуская, представляя, как это будет сиять завтра. Как соберутся гости, будут звенеть фужерами, поздравляя друг друга, славя Государя, восхищаясь убранством, танцуя. Вот здесь, по тому же кругу, что он нарезал сейчас вокруг дерева. Это будет так головокружительно! Даня прикрыл глаза и, будто ведя в руках невидимую партнершу, закружился в вальсе на натертом до зеркального блеска паркете, по светлым квадратам, расчерченным лунным светом из окон. Несколько па в одиночестве, а потом скользнул к Евгению, укладывая ладони ему на плечо и обшлаг рукава, дернул и потянул в танце круг за кругом вокруг ели. Сначала нарочито и тяжело, а потом своей легкостью и воодушевлением вовлекая Анненкова и летя той волшебной, завораживающей соединенностью, что пленяла зрителей в их игре на сцене. Несколько минут забытья, растворенности в этом сладостном полете, пронзительной остроты чувств, хриплого вздоха-выдоха, и Даня остановился, смущенно опустив глаза, делая шаг назад от Евгения, торопливо следуя к выходу. Благодаря офицера, покидая эту чудесную залу, сохраняя ее в сердце навсегда. Возвращаясь в отведенную им комнату, где ждал ужин. Так и не узнав, не заметив, замершего на узком балкончике для оркестра над залой Великого князя. Жадно следившего за тонкой фигуркой внизу, пившего, захлебываясь, эту легкость, непосредственность, фонтанирующую открытость и трогательность. Не раздражаясь детской неуместностью, а пьянея почище, чем пузыристыми глотками золотой Клико. - Ах, Евгений! Это самое лучшее Рождество в моей жизни, и все благодаря вам! - Даниил устроился на широком подоконнике в пажеской галерее Зимнего, глядя в отогретый от морозного узора кругляшок в окне, на Неву. Дворец спал, а вот припозднившиеся горожане, в предвкушении праздников, продолжали гулять по замерзшей воде, набережным, нарезать коньками круги на расчищенном катке, пить горячий сбитень в не закрывшихся еще будочках, красиво разукрашенных лапником, лентами, фонариками, блестящими фигурками. Мастеровые торопливо досооружали помосты для шутих и фейверков к ассамблее. Телеги подвозили последние материалы и снедь к гуляниям. Даня благодарно потянулся рукой назад, к стоящему рядом с подоконником у его бока Анненкову, любующемуся то ли тем же видом на улице, то ли им, запуская пальцы в густые, тяжелые волосы, путаясь и мягко пожимая их шелковистость. Откинул голову, прикрыв глаза, подставляя губы под поцелуй. Долгий, глубокий, обстоятельный, многообещающий, но не требующий прямо сейчас. Вздохнул, бархатисто нежно промурчав горлом. Тепло разлилось по телу. Но не решившись, выбрав взамен неистовости страсти мягкость неги, Даня вернулся к видам за окном. Продолжая шевелить волосы Евгения, этой лаской деля с ним счастливые минуты. Нарядные барышни с кавалерами в мундирах или сюртуках под плащами, смеясь, катали с ними по льду бесконечные танцы. Таинственно подсвечивались бойницы Петропавловской крепости, обходами ли стражников или лучинами заключенных. Нервно полыхали на ветру пламенем Ростральные колонны. Вмерзшие в Неву корабли бередили душу романтикой дальних странствий. Лучший праздник. Даня не хотел спать. Желал длить и длить эти тягучие, наполненные таким умиротворением, верой, надеждой в будущее мгновения. Тяжелые руки Анненкова, обнявшие плечи, дарили уверенность, доверие, надежность. В этих желанных оковах покойно и правильно уплывалось в грезы и отдохновение от усталости суматошного, чересчур переполненного впечатлениями дня. Если ничто завтра не испортит их планы с Евгением, то - Даня замер предвкушающе сердцем и сильнее вжался в его объятия, - он в Рождественскую, волшебную ночь, решится и позволит им куда больше, чем они обменивались до. По-настоящему. По-взрослому. Полыхнул смущением сам от своих мыслей и решимостей. *** Жарко, как же нестерпимо жарко и душно. Изразцовые печи в Зимнем топили, не жалея дров. Чтоб ни морозинки не проникло в покои из-за разрисованных снежными узорами окон и стен. Великий князь ворочался на перине, под пуховой мягкостью одеял. Жар прогонял сон. А может, дело не в парящих