Din'an'haninen

Тень была сегодня немилостива: заснуть никак не получалось. Из мгновенной дремы бросало в пот и дрожь сонного паралича, от которого виделась всякая дрянь – обожженные аравельные паруса, фигурки Фалон’диньих филинов, распахнувшие деревянные крылья над разрытой могильной землей, похороненный в крепостном пепле череп собрата, так и оставшегося неузнанным, – и после третьего подряд пробуждения Симпентар смирился и бросил все попытки. Он думал слишком много для эльфа, который ничего уже не мог исправить, а разве получится заснуть, когда голова – как растревоженный улей? Казалось, он слышит назойливое жужжание под черепом, хотя до него едва ли доносились шепотки неспящих эльфов да стрекот ошалевших от тепла цикад. Почти неслышно трещали поленья в дежурных невысоких кострах – пламени их едва хватало, чтобы крошечными золотистыми бликами проглядывать сквозь плотную ткань палатки. В ней было жарко и тягостно дышать, словно темнота скисла, превратившись в мягкий галлий сыр – даже похрапывание Мидрана будто бы увязало в ней. Осторожно, не нарушая тишины, Симпентар покопался в карманах куртки, закинул за щеку сушенный канаварисовый корешок и упал обратно, подложив руки под голову. Лежал, жевал вяжущий, горьковатый корешок, думал. По потолку палатки с обратной стороны присели светляки, сквозь ткань едва виднелись крошечные искры горящих брюшек, и чем дольше смотрел на них Симпентар, по кругу гоняя одно и то же, тем тише становилось жужжание в голове. Утреннее столкновение почти не пугало. Лагеря Инквизиции стояли в Арборе последние два года – разосланные Вестницей скауты носами рыли пыль по углам Храма Митал и на руинах замшелых форпостов, – и вряд ли уже ждали опасности, считая, что они обвыклись в лесах (точнее, стая позволила им обжиться). После Халамширала, правда, что-то Вестницу встревожило: скаутам пришло подкрепление, возле Святилища разбили еще несколько лагерей, взяв руины в кольцо, но это были слишком поздние предосторожности, не способные спасти шемлен. Стая знала этот лес; стая долгие недели копила силы, через Перекресток возвращаясь в сень чащобы; стая слишком долго ждала отмашку, едва терпя произвол шемлен на родной земле, и теперь, стоило Фен’Харелу дать знать – завтра, Святилище, с рассветом, – стая ликовала. Весь вечер только и разговору было, что о завтрашней атаке. Говорили, Фен’Харел уже отобрал магов, которые пойдут с ним к центру руин, но и остальным найдется дело: кто-то же должен взять скаутские стоянки и лагерь наемников в оцепление и отрезать подкреплению дорогу к Святилищу. Симпентар перегнал измочаленный корешок языком за другую щеку и сглотнул горькую слюну. Схватка не пугала. Но брат – лейтенант скаутского отряда, большинство из которых стянули в Арбор. Догадываются ли в Инквизиции, что он лгал им, под сердцем нося клятву Фен’Харелу? Ильрас рассказывал, в отряде Катастроса Лавеллана три мага на семь скаутов, значит ли это, что их первыми отправят в Святилище, в самую гущу боя, где на долийца с выжженным валласлином – знаком, что он знал о лжи эванурисов, – ополчатся все сородичи-волки? Или в Инквизиции брату уже не верят? Может его еще в Халамширале повязали шпионы Вестницы и держат в застенках? Симпентар пытался представить, как поступил бы Катастрос – и не мог. Он ведь даже про выжженный валласлин знал из рассказов Ильраса, все гадал, как изменили брата три года разлуки – и даже новые шрамы его не мог вообразить, не то что смекнуть, как бы теперь поступил Катастрос. Брат, каким его помнил Симпентар, никогда не предал бы народ или близких. Значит ли это, что Сирил, Юрка, Хоуп – незнакомые эльфы и шемлен из все тех же рассказов Ильраса, – так смогли поколебать его мнение? И где Катастрос будет завтра, в застенках или на передовой, один с пятеркой напарников против десятка магов-волков, голодных до драки с шемлен и предавшими Фен’Харела? Митал свидетельница, вариант с застенком уже не казался Симпентару таким безнадежным. Увидеть бы брата еще хоть раз. Может, попроситься все же с Фен’Харелом в руины – даже если его сметет первым же заклинанием "бури"? Так нельзя своих бросить, все обязанности и позиции уже распределены на командирской сходке. А если он не прав, и Катастрос будет среди тех инквизиционных отрядов, кто дежурит на окраинной стоянке, оберегая центральный лагерь от лесных тварей? Что, если они встретятся не после боя, а прямо в схватке? Что, если он должен быть там, чтобы… Что бы что, подумал Симпентар, и его без всякого паралича прошибло мурашками от загривка до поясницы. Он не сможет даже тетиву натянуть, если на стороне соперника будет Катастрос (в его воображении – все такой же, как два года назад, с целым валласлиином, в одеждах Первого, а не мундире Инквизиции), но и своих остановить тоже не сможет – и Эналит, и Килиан, и много кто еще первым делом целиться будет в предателя. В предателя, повторилось в мыслях. Предателя. Катастрос Лавеллан, бывший Первый Хранительницы Дешанны – предатель Народа и последнего из эванурисов. К этой мысли надо было привыкнуть, а Симпентар привыкать не хотел, как не захотел в свое время менять старое на новое и стирать сизую метку валласлина. Кто угодно, но только не Катастрос. Это, наверное, какая-то ошибка. Может, Белегар перепутал, или ему второпях объяснили неточно, или потерялся в пути ворон-посыльный или вещий сон, который должен был их предупредить, что Катастрос задерживается? О Митал, беззвучно в мыслях прошептал долиец, он должен был об этом подумать раньше. Почему же не подумал? Мимо палатки прошел Ильрас: по ткани скользнула тень, перекинулась парой слов с Нарин, и Симпентар, не расслышав слов толком, узнал обоих по голосам. Если Тигр на блядки засобирался, то поздновато – уже за полночь, накануне стычки все, кому выступать к руинам в глухой волчий час, уже легли. Не спят только те, у кого нервы да совесть, да еще горький сок канавариса под языком: вязкий травяной привкус теплом растворился в венах, жужжание головной боли утихло окончательно, но вместе с нею пропал и последний шанс заснуть. Симпентар вздохнул и осторожно, стараясь не шуршать лишний раз постельным лапником, выбрался из палатки – толку лежать и в потолок пялиться, может хоть послушает, о чем Ильрас треплется языком… А то демоны его знают, задурит еще девчонке мозги, и поди пойми – она искренне согласится или потому, что после хозяйского слова не отвыкла еще говорить «нет». Хоть и не похожа Нарин на шуганную мягкотелую рабыню, но лучше поостеречься: за два года Симпентар видел всякое, и бывших рабов, храбрившихся перед новыми