трубах, а в белокурых локонах и затуманенных ведьминским искушением зеленых очах? Разлете тончайших шелков, муара и кружев, прятавших тонкое тело так небрежно, что оно угадывалось в каждом движении? Перьях, бусинах, вспышках граней самоцветов, влекущих глаз, пленяющих, лишающих воли? Только смотреть! И слушать. Внимать отравляющему бархату. Кутаться в вязь слов. Терять всякую связь с реальностью. Изысканно, бесстыдно, неожидаемо. Не придя в себя с лицеистской премьеры, вновь безжалостно топиться в омуте новой встречи с королевой фей. Невозможной Титанией. Этим хрупким лицеистом! Мальчишкой будто. Хоть разница меж ними не так и велика. Но в их года она бывает бездной. Почему он не учился в таком заведении? Не встречался в классах с толпой соучеников? Не делил с ними тяготы уроков, но и радости общения? Вот таких вот спектаклей, встреч, проказ? Пусть даже не спал в одной комнате с несколькими друзьями, но все остальное время был вместе. Он бы мог, да, как этот Анненков, ездить с друзьями в театр, встречаться постоянно в коридорах, и вот так, прижимать к себе легкое, грациозное тело в танце. Он хотел кружиться там, возле рождественской ели, в полумраке ночи и тишине. Эти глаза должны смотреть в его, вызывающе или смущенно, опускаться, распахиваться, трепетать ресницами. Ночь не принесла отдохновения. Краткие мгновения сновидения уводили в волшебные леса, где он пытался, но не мог догнать ускользающего, дразнящегося, но такого манящего эльфа. Духота доводила до исступления. Заглянувшее в окна утро погнало его на воздух. Одевшись и накинув теплую шинель, Константин вышел в маленький дворцовый сад. Глотнуть морозной свежести, охладить голову и мысли. Мечталось замерзнуть и вернуться в теплоту, уже ставшую тогда приятственной и желанной. Роскошные ели и стриженные в причудливые формы лиственные деревья сейчас укутались в богатые снежные сугробы, клонящие их ветки, создающие этим диковинные шатры. Дорожки были выметены до плиток, позволяя угадать рисунок газонов и цветников, скрытых толстой белоснежной шубой. Фонтан замерз, а обнаженные фигуры нимф и сатиров давили жалостью, сочувствия к их неприкрытости. Очарование всей этой зимней красоты и заледенелости нарушали веселые вскрики, смех, шум. С крыльца Великий князь разглядел вдали юных лицеистов, пажей, отпрысков вельмож, пожаловавших в Зимний, самозабвенно заигравшихся в снежки. Баталия была в самом разгаре. Азартом сбивая все ярмо манер, приличий и сдержанностей. Константин осторожно приблизился, скрываясь за заснеженностью деревьев и кустов. Понаблюдать. Тем более, что разглядел среди «вояк» белокурые локоны, выбившиеся из-под шапки. Меткий бросок, и он даже присел под тяжестью сугробов, свалившихся с потревоженных веток. Засыпающих его, злокозненно попадая за шиворот, залепляя лицо, скрывая в снежной шубе. Даничка, увлеченно оборонявший свой плацдарм, заметил краем глаза силуэт заходящего с тыла ворога. Хорошенько сбитым снежком, точно бросил в самую гущу утяжеленных снегом веток, питая намерение дезориентировать «хитрого вражину» и добить, уже прицельно закидав свежими снарядами. - Ой, - запоздало признал в отряхивающейся жертве Великого князя. Спрятал руку со снежком за спину, роняя его. Вытянулся во фрунт. Замер. - Прошу прощения, Ваше высочество, - бодро отрапортовался. - Это не покушение. Умоляю не казнить, а миловать. Совсем тихо и смущенно добавляя: - Пожалуйста. Анненков, отбивавшийся от наседавших пажей чуть дальше, тут же бросил все, подскакивая и вытягиваясь так же. Намеренный прийти на помощь другу, не искушенному в дворцовом этикете. Уберечь его от гнева Великого князя. Взять все на себя. Замерли и другие участники, моментально прекращая игру. А как сиятельный князь рассердится?! Начнет наказывать?! Константин же неторопливо отряхнулся, оглядел всю эту стаю напуганных, встопорщившихся, нахохлившихся воробьев, улыбнулся: - Право, господа, какие наказания? Это я был неосторожен. Не учел, какие точные стрелки и тонкие стратеги подрастают в наших учебных заведениях, - с расположением подмигнул Даниилу, смущая его еще больше, любуясь алым румянцем, заливающим щеки, гордой, польщенной улыбкой, тронувшей робко пухлые губы. Попади снежок в Великого князя, и это бы было опасно, а так, урон был опосредован, так что похвала заслужена. Даня приосанился, хвастливо бросив взгляд на Анненкова: «Я – молодец», и вернулся к лицезрению младшего Романова. - Продолжайте, господа, - тем временем милостиво бросил тот юнцам. - Моим намерением не было мешать вам. Уходить Константин не спешил. Но настрой мальчишек был сбит. Часть тихонько улизнула во дворец, оставшиеся переглядывались и искали предлоги откланяться. Вот это совсем не входило в планы Великого князя. - А вы умеете, господа, делать снежных ангелов? – попытался увлечь их новой игрой. - Это как, Ваше высочество? – Даня, как самый бойкий, точнее, меньше всех искушенный в тонкостях дворцовой жизни, тут же заинтересовался. Утягивая все внимание на себя, от растерявшихся чем-то друзей. - Вот так, юноша, - Константин ловко подсек его, роняя в девственную чистоту и нетронутость одного из заснеженных газонов. Присел рядом, придержав на спине, останавливая порыв подняться. - А вот теперь поведите руками, вот так, вверх-вниз, ногами в стороны и вместе. Представляете, на что будет похож след в снегу? – мягко протянул, поясняя все старательно повторявшему мальчишке. Потом откинулся на снежную перину и сам, создавая своего ангела. С улыбкой глядя в пронзительную голубизну зимнего неба, подсвеченную яркостью солнца. Утро обрело свою прелесть. Даня же весело хохотал, загребая снег. - Евгений, идите к нам, это так здорово! - громко позвал друга. - Хочу увидеть и вашего ангела! Крики, смех и шум за окнами привлекли внимание и Государя, рабочий кабинет которого выходил на сторону Адмиралтейства и сада. Не требующие отлагательств бумаги, даже в преддверии праздников, с раннего утра занимали его время, и мгновения отдохновения были уже так желанны. Оторвавшись от бумаг, Александр подошел к окну. Великий князь валял в снегу какую-то белокурую барышню? Царь негодующе вгляделся и расслабленно улыбнулся. Ах, да, это же лицеисты - артисты, милостиво оставленные ночевать во дворце. Их «белокурая прима». Мальчишки, мальчишки! Забава сразу стала видеться совершенно безобидной и очаровательной. А мысли вернулись к новой озабоченности. Надо донести до лицеистского руководства подходить более ответственно к выбору постановок театра. Нет, творение господина Шекспира прекрасно, забавно, самобытно, но не приличествует юношескому становлению. А тем более не дело издеваться над совсем малолетними, хрупкими строением, учениками. Да, мальчишка старается, нельзя отрицать и талант, но не подобает графу увлекаться такими ролями! Слишком уж все это вчера выглядело… хм, чересчур. Неприлично! Срамно даже! Высшее учебное заведение призвано готовить дипломатов, ученых, сановников. Выпускники будут служить на благо Отечества в России или за ее пределами. Преданно, верно, самоотверженно. Служить! А не обжиматься со всякими осликами. Надо поставить это господам лицейским на вид. Непременно! Достаточно менее скабрезных постановок, а для юного лицеиста – приличных ролей. Но сама пьеса хороша, хороша. Лукавая улыбка скользнула по губам Государя. Поставить ее в Большом. Госпожа Перова будет несравненна в таком костюме, как щеголял вчера лицеист. Эти шелка, кружева, перья, бусы. Взгляды, полустоны, бархатистость тона. Изгибы, капризы, кружения. Да-да-да. Он не откажется быть ее Обероном. После. В опочивальне. Государь оттолкнулся от оконного оклада, возвращаясь к столу с бумагами. Одухотворенным, посвежевшим, чуть возбужденным, готовым творить историю дальше. *** Показ лицеистского спектакля во дворце сбил все планы Анненковых. Прибыть к Рождественской ассамблее было их обязанностью, отправить сына с его другом в поместье прямо в праздничную ночь не представлялось возможным и даже помыслить о таком было дико. Так что князь с княгиней приняли решение оставить мальчишек в лучшей и самой дорогой гостинице Петербурга, а рождественским утром вместе