товарищами и потому не способных исцелиться от прошлого, в том числе. После палаточной духоты от ночной свежести по началу пробрал озноб. В ноздри ударила сладость распустившихся к ночи речных лилий и галльего сена: Симпентар с удовольствием принюхался, размял на ходу шею, обогнув палатку. Все, что он успел увидеть – как шелохнулись кусты, сомкнувшись за спиной Ильраса. Странно, что он эту дорогу выбрал: широкая и натоптанная тропа к центру лагеря, где скучковалось большинство палаток, вела совсем в другую сторону. К остаткам форпоста разве что двинулся? Вдвойне странно, стал бы кто из волков назначать свидания вблизи от окраины, на которой обосновался Фен’Харел. Хотя, недовольно фыркнул Симпентар в мыслях, как раз какой-нибудь святотатец вроде Ильраса и не такое мог… – Не спится? – участливо поинтересовалась Нарин, и долиец обернулся, натянул торопливо приветливую улыбку: нечего пугать эльфийку хмурой рожей. Удобоваримая ложь во успокоение, впрочем, быстро на ум не пришла, он промычал что-то вяло-согласное, и Нарин вздохнула как вздыхают эльфы, которые не могут придумать подходящих слов поддержки. – Мне вот тоже, – пожаловалась она и тише, будто опасалась резкости в ответ, добавила. – Может, сядешь, поговорим? «О чем, – сглотнул мысленно Симпентар, – о том, что я в конец запутался, правда или нет, что брат мой – предатель, и не знаю теперь, что мне делать?», но Нарин уже успела подвинуться на подстеленном лапнике – зачем-то, места у костра и так доставало с избытком, – так что Симпентар только вздохнул и действительно сел рядом, вытянув ноги ближе к огню. – Кошмары или бессонница? – спросила Нарин, вернувшись к тому занятию, от которого ее отвлек долиец: поперек колена эльфийки лежал недлинный, чуть больше фута клинок, который она старательно натирала лоснящимся куском замши – не в первый раз, судя по блеску на кромке металла. Симпентар вздохнул: – Бессонница. – Kaffas. Дурацкое чувство, наверное? – он промолчал, и Нарин еще усерднее потерла ей одной видимое пятнышко на лезвии клинка. – У меня никогда бессонницы не было, только кошмары. Я думаю, это потому, что после работы уставала, тут хочешь-не хочешь – все равно заснешь. – Да, дурацкое, – согласился Симпентар. – У меня тоже раньше не было. Разговор никак не склеивался. Нарин, опустив голову, сидела с почти виноватым видом, Симпентар, подвинув в костер пару ветвей из собранной кучи хвороста, присмотрелся к плавным движениям эльфийки. У нее были короткие, обгрызенные под корень ногти – на правой руке недоставало двух, сорванных, видимо, давно, раз от шрамов остались только белесые рубцы, – несколько царапин на костяшках, позеленевших от канаварисового сока, каким мазали в лагере несерьезные повреждения, и выглядела она влюбленной в свое дело, когда отвлекалась и бросала на клинок удовлетворенный взгляд. – Хорошее оружие, – похвалил Симпентар. – Сама выбирала? – Не-а, – улыбнулась Нарин, – у меня бы глаза разбежались, столько у вас тут всего в лагере натащено. Рас помог по руке подобрать. «Уже Рас, – хмыкнул в мыслях Симпентар. – Тигр как обычно», но спросил о другом: – А почему не лук? Нарин рассмеялась: – Я то же самое сначала спросила. Заспорила, но Рас дал попробовать – у меня даже натянуть тетиву не получилось. Он сказал, я слабая пока еще для такого, надо тренироваться, чтобы в руках сила была. Тогда он и стрелять научит. – Тебе понравилось тренироваться? – Да! Очень! – Нарин, успокоившись было, снова улыбнулась от уха до уха, расправила гордо плечи – у нее даже взгляд заблестел иначе, как-то по-особому вдохновенно. – Я теперь могу «звезду» делать, и еще у меня из десяти попыток получилось два раза кинжал метнуть! В самый край мишени, но нож воткнулся. Рас назвал меня дами… дамиша… да-ми… Симпентар на миг нахмурился, но быстро сообразил, что имел в виду Ильрас: – Da’mi-asha, – поправил он. – Дословно – «дева кроткого клинка». – Да-ми-а-ша, – медленно произнесла Нарин, дождалась кивка – теперь без ошибки, – и с нежностью погладила воздух над лезвием, будто вместо клинка на ее коленях покоилась голова огромной кошки (или, быть может, тигра). – Мне нравится. Да-миаша. Хорошее имя. Меня никто никогда таким хорошим именем не называл… Вы тут все хорошие на самом деле, а Рас – очень хороший. Помог с тренировкой, клинок подобрал, еще кулон на удачу подарил… красивый. А я тебе покажу, хочешь? Ни кивнуть, ни отказаться Симпентар не успел – Нарин, вернув клинок в ножны и уложив его параллельно бедру на лапник, торопливо приспустила верхнюю петлю ворота на рубашке, вытащила спрятанный кулон на простеньком кожаном шнурке. «Красивый, действительно», – хотел равнодушно кивнуть Симпентар, гораздо больше цацок обеспокоенный, с чего бы Тигру так наседать на случайную девчонку, когда у него в лагере уже не меньше двух (а то и трех, в отряде быстро сбились со счета) интрижек завелось, но беспокойство мигом вылетело из головы, стоило рассмотреть украшение. На шнурке покачивался росомаший клык с рунами, врезанными в него рукой Хранительницы Гилайн. Байки последних двух Арлатвенов гласили, что такой носила Арборская Тигрица – и потому удача не оставляла ее долгие годы, прежде чем шемлен, наняв для охраны караванов в Диртаварене целых три отряда головорезов, все же выследили легендарную мстительницу и по совместительству мать Ильраса. Еще Симпентару отчетливо вспомнилось, с каким трепетом рассказывал Ильрас о Тигрице и о жизни Гилайн до резни, и как чуть не оторвал голову Эналиту, когда тому вздумалось хохмить – в удаче ли дело и не изменит ли везение уже Тигру, если они сыграют на амулет в качестве ставки в ножички или «дупла»… Симпентар поймал себя на том, что больше минуты пялился на раскачивавшийся кулон и никак не мог поверить, что Ильрас вот так просто расстался бы с удачей и подарил первой встречной эльфийке последнюю память о матери. Нарин, видимо, тоже заметила, настороженно нахмурилась: – Почему ты так смотришь? – Ну… – протянул Симпентар, судорожно соображая, как объяснить заминку. Кулон качнулся влево, туда же метнулся взгляд долийца – и, соскользнув с гладко обточенного клыка, упал на спрятанный в кустах конец тропы. Исчезновение Ильраса уже не казалось таким обыденным и легко объяснимым. Охотничье чутье насторожилось, но что именно стоило вынюхивать в воздухе – Симпентар не имел ни единой догадки. – Я просто рад, что ты хорошо освоилась, – буркнул он, силой отведя взгляд от лесных путанных теней, но Нарин почему-то нахмурилась сильнее. Хмыкнула. Путаясь пальцами в шнуровке, затолкала кулон обратно под ткань и туго затянула ворот. – Любой