отправиться на службу и в усадьбу. Огромное здание «Европы» встретило лицеистов ярко подсвеченным, праздничным фасадом. В самом центре Петербурга, в шаговой близости к Зимнему, выходя одной стороной на Невский, гостиница сияла, восхищала, манила к себе. Самая дорогая, достойная самых именитых гостей, обещавшая самую утонченную обстановку, блюда, удобства, развлечения. Безопасность и радушие. Сейчас, пред праздниками, заполненная иностранными гостями, знатнейшими аристократами, нуждой ли, блажью ли, прибывших в столицу. От того и раскрасившая себя невероятно яркими, изысканными, обильными декорациями, что и проходившие мимо останавливались, любуясь в потрясении, а уж каково было избранным внутри! Даниил, следуя за Евгением, не уставал вертеться, останавливаться, сворачивать то туда, то сюда, к новому украшению, превращая их путь в причудливую, кружную тропу. Гостиничный уже давно сбежал вперед с их вещами, ожидая где-то там, в мерцающей, переливающейся вдали дымке у лестницы к комнатам. А Даня разглядывал, дотрагивался, тянулся, осматривал со всех сторон - еловые композиции из деревьев, кустов, цветов, будто выращенных здесь, под высокими сводами в лепнине и хрустале. Декорации из тканей, мишуры, фигурок, статуэток, ваз. Вычурные канделябры, что подсвечивали всю эту красоту. Многоэтажные фарфоровые горки с притягательными и аппетитными пирожными, конфетами, фруктами, манившими в кондитерскую гостиницы. Рождественские вертепы, до точности передающие ночь в пустыне и поклонения волхвов сыну Господа. Зимние уголки будто бы с настоящим снегом, зверьем, новогодними забавами. А пахло тут еще восхитительнее, чем у Беранже – цитрусом, ванилью, восточными благовониями, хвоей от лапника, обильно обвившего перила лестниц, стойку портье, подоконники, стенные барельефы. И свечи, свечи, везде, водопадом огоньков заливавшие помещение. Евгений терпеливо ждал, не торопя друга. Стараясь выглядеть солидным, взрослым, ведь на него возложили родители всю ответственность за заселение и порядок. Но тоже, периодически, подпадая под магию убранства вокруг, восхищаясь вместе с Даниилом. Разделяя его восторги. Позволяя окунуться в сказку. Не так самозабвенно, но все же забывая о подражании серьезным господам вокруг. - Это наша комната? – Даня порывисто ворвался внутрь, лишь коридорный приоткрыл дверь. Подскакивая к окну, выходящему на тонущий в сумерках Невский. Глядя с высоты четырех этажей на будто бы игрушечные сани, кареты, всадников, пешеходов. Завораживаясь этой новой картиной. Носом почти вжимаясь в холод стекла. Разгорались фонари, спешил по праздничным делам люд, ресторации зазывали в жар нутра, обещая все удовольствия. Откуда-то слышался оркестр, залихватски улюлюкали, хохотали, шумели начавшие гулянье гусары и драгуны. Взрослая жизнь – завлекающая, новая, прочувствованная пока только из книг, рассказов, пьес. Частично нафантазированная и манящая. Евгений дал чаевые коридорному, кивнул, чтоб разместил вещи в гардеробной и запер за ним дверь. Они одни! Наконец! Как взрослые. Нет присмотра ни соучеников, ни воспитателей, ни родителей. Евгений обстоятельно, как ему виделось, это делали бы вельможи, царедворцы, гусары, прошел к чайному столику, на котором стояла бутылка шампанского в окружении бокалов и вазы с фруктами – подарок от гостиницы всем рождественским гостям. Принялся открывать вино, поглядывая на замершего у окна Даниила. Резким и шумным «бум» хлопка пробки заставив его вздрогнуть и, весело смеясь, повернуться. Теперь, оглядывая комнату, Даня охватил взглядом небольшую зону гостиной, с диваном, столиком, бюро, ковром, и покраснел, уставившись в арку, ведущую в спальню с несоразмеримо ее размерам огромной кроватью. Незаметно сглотнул, выдохнул и, улыбаясь, подошел к Анненкову, протягивая руку к налитому бокалу. - Вы уже подарили мне, Евгений, столько нового - впечатлений, чувств, ощущений, умоляю Вас, не останавливайтесь! – эдаким многозначительным тостом произнес, выпивая разом покалывающее язык пузырьками шампанское. Княжич замер. В этой фразе было столько всего. Откровенно и неприкрыто в ней жаждалось прочесть дозволение. Они одни, это все вокруг них, на целую ночь. Неужели? Прохлада шампанского не прочувствовалась на языке, такой поднялся жар, требовательным, душащим, неукротимым приливом взывая сбросить все наложенные им на себя оковы. Даже уже нетерпеливо сметая их, не желая более промедления. В глазах Даниила плескались и испуг, и решимость, дерзкий вызов самому себе, а еще доверие к старшему. Евгений поставил свой бокал, мягко забрал из нервно сжатых пальцев младшего его, отставляя тоже. И дернул к себе желанного друга, вжимая с уже несдержанной силой, стискивая, как мечталось давно, как вынуждала бурлящая кровь и горячая страсть, затуманившая разум. Целуя без удержу, разоблачая от раздражающих одежд, оглаживая и сжимая. Отдав на пир ладоней все это тонкое, дрожащее, постанывающее под каждым касанием, тело. Подталкивая его, приподнимая, донося и роняя на невинную еще убранность постели. Даня знал подробно и полно как оно бывает. Из бесстыжих расспросов знакомцев, друзей, тоненьких скабрезных книжонок, литографий. Подслушанных разговоров взрослых. Не прячась скромником от этой стороны. А с интересом впитывая все, примеряя, обдумывая, представляя. И вот теперь, трусясь мелкой дрожью, призывал себя, требовал, заставлял – не остановиться! Не бояться! Получить все! А самое главное – с удовольствием! Не должен его первый раз остаться неприятностью и разочарованием. От того и открывался каждой ласке Евгения, топил все мысли, проникался каждым ощущением сполна. Возбуждаясь, вскрикивая, вздыхая. Чувствуя! Только так загоняя страхи так глубоко, что они терялись за острым, жарким маревом. Боль, неудобство, странность, непривычность, распирающее давление. Он искал в каждом этом проявлении приятность. Прогибался, поддавал бедрами, расслаблялся, стискивал плечи Евгения, впивался ногтями. Не отстранялся, терпел, торопил себя, подстраивался. Пока не поймал то, что острейшим удовольствием понудило вскрикнуть, выгнуться в руках друга. И двинуться навстречу вновь, чтобы опять вскрикнуть, расслабиться, овладеть тем ощущением, что обратило все в наслаждение. Вот оно! Яркое! Сладкое! Ради чего стоило позволить себе броситься в эти объятия, победить страхи, дойти до конца и восхититься! Понимая и принимая, что от этого удовольствия уже не отказаться. Желать его, искать, отдаваться! Евгений затуманенным взором любовался юношей в своих руках. Извивающимся, льнущим, то шумно вскрикивающим, то боязливо прикрывающим рот рукой, чтоб не услышали. Разом забывающим об этом следом, даря все восхищение свое движениям старшего. Откровенный, ненасытный, смелый, бесстыжий. Невозможный! *** - Вы понимаете, что происходит, милый мой князь? – княгиня Анненкова пудрилась у прелестного туалетного столика в их загородном особняке. Чудесное, морозное, солнечное утро, очаровательное, кружевное платье. Князь наклонился к ее плечу, нежно и игриво целуя, вдыхая аромат. - Вы о чем, дорогая? – подвигал бровями, будто не понимая. - Я о нашем сыне и этом маленьком графе, - грузинская княжна не собиралась жеманничать и играть в недомолвки и смущения. Она волновалась и хотела поддержки супруга. Понимания. Его взгляда на ситуацию и решений. - Пустое, дорогая, это все юношеские проказы, горячность, буйство чувств. Закрытая школа. Отдаленность от девочек. Свой мужской мир. И буря первых желаний, познаний себя и окружающих. Лицей, кадетское, навигаторское училище. Любое. Многие это проходят, - улыбнулся князь, теплом дыхания щекоча нежную кожу шеи супруги. - Скажите еще, князь, что у вас и самого был такой Даниил, - строго поджала губы княгиня, хотя в глазах играла шаловливая улыбка. - О нет, любимая, я всегда искал и ждал только тебя! – князь ловко подхватил ладонь жены и принялся выцеловывать тонкие пальчики. - «Такого графа» у нас в «Дворянском корпусе» не было. Он хитро улыбнулся: - Да и был я куда более робок и не уверен в себе, нежели наш сын. А он тот еще хват, - довольно и горделиво даже пророкотал. - Но опасений тут никаких не должно