раб хорошо чует, когда обманывают, так что не прячься так. Ты напрягся. Тебя тревожит, что я слишком… не знаю… беззаботная? Легко привыкаю? Симпентар почувствовал, как исподволь, словно зверь, щупающий лапкой болотную топь, возвращается головная боль. Ильрас, тропа к форпосту, кулон, подозрительный тон Нарин, ее заострившийся, похолодевший взгляд – все спуталось; долиец вздохнул и потер переносицу, собираясь с мыслями. – Ч-ч-что… почему… – Нарин дернула уголком губ, и он вдруг понял, какой вопрос будет правильным. – Кто сказал тебе это? – Стукачей нигде не любят, – мотнула головой эльфийка, но Симпентара это не остановило. Рабам, верно, жизненно важно чуять ложь хозяев – так и он кое-чему научился, пока два года водил отряд по следам тевинтерских караванов. Кто мог ляпнуть подобное? Миирис? Она бывает сурова к новичкам, но скорее предпочтет уйти или попросту отмолчаться в стороне, чем тратить слова Первой на ерунду. Мидран мудр, Килиан добросердечен, Санья остра на язык, но скорее отрежет его себе, чем обидит только спасенную из плена сестру… – Эналит, – сощурился Симпентар и по тому, как Нарин поерзала, передвинувшись ближе к костру и уткнувшись в него взглядом, понял, что угадал верно. Он неловко передернул плечами, подбросил в огонь еще ветвь – то ли от разговора ознобом пробило, то ли в ночи воздух действительно сырел стремительнее обычного, облизывая загривок прохладой: – Ты его не слушай. – А я не слушаю! – перебила Нарин, но Симпентар продолжил, как будто его не прерывали: – Эналит молодой и горячий, а еще он из Уинбоу. Все долийцы недолюбливают шемлен, а Уинбоу – ненавидят и сторонятся всего, с ними связанного. Эналит ни шема, ни плоскоухих не видел ни разу, пока к нам не присоединился, у него мир черно-белый: ты или свой, из волков, или чужачка. Он пока не привык, вот и огрызается. Потом поумнеет, обещаю. Нарин, вроде, немного расслабилась. Может, обмякла от тепла: огонь, обглодав кору с ветви, взялся за дело по-настоящему и затрещал веселее, плюясь в ночь рыжими искорками. Симпентар для спокойствия кинул еще пару сучьев и, помедлив, с осторожностью подобрал слова: – Если тебе поможет, я не думаю, что то, что ты быстро привыкаешь к нам – легкомысленно или плохо. Это правда тяжело, многим освобожденным нужны месяцы, чтобы избавиться от кошмаров или хандры. И я, и почти все остальные будем только рады, если ты сможешь быстрее миновать это время и зажить по-другому. Хрустнул лапник: Нарин поерзала еще, покрутилась, пытаясь удобнее пристроить ноги. Наконец, подобрала колени к подбородку, поближе переложила кинжал – будто боялась расстаться с ним надолго, – и, пристроив на коленях висок, скосила на Симпентара взгляд. В темно-зеленой, цвета хвойной чащи радужке плясали отблески, будто настоящие костры, зажженные в лесной глуши в ночь Силейз; Нарин медленно сморгнула и также неспешно, растягивая слова, заговорила: – Не помогает, но спасибо, что пытаешься. Я же знаю, почему Эла… Эналит так говорит. Это что-то вроде «если ты не мучаешься от кошмаров и воспоминаний, и так легко забываешь прошлое, и принимаешь нас – значит, ты там не очень-то и страдала, раз так быстро переобуваешься в воздухе». Симпентар заторможенно, как завороженный чарами кивнул. Ты правда думаешь, что в словах юнца может прятаться такая глубина, хотел спросить он, если все проще, а Эналит попросту с трудом принимает плоскоухих как равных… Хотел – и заткнулся, даже не распахнув рта. Он, выходит, тоже ошибся. Некоторые спасенные превращаются в молчунов, которые всегда выбирают дальний угол палатки и закусывают кожу на руках, чтобы не кричать в кошмарах, некоторые ведут себя как обычные эльфы – только в бою бросаются вперед так яростно, что даже Ильрасу бывает трудно сдержать их за шкирку, а некоторые – как Нарин, видимо, – лечатся, пока говорят, пока что-то ядовитое, прокуренное пряным воздухом Тевинтера, сочится из их мыслей и глоток, исцеляя тело от отравы… Симпентар и сам был молчун. Если бы Нарин оказалась из таких – пришлось совсем тяжко, так что может и к лучшему, что сейчас она не выверяла каждое слово и не боялась разоткровенничаться: – Я это слышала уже. Когда мама умерла. Я не плакала и почти не горевала, я тогда на кухне хозяйской пахала – работы много, не до слез. А девчонки, с которыми мы там общались, все шушукались, что раз мне мать не жаль, то я вроде как легкомысленная дура – в лучшем случае, а в худшем – предала ее. И если кто-то из вас так говорит, это же тоже самое значит. Что вы боитесь – я вас предам, потому что легко пришло – легко ушло, и не надо было меня спасать, если я не та, которой теперь можно верить, вот… – Ты не предашь, – только твердо выцедил Симпентар. Нарин посмотрела прямо ему в глаза и кивнула со смертельной серьезностью: – Да, я вас не предам. Обещаю. Я теперь стала смелая. – Из-за этого? – подбородком показал Симпентар на уложенный на лапник кинжал, но Нарин, едва скользнув взглядом по ножнам, мотнула головой: – Нет, не поэтому. Я же понимаю, что учиться хоть чему-то стоящему придется еще долго. Не знаю, поверишь ли… Она вздохнула, пошевелилась, уткнувшись в колени уже не щекой, а подбородком, помялась, то ли подбирая слова, то ли раздумывая, стоит ли вообще говорить. Симпентар терпеливо молчал –после всего сказанного Нарин вряд ли стала бы таить что-то еще, – и та, шмыгнув носом, действительно заговорила: – Я вообще трусиха. Я испугалась бы, когда вы напали: кругом заклинания, все кричат, животные орут, потом еще клетку опрокинуло… Думала, там точно придавят меня и все, прощай, Нарин. Но страха все не было, только злость. Я потом уже вспомнила, когда волчьи хвосты на колчанах увидела: мне накануне снился волк. Несколько ночей, точнее, снился, но всегда вдалеке, а прямо накануне он был совсем-совсем близко. Я куда-то шла… – Нарин нахмурилась, припоминая сон, дернула нетерпеливо щекой, – хотя какая разница, куда, это же сон. Но он выпрыгнул прямо у меня на пути, огромный, черный, многохвостый, и я подумала – во сне, в смысле, подумала, – что все, конец. А он подошел так, что я могла коснуться его шерсти на груди, вытянув руку, такой вот он был огромный, и посмотрел всеми шестью глазами, знаешь, так… умно, звери так не смотрят, и, клянусь, он заговорил на эльфийском, хотя я никогда этого языка не знала. Он сказал: «Проснись, Нарин, дитя Народа. Разорви сон, а вместе с ним оковы. Присоединяйся ко мне». Я пропищала, что мне страшно, потому что… ну, огромный многоглазый волк, это даже для сна слишком! А он засмеялся – волк засмеялся, представь! – и дохнул на меня, – Нарин