быть, дорогая. Это все проходит, как только юноша выходит во взрослую жизнь. Служба, балы, приемы, и сердечная склонность находит свою владычицу, метко, точно, без осечек, - подхватил из кресла «бесценную зазнобушку» и закружил по комнате, разом молодея. Княгиня рассмеялась нежным колокольчиком, пряча лицо на его груди. *** Все проходит. Даня стоял напротив нарядного, в роскошной форме выпускника, Анненкова. Их чувствам были отведены еще полтора года. Лето в кадетском лагере, куда вдруг пригласили на сборы лучших лицеистов. Такая невиданная удача, с дополнительной записью в диплом и полученным званием! Целый учебный год, последний для Евгения и предпоследний для Даниила. Насыщенный внезапными стажировками Анненкова в дип-корпусе, куда он так готовился все эти годы. Забиравшими у него почти все свободное время. А у лицеистского театра, воодушевленного благосклонным приемом царской семьи, теперь было две постановки в полугодие, так что и Даниил пропадал допоздна на сцене. Судьба будто оставляла им самые крохи взаимного времени, но как они были огненны и сладки. И вот выпускной Евгения. Распределение, поразившее всех, наполнившее гордостью и восхищением его родителей, уверенных, что таково признание им от Государя. Юного Анненкова причислили к дипмиссии, под руководство самого канцлера Горчакова, с непромедлительным отбытием в зарубежный вояж по всем самым важным европейским дворам. Прямо как отправлялись царские отпрыски! Повидать мир, быть всюду представленным за казенный счет. Невероятнейшая удача и благоволение! - Ну, что ты, Даниил, я буду писать тебе, каждый день! - воодушевленно говорил Евгений, потрясенный не менее всех окружающих, довольный обрисовавшейся карьерой. Он все эти года учился ради этого. Стать дипломатом, представлять интересы России. Не ожидал, что так споро и надолго это все образуется. Готов был года просиживать в казенном учреждении, вести бумажную работу, пока докажет, выслужится, привлечет внимание и веру в его силы. А тут сразу, в поездку, наблюдать таких мэтров «словесных дуэлей, призрачных мечей». - Это полгода всего, и я вернусь к Рождеству, проведем его опять вместе, - продолжал утешать казавшегося веселым и довольным друга, но сердце-то его не обманешь. Оно чувствовало и видело, что любимый расстроен и грустен. Он вернется овеянный славой, повидавшим мир, сотворившим множество дипломатических подвигов, ну, или просто, познавшим и обучившимся премудростям, что пригодится в последующей карьере. Ему будет чем порадовать свою любовь, рассказать, поразить! Тот будет гордиться им, а он купаться в восторге этих прекрасных глаз. Евгений был уверен в этом. А Даниил понимающе улыбался, играл полную уверенность, веру, но разум упрямо и безапелляционно твердил голосами наставников, друзей, взрослых: «Это все проходит», «Выпускники уходят в большую жизнь и забывают». Но он делал вид, что верит в слова Анненкова. Обнимал и целовал его на прощание. Прощание! От Евгения не пришло ни одного письма. На Рождество Даню не отпустили из лицея, ведь не пришло запроса-приглашения от Анненковых, как раньше. На своем выпускном, как не искал глазами в толпе гостей и родственников учеников, он его не увидел. Дальше уже не интересуясь и не ища вестей о княжиче. Кажется, кто-то говорил, что тот женился, у него родился сын и он уехал в армию на Кавказ, где и погиб. Даниил не вслушивался в эти новости, пропускал, давая скользить не затрагивая, чтобы не всколыхнуть опять боль, обиду и горечь. *** - Господин Горчаков, княжич Анненков великолепный ученик, скорый выпускник. Я знаю, это не в ваших правилах, но уверяю, он вас не разочарует. Настоящий талант. Вы сможете вырастить из него поистине выдающегося российского дипломата. Этот ваш долгий дипломатический вояж, приверженность процедурам, строгим правилам. Кажется, даже, запрет личных переписок? Отличная школа, идущая на пользу каждому начинающему дипломату. - Вы так считаете, Ваше высочество? - Я ни в коем разе, не прошу вас о поблажках ему. А о его успехах родители будут узнавать из газет. Канцлер был