выжидающе уставилась на Симпентара, почти оскорбленная его бесстрастным молчанием. Долиец медленно кивнул – действительно трудно представить, и Нарин с довольством продолжила. – Он дохнул так, что я вся в мурашках была. А потом все равно сказал: «Ты даже не знаешь, насколько ты храбрая, дитя. Будь ты еще храбрее, ты бы родилась волчицей. Проснись, Нарин, и никогда не бойся больше: им не отнять у тебя ничего, что ты боялась бы потерять». Симпентар склонил голову набок и в паузу осторожно пояснил: – К тебе приходил Фен’Харел. Возможно, это именно твои сны были так ярки в Тени, что Миирис смогла выследить ваш караван. – Ага. Наверное, – рассеянно согласилась Нарин, но не так, словно была не уверена, а будто ей это было безразлично, и уставилась в огонь. – А дальше ты сам знаешь. Вы пришли за нами, я поняла, что вы – от того волка из сна… От Фен’Харела. И я не испугалась. Не думаю, что вообще смогу теперь хотя бы раз в жизни испугаться. Когда он дохнул на меня… когда его дыхание меня коснулось… Было так жарко! Я словно загорелась – и вместе с тем, не было больно, это что-то другое, я вся звенела от храбрости от макушки до пяток, будто пропиталась силой. Я… kaffas, я не могу объяснить, но это было волшебно! От Фен’Харела веяло чем-то… мощью, уверенностью… и он будто отдал мне кусочек, потому что я никогда не чувствовала себя так… так спокойно, будто я все-все теперь смогу преодолеть. Ты, – она вдруг резко оглянулась, почти в мучительной гримасе скривила губы, словно невозможность подобрать слова к тому, что нельзя было описать на любом из языков, причиняла ей настоящую боль, – ты хоть каплю понимаешь, что я мелю? – Да, понимаю. – Брешешь, – несколько неуверенно бросила Нарин, на что Симпентар только плечами пожал, с хрустом разломал о колено крученный сосновый сук и бросил в начавший прогорать огонь. От смолы взметнулись язычки искрящего пламени, ноги приятно обдало сухим, ароматным от дыма теплом. Нарин поежилась, Симпентар взялся за следующий сук – и, уже примерившись, чтобы его переломить, нахмурился: – Я чувствовал… что-то… такое же, как ты, – пробормотал он, сглотнув долгие паузы, прикрыл глаза, даже голос неосознанно изменил – тот стал звонче, глубже, проникновеннее обычного, – только бы точнее, слово в слово повторить, как было дело. – Когда Фен’Харел пришел ко мне. Он сказал: «Творцам нет дела до молитв долийцев, но от отчаяния ты взмолился тому единственному, кто слышит». Он сказал: «Я пришел на твой зов, дитя». И еще: «Отринь отчаяние и повтори то обещание, что произносишь в своих кошмарах». Ну я и… Я вдруг почувствовал, что не боюсь. Знаешь, маленьких долийцев пугают тем, что если они не будут слушаться, то за ними придет Фен’Харел, и еще пугают, что он сожрет всех обманщиков и предателей, потому что их сердца и печень принадлежат ему. Но я не обманывал. И от него веяло… как ты говоришь, спокойствием и мощью, и я подумал, что мне уже не страшно просить даже самого Фен’Харела, если он выполнит мою просьбу. Так что я понимаю, о чем ты говоришь. – Так он приходил к тебе лично? Не во сне? – Симпентар кивнул, и Нарин, оживившись, подалась вперед так, что чуть ли не влезла пяткой в костер. – А расскажи, а? – Это долгая история, – попытался отбрехнуться Симпентар, но не вышло. – Обожаю долгие истории! – Нарин только выше подняла брови умоляющим «домиком». – Ну пожалуйста-пожалуйста, мне про вас теперь все интересно! Новый сук треснул неохотно, запачкав ладони смолой; долиец швырнул его в пламя, отряхнул руки о штаны и, вздохнув обреченно, начал рассказывать. – Это давно было. Конец осени, незадолго как раз Брешь появилась. Я тогда шел по следу брата третий месяц и добрался до крепости, куда свозили пленных магов. Но Инквизиция успела уже все разворошить там, остались только пепел и трупы, и след был потерян. Я нашел среди обугленных тел череп сородича, и все гадал – мог ли это быть брат, и как раз когда я его хоронил, из леса вышел волк… Он был огромный, как ты говоришь. Только не шестихвостый, обычный. Я не успевал схватиться за лук, да и не стал бы, если честно, так тогда было… ну… наплевать мне уже было, чем все закончится. А волк превратился в эльфа. Я подумал сначала – Хранитель-оборотень, но у него было чистое лицо, да и на элвише он говорил чище даже, чем некоторые Хранители. В общем, я сначала ничего не понял, а потом он заговорил – и все на место встало. Я был в отчаянии и действительно молился уже не только Творцам, но и Фен’Харелу. Вот он и пришел за мной. Я пообещал, что буду служить ему до последней стрелы в колчане и до последней капли крови в теле, если он наведет на след, а он засмеялся и сказал, что смилуется над таким глупцом, как я, и не станет брать клятву за услугу, которую он выполнять не собирается. Брата, оказывается, успели спасти из плена и притащили в лагерь Инквизиции выхаживать. Фен’Харел сказал, что ничего не возьмет с меня за добрую весть, но будет рад принять помощь и служение – если я захочу того сам, в трезвом уме, а не крича со дна отчаяния. Вот так я стал волком из его стаи. – Так ты с тех пор с ним? Целых… – Нарин беззвучно шевельнула губами, зажав пальцы на ладони, – три года, получается? – Почти. Лето закончится, осень на исход пойдет – будет три. – И все три года в Тевинтере? Симпентар мотнул головой: – Только последние два. До этого в Тирашане дел много было. Тамошние кланы даже от своих прячутся, пришлось повозиться, чтобы передать вести от Фен’Харела. – А брат твой… Шагах в десяти от костра хрустнула ветка: Симпентар едва повел ухом – в лагере не принято было ходить бесшумно, чтобы не нервировать лишний раз своих же, – но Нарин, недоговорив, вскинулась, напряженно вытянула шею, выглядывая, кто же к ним приближается, и рука ее метнулась к ножу – слишком медленно, если бы в кустах действительно таилась опасность. – Стрела в горло, и ты покойница, – провозгласил Ильрас, выбравшись в тропы, сделал вид, будто натягивает воображаемую тетиву, и новую ухмылку показал уже Симпентару. – Стрела в грудь. Ты тоже мертв, Хмурик. Теряешь хватку. – Я знал, что это ты, – буркнул Симпентар – кто бы еще мог в ночи топать от руин, не сам же Фен’Харел? – но с лица Нарин ни его насупленный вид, ни демонстративный «расстрел» Ильраса не спугнули улыбку. – Здорово, что ты с нами тоже посидишь! – Обязательно. Тебя спасать надо, сестренка. Только метнулся отлить – а Хмурик уже тебе на уши присел, – Ильрас гыкнул и, на ходу отряхнув с кромки штанов налипший травинковый сор, сел у костра напротив. – Чего секретничаете? Дай угадаю, Хмурик уже все долийские заповеди тебе пересказал? Мигни два раза, если поучения сидят в печенках, я тебя украду, займемся чем-нибудь поинтереснее… Для кого предназначалось это хлопанье парусов, Симпентар не понял: только Нарин, плохо знакомая с порядками лагеря, могла поверить, что Ильрас отходил по нужде. Никто в лагере не ходит по нужде в ту сторону, где проводит ночи Фен’Харел. Наверное, Тигру хватило совести не хвастаться девчонке похождениями – а может, не хотел спугнуть ее раньше времени, горбатого ведь даже могила не исправит; Симпентар только укоризненно вздохнул, а ничего не подозревавшая Нарин засмеялась, негромко, будто еще робела, но звонко и вроде бы искренне: – Нет, что ты. Он про всякое рассказывает, про себя чуток, про вас, про семью… Про Фен’Харела еще! – О, про Фен’Харела и я послушаю, – осклабился Ильрас, удобнее подгибая ноги – судя по расслабленной позе и довольной ухмылке, выходить за озаренный костром круг он собирался нескоро. Симпентар мрачно отмахнулся: – Да я все уже рассказал. – Экая жалость, – Ильрас с притворной грустью качнул головой и тут же, не сдержавшись, снова осклабился. – Надеюсь, сестренка, ты выпытала достаточно подробностей. Хмурик не силен в том, чтобы от души трепаться. – Да, до такого трепла, как ты, мне далеко, – беззлобно огрызнулся Симпентар, но собеседники лишь дружно рассмеялись; а потом Нарин, отсмеявшись первой, легко тряхнула головой и сквозь марево костра уставилась на Ильраса, ерзая на разъезжавшемся под ней лапнике. – Тогда ты расскажи, как попал сюда? – вопрос прозвучал почти требовательно. – Да тут почти и нечего рассказывать. Тебе ж во сне Фен’Харел явился? Ну вот а у меня даже этого не было. Мы тогда с Сирилом в Скайхолд добирались, Фен’Харел к нему в Тени пришел. А я так, считай что вовремя рядом оказался. Нарин недоуменно нахмурилась. – Сирил – Первый Вирнен, – вставил в паузу Симпентар, но морщин на лице эльфийки меньше не стало, а Ильрас тяжело вздохнул – будто жаловался в воздух, что вместо командира Творцы одарили его таким идиотом. – Бывший Первый, – поправил он, помедлив в раздумьях, подпихнул ногой брошенный кем-то мешок с тряпьем для маскировочного плаща и разлегся прямо на земле, запрокинув руки под голову. – Не обращай внимания, da’mi-asha. Мы путешествовали с Сирилом, потому что так просил Хранитель, но теперь Сирил решил остаться с шемлен, так что это все не имеет уже большого значения. Достаточно того, что благодаря ему я нашел стаю Фен’Харела. – Если он предатель, то не заслужил никаких благодарностей, – неожиданно желчно произнесла Нарин. – Его имя вообще должно быть забыто. Симпентар вздрогнул: он слишком внимательно всматривался в огонь и в расслабленную позу Ильраса, и совсем не заметил, как эльфийка в мгновенье сменила и тон, и облик: глаза загорелись гневом, рот скривился презрительно. – Да. Ты права, lethallan. Ты как никто права, – спокойно отозвался Ильрас. Не дрогнули ни голос, ни единый мускул на лице, но что-то все равно было не так, как обычно. Симпентар задавил в себе желание протереть глаза. Он мог ошибаться, но ему вдруг вспомнилось, что сколько бы раз ни возникало в историях Ильраса имя предателя-Первого – Тигр никогда не сторонился его, выговаривал равнодушно, как если бы в разговоре предметом обсуждения был придорожный камень; а сейчас что-то прозвучало не так – но он не успел понять, что именно насторожило охотничье чутье, как новый вопрос Нарин сбил его с толку. – А твой брат, Симп? Рас отвлек, когда я спрашивала. Та миссия, с которой его ждали – это тоже в Инквизиции? – Ага, – ляпнул Симпентар. Он напрочь забыл, на чем они закончили перед возвращением Тигра, и сейчас впал в ступор, не зная, что отвечать дальше – Нарин смотрела с выжидательным любопытством, но он даже не был уверен, стоит ли чего-то добавлять. – Он из Халамширала должен добираться, – вмешался Ильрас. – Сейчас там важные шишки со всего Орлея, Ферелдена и Инквизиции собирались, Кату надо было приглядеть, чтобы все гладко было у ребят, которые элювиан установят, и вся недолга. – А далеко от этого Халаши… Халами… – Халамширала, – тупо поправил Симпентар и примолк: откуда ни возьмись в горле встал ком. В тишине отчетливо хрустнул сосновый сучок, отвалившийся от растопного валежника – Ильрас приподнялся на локте и, глядя сквозь пламя, медленно проговорил: – Неделя, если какой шем вздумает сам дорогу искать, три дня, если тропы знать. Час – если пройти через элювиан. Ночь была все также ласкова и спокойна, как сон в натопленном аравеле, и где-то по соседству, через пару палаток, слышался тихий мирный напев колыбельной, но Симпентара тряхнуло мурашками от макушки до поясницы. Ильрас лежал вплотную к огню, пламенно-рыжие блики медью вспыхивали на такой же пламенно-рыжей гриве, небрежной волной спадавшей к земле; и из-за того, что расшнурованная рубаха сильно съехала на плечо, Симпентар смог, наконец, разглядеть, что на шее Ильраса действительно не висел больше росомаший клык. – Так может с ним случилось что? Может, ему прямо сейчас помощь нужна? Голос Нарин превратился в шепот. Симпентар торопливо вздернул взгляд обратно, наталкиваясь на внимательный и непривычно серьезный прищур. Не стоило обманываться: Ильрас только вел себя как хамоватый повеса, не умеющий держать языка за зубами, однако же он два года был верным агентом в Инквизиции – и единственный из троицы шпионов вернулся к Волку, как настал срок; и стоило Симпентару об этом подумать, сразу нехорошо свело скулы. Уж кого-кого, а не Ильраса стоило подозревать во лжи или измене. Но ведь и Катастрос не мог предать… – Волки своих не бросают, – Ильрас пожал плечами. – Кат – маг, и не из последних. Он всегда может дать знать через Тень, что ему нужна подмога… – Я не верю, что Катастрос мог предать, если ты клонишь к этому, – твердо выцедил Симпентар, сам поразившись своей уверенности. Краем глаза он видел, как Нарин недоуменно косилась то на него, то на Ильраса по очереди, но взгляда от огня и притаившегося за племенем Тигра не отводил. Одно слово – и неловкая, тяготная тишина, придавившая ночным покрывалом плечи и костер, разрушилась бы. Одно слово – и Ильрас, который много лучше знал Ката, прошедшего через плен, два года инквизиционной службы и десяток историй (да что там «лучше»; Симпентар, по большому счету, и не знал, кем стал брат за такой срок), любую уверенность влегкую разрушил бы. Но Ильрас только поскреб щеку, хмыкнул и, беззаботно дернув одним плечом, улегся обратно на землю: – А Фен’Харел его знает. До утра ждать надо, пока лагерь не свернули. Может и правда задерживается. Симпентар, готовый отнекиваться, спорить