очень умным царедворцем. *** - Ректор, попечительский Совет лицея хотел бы напомнить вам, что за вверенных заботе Короны сирот, несет ответственность Царская фамилия. Господин Стрешнев, лишившийся последнего, застрелившегося опекуна, как и прочие подобные господа, находится под нашей защитой. Должно относиться очень серьезно, взвешенно и ответственно к вопросам их защиты, безопасности, благополучия. Так что дозволение на запросы покидать ими пределы лицея может давать, думаю, только Государь. Обратитесь к нему письменно с прошением. Ректор лицея, оробев, убрал рождественскую просьбу князей Анненковых отпустить к ним на каникулы лицеиста Стрешнева, в стол. Такими вопросами беспокоить Императора он не хотел. - Я понимаю, Великий князь. *** Евгений писал письма каждый день, как и обещал. Находя на это время, рассказывая Даниилу обо всем, что видел в чужих странах. Шутил, делился мыслями и впечатлениями, признавался в негаснущих чувствах. Знал, что отправить пока не сможет, но собирал их, перевязывал лентой, намереваясь отдать разом, при встрече. Горчаков наблюдал это. День за днем. Замечал прячущиеся при его появлении конверты, оценивал прирастающую толщину стопочки. Юный дипломат радовал его всем. Прилежанием, знаниями, старанием, рвением. Точно, не разочаровал. Если бы не печалило вот это. Опытный царедворец оттого и поднялся так высоко, что понимал меж строк, недосказанное. Юная дева, которой так истово писал бывший лицеист, была избрана другим, тем, на пути кого становиться не стоило, желающему добиться чего-либо в жизни. - Главное искусство дипломата, как и успешного придворного, - остановился все же канцлер у стола Анненкова, глядя на него по-отечески, - оценить свои возможности, применить их все, но принять, что есть необоримые силы, воевать с которыми не след, - выразительно постучал длинными пальцами по не успевшей спрятаться очередной пачке писем. Евгений кристально чисто и ясно вспомнил эту фразу, когда, приехав на выпускной Даниила, услышал, что тот распределен в свиту Великого князя Константина. Он не мог просто отойти, предпочтя уйти насовсем. *** Спустя четыре года. Зимний Дворец. Даниила прихватили прямо у ломберного столика, когда он аккуратно складывал и пересчитывал ассигнации, выигранные у потеющего толстяка Салтыкова и его друзей. Под их напряженными взглядами, он любовно разглаживал красные, желтые, зеленые бумажки, перебирал длинными пальцами монетки. Слегка издеваясь над ними, но куда уж без этого. Возвращение из турецкого приключения, успешное спасение Волконского, признание высоких семей, перевели его из разряда презираемых «старичками» персон во вполне и почтительно «рукопожатные». — Граф Стрешнев, к его императорскому величеству, — хмуро произнес камергер Жуковский, в сопровождении двоих гвардейцев, подойдя к нему. Василий Андреевич бы и рад был доложить Императору, что не нашел Стрешнева, что тот уже якобы уехал, а потом предупредить молодца, чтобы опять сбежал к себе в поместье, но при гвардейских офицерах рисковать так не стоило. Доигрался, мальчик. Сколько веревочке не виться… Дождавшись, пока Даниил отдаст выигранное своему лакею, гвардейцы повели его в приватную зону Зимнего, к кабинету Государя. И за что? Даниил лихорадочно пытался сообразить, чем же провинился на этот раз. Он был тих, как никогда. Получил от Бенкендорфа свою награду, пропустил шумное награждение Дениса Волконского Государем. Не дуэлировал, не хулиганил, даже в попойках гусаров в ресторациях не участвовал! За что к императору?! Почему так недовольно пыхтит старикан Жуковский? Почти втолкнутый в кабинет и прижатый сзади тяжело захлопнувшейся дубовой дверью, Даниил поправил отделанный мехом горностайки сюртук и сделал пару шагов вперед. Вытянувшись во фрунт, щелкнул каблуками начищенных до зеркального блеска сапог, высоких, до колена, подчеркивающих длину и стройность ног, обтянутых тугостью штанов, он достаточно смело и дерзко взглянул на царя. Чего уж тут, двум смертям не бывать. — Явился по вашему приказу, Великий государь, — почтительно произнес.