и намертво стоять на своем, ошарашенно выдохнул и стиснул зубы. Случайно брошенная Ильрасом присказка неожиданно громким эхо отдалась в мыслях: Фен’Харел его знает – а вдруг и правда знает, или, по крайней мере, сможет узнать? Он так сразу поверил Белегару – в лагере Ужасного Волка, как бы иронично это не звучало, не принято лгать своим, – но ведь тот действительно мог ошибиться. Маловероятно, но мог, даже если трудно придумать, что пошло не так. Катастрос не успел попросить о подмоге – мало ли почему? Может, его досуха выпили храмовники. Может, кто-то из магов Инквизиции научился паре фокусов и поставил ловушку достаточно крепкую, чтобы в нее попался Первый. Может, он и вовсе уже в Тени не только разумом, но и… Симпентар тряхнул головой – невыносимо думать о таком, еще невыносимее, чем о предательстве, хотя любой бы в лагере (и он сам) сказали бы, что лучше быть мертвецом, чем изменником, – и костяшками толкнулся от земли. – Я зря об этом заговорила? – встревожилась Нарин, втянув в мгновенье шею в плечи. Симпентар уставился на эльфийку, как галла на новый аравель, пока до него дошло, как казавшийся ему вечным ступор выглядел для остальных – десяток секунд вязкой тишины, после которых он молча подрывается куда-то бежать. – Да нет же. Я просто… Мне надо проветриться, – запнувшись, неловко отбрехался Симпентар. Нарин не поверила, судя по хмурой складке меж бровей, но по крайней мере испуганно жаться перестала, кивнула ресницами, принимая такую отмазку. Со своей стороны хмыкнул, будто с трудом сдерживал кашляющий смех, Ильрас: – Интересно, нашелся бы в лагере маг, которому хватило силенок начаровать на тебя «ускорение»? Глядишь и вышло бы чего… – Что, прости? – переспросил через плечо Симпентар. – Кусты у форпоста гуще всего, говорю. Проветривай свою седую башку и возвращайся, если уже не планируем ложиться спать – научим Нарин в «дупла» резаться, а то вдвоем никакого интереса. Симпентар кивнул. Десять шагов от костра напоминали скорее позорное бегство, чем прогулку; уже из кустов, окуренных ароматом подвядших бутонов, Симпентар оглянулся – и несколько расслабленнее выдохнул: Ильрас, опять приподнявшись на локте, что-то выводил пальцем по земле, Нарин, извернувшись так, чтобы костер не подпалил ей брови, внимала – будто и не было заминки последних минут. Надо отдать должное, Тигр одной улыбкой умел побеждать неловкости. И удачные намеки умел делать как никто, хотя Симпентар все еще сомневался – был ли то настоящий дружеский тычок или Ильрас и не думал подбирать слова специально… Но он должен был решиться на это сразу. Не гадать в темноте палатки и не варить в котелке черепа неудобоваримые догадки, а пойти и прямо спросить у Фен’Харела, правду ли сказал Белегар, и если вдруг он ошибся – то выдохнуть спокойно, а если нет… Что делать в таком случае, Симпентар решить не успел: протоптанная меж густых зарослей отцветшего шиповника тропка кончилась, и показалась южная стена форпоста, сохранившаяся хуже всех – четырехугольная башня выглядела как пирог, у которого косо откусили макушку. От опоясывающих балкончиков остались обгрызенные сверху колонны, остатки стен – с юга редко где достигавшие роста эльфа, – спрятались под густым покрывалом из плюща, арборского благословения и кое-где, где доставало света, вьющейся лозы. Восточная стена тоже утопала в зелени. На западной и северных осталось немного былой роскоши: мозаика с охотой и оплывшие, словно свечные фигуры, статуи, с чьих лиц тысячелетия дождей смыли всяческое узнавание. Этот форпост для Долов был такой же седой древностью, какой были Долы для нынешних эльфов. Миирис со слов Фен’Харела рассказывала, что Арбор в древности был охотничьими угодьями Андруил, а форпост разрушили другие эванурисы, когда пошли войной на обезумевшую соплеменницу – падение Арлатана после затмило эту небольшую братоусобную войну. Слухи, впрочем, в лагере все равно бродили самые разные, а Миирис, пусть отмахивалась от них как от мошки, делилась немногим – на древнем месте, говорила она, сны снились путаные. Симпентар слабо понимал магию, но даже у него загривок вздыбился колючими прохладными мурашками: от руин пахло теплым камнем, пылью, сладким цветением благословения и пряным, влажным ароматом мха, забившегося в щели кладки. И также, как зелень просачивалась из щелей, из разломов стен и арок сочилось свечение завесного пламени: в зелени леса этот свет терялся, но вблизи форпост напоминал резную шкатулку, в которой хранился магический кристалл. Фен’Харел там. Симпентар сглотнул, ступив на первую ступеньку низкой пологой лестницы: мурашки стали еще холоднее и колючее. Магия уже засекла его присутствие, и если бы он был здесь лишним – магия же дала бы знать, вспыхнув охранной руной или заискрив пленкой защитного купола перед самым носом, но на лестнице не оказалось ни единого препятствия: разве что камень растрескавшихся ступеней покачивался и шуршал даже под мягким охотничьим шагом. Симпентар поднялся на площадку крыльца, прошел меж колонн, когда-то размечавших арку входа, и, оказавшись внутри башни, почтительно замер в шаге от порога. Кругом горели светильники завесного огня, по полу струилась вычерченная изумрудной кровью метка рун, на обрушенной кладке стены, заменявшей стол, грудились руины свитков, бумаг и карт – башня выглядела обжитой и вместе с тем нетронутой; стоило лишь погасить магическое свечение и убрать записи, как форпост погрузился бы в тишину и одиночество, дремавшие среди его камней долгие столетия. И Фен’Харел, что удивительно, скорее соотносился с этой нетронутой древностью, чем с присутствием обжитого лагеря в сотне ярдов стороной. Маг стоял спиной ко входу, перед ним в кованной чаше, напоминавшей крону дерева, трепетал самый крупный источник завесного пламени, роняющий кругом бирюзовые блики и сочно-изумрудные тени. Казалось, было слышно, как шуршат отблески, касаясь шероховатых, вспухших от дождей мозаик на стенах. Симпентар ждал непонятно чего. Фен’Харел, чьим жестам подчинялось зачаровываемое пламя и потеки мажьего плетения в воздухе, повел плечом и обронил небрежно: – Подойди ближе, раз уж пришел. Его голос подхватило обитавшее по углам замшелое гулкое эхо. Симпентар поежился, двинувшись к центру залы – ему почудилось раздражение в жесте мага, а последнее, чего он хотел, так это потревожить Ужасного Волка, – но Фен’Харел, словно услышав его мысли, смахнул вязь свечения над пламенем и обернулся с едва заметной, по-отечески мягкой улыбкой. – Если бы я хотел, чтобы меня не тревожили этой ночью, в лагере бы знали об этом. Итак, какое дело привело тебя сюда, Симпентар? – Я хотел узнать, если позволишь… – улыбка Фен’Харела проступила отчетливее, когда всполох света выхватил ее контур, и Симпентар, осмелев, поднял взгляд выше, вглядываясь не только в улыбку, но и горевшие прозеленью глаза мага. – Хранитель Перекрестка сказал, что запер элювиан из Халамширала, и что ему запрещено пропустить моего брата, если тот найдет обходной путь. Значит ли это, что… Он замялся, не зная, как подбирать слова и стоит ли вообще с ними осторожничать; и Фен’Харел пришел на выручку. – Значит ли это, что твой брат – больше не один из моей стаи? Симпентар, сглотнув, кивнул и опустил взгляд на трещины камня под босыми пальцами. – Да, – голос Фен’Харела все также был покоя и мажьей медитирующей безмятежности. – Катастрос Лавеллан выбрал остаться с шемлен своего инквизиционного отряда и выбрал, на чьей стороне биться дальше. Единожды предавшему пути назад в стаю нет. Элювианы не отопрутся перед ним. Хочешь ли ты знать что-то еще? Жилка у виска отупело и громко билась, заглушая мысли. От их сути остался единый ритм: почему, удар сердца, почему, биение жилки, почему он поступил так… Симпентар ожидал этого ответа, понимал, что Хранитель Перекрестка не стал бы врать, и вряд ли мог верить в лучший исход; и все же сейчас замер в полной растерянности. – Почему ты отпустил его? – едва шевельнув губами, спросил он первое, что пришло в голову, дернулся нервно – не слишком ли дерзок вопрос, – но Фен’Харел остался беспристрастен, только плечами пожал с истинно хранительским достоинством. – Его спасли разведчики Инквизиции, не я. У Катастроса не было передо мной долга жизни. Его клятва была добровольна и требовала служения как агента Инквизиции; но Инквизиция на грани распада, и на словах он ничего мне больше не должен. До поры до времени я согласен считать также. До поры до времени – гораздо больше, чем может желать одинокий отступник, отрекшийся от Фен’Харела. Тем более маг. Даже в истории Ильраса про Сирила Симпентар верил с осторожностью – чего добился бы маг-предатель, которого Ужасный Волк мог выследить и убить во сне быстрее, чем взмахнуть хвостом, – и боялся, что если Белегар не ошибся в своем вердикте, Фен’Харел о Катастросе сообщит совсем другие новости… Жилка все также билась, Фен’Харел все также ждал следующего вопроса – с какой-то хладнокровной, отстраненной вежливостью, будто лицо его превратилось в каменный лик статуи, подсвеченный потусторонним свечением Завесы, – и Симпентар, глубоко выдохнув, с трудом заставил себя не отводить взгляд. – Отпусти меня, – попросил он. Фен’Харел приподнял левую бровь. Смотреть в его глаза, наполненные древней магией, было все же невыносимо трудно – почти также, как смотреть в бездну Тени посреди кошмара; Симпентар снова уткнулся взглядом себе под ноги и негромко, едва ворочая языком в пересохшем рту, повторил: – Отпусти меня, прошу. Где сейчас Катастрос? В Скайхолде? Я смогу пройти через элювиан в Морозных горах. Дай мне эту ночь, чтобы я добрался до него и поговорил с ним. Я смогу переубедить его, чтобы он вернулся. – Твой брат сейчас в лагере Инквизиции. Ты не успеешь обернуться за ночь и вернуться к своему отряду, когда начнется наступление. Симпентар и сам уже сообразил, что не успеет – от лагеря в руинах до Святилища несколько часов пути, он едва доберется туда в рассветных сумерках, а еще ведь надо будет отыскать брата в шемской суете, не имея ориентиров… Он закусил губу, мучительно сглотнул комок, дравший стиснутое спазмом горло. Нельзя подвести отряд и бросить все на Миирис и Ильраса. Но и оставить Катастроса нельзя. Творцы, что же делать-то тогда… – Отпусти меня, прошу, – повторил Симпентар, чувствуя, как стремительно тупеет, пытаясь выбраться из неразрешимой ловушки и поймать двух нагов сразу. Он не продумал этот план заранее, а придумывать на ходу – худшее, что он может делать, и с этим всегда соглашалась даже Хранительница, но отступить сейчас значило допустить что-то еще более страшное, чем предательство Катастроса. – Мне хватит ночи, чтобы все успеть. Утром я присоединюсь к отряду там, где ты прикажешь. Блики все также высвечивали спокойное до каменности лицо – только плечи чуть шевельнулись, когда Фен’Харел заинтересованно склонил голову набок. – Ты так уверен, что переубедишь Катастроса? – неожиданно спросил он о другом. «Да», – чуть было не выпалил Симпентар, но задумался на мгновенье, и Фен’Харел улыбнулся понимающей тоскливой улыбкой. – Твой брат талантлив. Но также горд и упрям. Что будет, если он откажется тебя слушать? Завесной огонь не требует бумаги или сучьев и горит всегда бесшумно; но внутри руин повисла такая тишина, что слышны были только шелест пламени да шорох плющевой листвы. Симентар не знал ответа на вопрос. Он не мог даже представить, чтобы подобное случилось. Катастрос… ну, это же Катастрос. Он и упрямец, и гордец, но он же – Первый Лавеллан, который стал бы все равно хорошим Хранителем, даже несмотря на ссоры в клане; он мог ошибиться, мог бы остаться защищать в одном бою предателя-Сирила или каких-то других шемлен и эльфов, с которыми сдружился в Инквизиции, но предать Народ целиком, предать настолько, чтобы не вернуться, даже если просить придет брат… – Он послушает, – беззвучно шевельнул губами Симпентар, и пусть не смотрел на Фен’Харела прямо, понял, что тот печально покачал головой. – Я хотел бы верить твоей верой, Симпентар. Но я также должен думать о других своих верных. Если я отпущу тебя в лагерь Инквизиции, и если твой брат будет убедительнее, чем я, и если вдруг выбор окажется тяжелее, чем ты думаешь, и ты послушаешь свое сердце… Симпентар стиснул кулаки, сообразив, к чему клонит маг: – Я никогда не подниму руку ни на кого из Народа! – выпалил он, вскинув голову. – Я хочу вернуть его, но я никогда не предам моей клятвы тебе! – Даже если кто-то из волков будет стрелять в предателя, и тебе придется выбирать между братом и соплеменником? – спросил Фен’Харел, не изменившись в лице, и пока Симпентар не выпалил сгоряча, что никогда не будет сомневаться, жестко выцедил. – Помни, с кем говоришь. Сегодня я изменю себе и не воспользуюсь твоим смятением. Никогда не давай обещаний Ужасному Волку, если тебя гложет хотя бы капля сомнений. Тени в уголках рта и глаз на мгновение стали резче, чем когда-либо на памяти Симпентара, а магия в колодцах зрачков полыхнула синевой первозданного Арлатана. Миг спустя наваждение развеялось. Ошарашенный – больше, чем три года назад, когда из леса ступил по пепелищу огромный волк, – Симпентар опустил голову, признавая правоту мага, и Фен’Харел, помедлив, отвернулся, собираясь отступить вглубь руин. Разговор закончен, понял Симпентар. И понял также, что для него ничего не закончилось. Глупость, смятение, неуверенность – что бы им не руководило, какие бы демоны не нашептывали за спиной, он не мог оставить все, как есть. Смириться с мыслью, что Катастрос предатель, и ничего не сделать, чтобы вернуть брата – как он всегда пытался примириться с ним после детских ссор, – значило стать предателем тоже. – Фен’Харел… – позвал он, и маг, едва ступив шаг, оглянулся. Если на лице его проскользнула тень удивления или неодобрения, Симпентар ничего не заметил; он помедлил, замявшись, несколько мгновений, а потом выдохнул и тяжело, через дрожь в теле, опустился на одно колено, подставляя взору мага беззащитный загривок. – Ты Отец Лжи. Ты видишь ее насквозь. Мое сердце тебе распахнуто; если сейчас я нечестен с тобой и собой – покарай меня за обман, но я прошу, позволь мне на один день покинуть тебя и поговорить с братом. Я должен знать, почему он так поступил. Я боюсь… – он сглотнул, но так и не смел поднять взгляд. Ком в горле мешал говорить, и голос стал тише и приглушеннее. – Я боюсь, что изменю клятве тебе, если и дальше буду гадать в сумраке. Если мое сомнение губительно для стаи – так и быть, прекрати все сейчас; а если нет, молю, отпусти. Я прошу твоего суда, Ужасный Волк. Для себя или для брата – как ты решишь. – Я не бог и не король, чтобы предо мной преклоняли колено. Встань, Симпентар. Долиец смолчал, из взявшегося из ниоткуда упрямства оставшись недвижным. Тени на полу плавно колыхались – ни одна из них не давала знать, что Фен’Харел подошел ближе, но Симпентару показалось, что на затылок легла тяжелая когтистая то ли ладонь, то ли лапа, и потому он не посмел поднять взгляд. – Я различаю сорта лжи, но сомнения остаются туманом даже для меня. Напоминаю также, что я не обладаю мощью Творцов из легенд твоего народа. Отдаваясь на мой суд, ты и себя, и меня отдаешь воле рока – и я не могу предугадать, каким будет его приговор. Осознавая это, готов ли ты еще раз повторить сказанное? Симпентар сглотнул. «Да», – сказал он; губы шевельнулись беззвучно, но и Фен’Харел, и магия, дремавшая в руинах форпоста, услышали. Давящее ощущение на загривке пропало. Когда Симпентар поднял голову, Фен’Харел стоял все также в нескольких шагах и смотрел в сторону, вглубь завесного огня, разгоравшегося все более ярким бирюзовым переливом. – Тогда поспеши. Я даю тебе эту ночь и день, следующий за ней. На закате я уведу стаю отсюда и сменю ключ к элювианам; если не успеешь вернуться к сроку, то никогда уже не найдешь ни меня, ни Народ. Симпентар кивнул, хотя вряд ли его согласие или несогласие что-то меняло. Стоило поторопиться: к середине лета в Арборе светало рано, у него оставалось впритык времени, чтобы проникнуть в лагерь Инквизиции в сумерках, пока еще был шанс обвести шемлен вокруг пальца. Симпентар дошагал уже до лестницы, как Фен’Харел его окликнул. Долиец замер, оглянувшись через плечо: Фен’Харел стоял боком, опершись одной ладонью на кованую крону, и разгоревшееся пламя изгнало с его лица все тени: – Я делаю все, чтобы мой Народ вернул прежнюю свободу, и вот уже дважды за ночь вижу, как верные мне выбирают свободе привязанность, даже если она – цепь на их сердце. Скажи мне, da’len, я не обижусь на правдивый ответ; может, это я ошибаюсь, полагая, что нет ничего дороже свободы? Может ли быть так, что права была маленькая Вестница, и ослеп я, а не весь мир? Симпентар задумался. Дважды за ночь; может ли быть, что Ильрас… Он тряхнул головой, прогоняя наваждение – не об этом шла речь, но о чем именно, так и не понял. – Не знаю, – честно признался Симпентар. Фен’Харел кивнул. – Это был риторический вопрос, – горькая улыбка на миг скользнула на губах, но всполох пламени слизал ее с лица, не оставив и следа. Фен’Харел плавно качнул головой и, распрямившись, щелкнул пальцами – от комка Завесы, выплясывавшей в чаше кованной кроны, отделилась крошечная золотистая искорка размером со светляка и поплыла к Симпентару. – Этот дух выведет тебя прямо к Катастросу. А теперь уходи, мне надо подумать в одиночестве. Искра пролетела мимо, замедлилась и призывно покачнулась в воздушных волнах, маня за собой. Подобный дар нельзя было переоценить – не придется таиться по лагерю шемлен, он сразу найдет дорогу до Катастроса! – но слова благодарности, даже самые искренние, застряли в глотке: Фен’Харел был суров и печален, пока смотрел прямо в пламя, и Симпентар, сочтя за лучшее не тревожить царственную тишину развалин, бесшумно проскользнул по ступеням к тропе. Дух плыл в нескольких шагах впереди, показывая путь и заодно высвечивая сплетения корней и веток под ногами, хотя в такую звездную ночь охотнику подобная помощь не требовалось. У границы, где тропа обрывалась лагерной поляной, Симпентар шепнул: «Felas», и светляк, на миг дернувшись, будто решал, слушаться долийца или нет, все же застыл на месте. Нарин и Ильрас еще сидели у костра. В землю были воткнуты несколько ножей и сучьев – видимо, они попытались играть в «дупла», но для двоих игра была действительно скучновата, и эльфы ее забросили. Ильрас, усевшись вплотную к огню, что-то увлеченно рассказывал, размахивая руками; длинные черные тени метались подле костра, едва поспевая за его жестами, Нарин, прижав ладонь ко рту, чтобы не хохотать в голос, завороженно слушала, едва ли не сунувшись лицом в огонь. О чем Ильрас пришел просить Фен’Харела и почему накануне важного задания передарил амулет удачи? Симпентар теперь многое понял из их разговора у костра, но еще большее, наоборот, превратилось в загадку. Он почти было решился выйти из укрытия кустов и переброситься с сородичами хоть парой слов, но сообразил, что от чуткой Нарин и тем более Ильраса не спрячет своей растерянности; да и светляк нетерпеливо трепыхнулся, маня за собой – времени на разговоры не осталось вовсе. Обойдя площадку полукругом, Симпентар нырнул в палатку незаметно для сидевших у костра эльфов, перетряхнул свою лежанку, второпях натягивая перевязь с колчаном. Заворошился, сонно причмокнув губами, Мидран; Симпентар почувствовал, как сердце ухает внизу живота, схватил лук и стрелой вылетел из палатки, все тем же полукругом вернувшись на тропу. Светляк приветственно вспыхнул золотом. Симпентар затянул перевязь, убедившись, что колчан не задевает ветви кустов, забросил в крепления на спине лук и, мысленно попрощавшись с лагерем – кто знает, получится ли у него задуманное и вернется ли он сюда (и вернется ли собой?), – попросил духа: – Ghilana’ma.