А в немецком доме...

При всей любви к халявной еде и хорошей выпивке, Пруссия не мог оставаться в доме России слишком долго. Изо дня в день приходить в кабинет Ивана и видеть карту федерации с отмеченным на ней Калининградом, было явно выше его сил. Хитрый русский ещё и сердечко рядом нарисовал, словно потешался над потерей его независимости и радовался своему приобретению. Невыносимо. Скоро дом заполонят бесчисленные федеративные субъекты с поздравлениями, отчего на сердце станет еще паршивее, ведь они уже давно не помышляют о свободе и искренне радуются этому дню. -Уже уходишь, Гил? - поинтересовался Россия, в общем - то зная наизусть весь предстоящий разговор, уже давно ставший их маленькой предновогодней традицией. -А-то, что? Уже скучаешь без Великого Меня. Ничего, подвинешься. Запад весь праздник в кресле продрыхнет, если не Моя помощь. Не могу же Я в самом деле пропустить столь милое зрелище. -Я не о Людвиге беспокоюсь, Калининград, - подобное обращение снова резануло слух и Пруссия, расставшись со своим беззаботным тоном, мгновенно развернулся, зыркнув на русского с максимальным презрением, на какое только были способны его красные глаза, - Выглядишь бедным, не заболел? Или снова проблемы с семьёй? Иван знал, что попал в самое больное место самовлюбленного прусака. Читал в глубине алых глаз одно и то же на протяжении нескольких десятков лет. Хотел, чтобы ему доверились, чтобы Гил не был закрыт от него и не оставался темной лошадкой в такой большой семье, какой Россия старался его окружить. Увы, Иван не мог дать немцу самого главного, да и русский дом периодически страдал от своих тараканов, в которых Гил совсем не хотел разбираться. Он рвался к Германии, прекрасно понимая, что просто так его не отпустят, но совесть не позволяла врать самому себе - несколько дней с братом были самой желанной наградой. Даже если ради этого Пруссия будет вынужден воевать со всем миром, он без зазрения совести сделает это. -У нас. Все. В порядке. Тишь, гладь и божья благодать, - повторял Гил, осточертевшую за столько десятилетий фразу. Еще несколько часов и он сбежит от этого пронзительного и не верящего фиалкового взгляда. Повисла неловкая пауза, что всегда наступала при таких по-настоящему личных разговорах. Гил ждал, пока Россия разорвет это тяжёлое молчание, которое сам же и начинал. -Что ж, рад за тебя. Успехов Людвигу. И С Новым Годом, Вас! -Ага, и тебе не хворать! Бывай! - Гил махнул рукой на прощание и специально громко хлопнул дверью. Чертов, Брагинский, всегда прав и нисколько не стесняется этого. Убрав вмиг потяжелевшую связку ключей на дно кармана, Гилберт отправился в аэропорт, стараясь забыть намеки Брагинского как можно скорее. Аэропорт Берлин-Бранденбург, в отличие от самой немецкой столицы, не был скуп на эмоции и приветствовал Гила шумом голосов. После трех часов проведенных в воздухе, постоянные крики и объявления начинали заметно подбешивать. Однако Пруссия был уверен, что хорошо знал дорогу к выходу, и даже готов оставить на кофе любому, кто довезет его до апартаментов брата со скоростью света. Увы, жизнь внесла свои значительные коррективы. Неожиданно мужчину крепко схватили за руку и выволокли из колонны пассажиров. Дипломат Пруссии почти покинул своего хозяина, но был крепко схвачен за ручку, что сохранило несколько бутылок в целости и сохранности. -Ты что себе… - начал было Гил, но вид незнакомца заставил его сменить гнев на милость. Перед ним стоял подросток в костюме, словно только что сбежавший с выступления в консерватории: одежда идеально выглажена, все пуговицы застегнуты, ботинки начищены, а сумка за спиной, в чем Гил был стопроцентно уверен, вмещала в себя все необходимое для побега на другой конец земного шара. Вспоминая печальную немецкую историю, это было очень кстати. -Всего лишь встречаю тебя в аэропорту, Гил, - заметил мальчик, явно обиженный на то, что его собирались послать куда подальше, - Или ты забыл, что Шенефельд больше не работает? - заметил немец, как само собой разумеющееся. Пруссия мысленно чертыхнулся. Внешность явно бывает обманчива, что этот «мелкий паршивец» демонстрировал не раз. Берлин, казавшийся совсем ребёнком с этой безразмерной сумкой и прицепленным к ней медведем, знал Великого не одну сотню лет, и лишь ему было «дозволено» безнаказанно подмечать прокол самоуверенного немца. -Lieber Stadt, Великий Я никогда не теряется. Клянусь старым Фрицем, это невозможно! -Да-да, - согласился собеседник, не желая выслушивать дальнейшую тираду, - Пошли уже, а то такси ждать не будет. Да и кофе остынет, а ты холодный терпеть не можешь. -Так и быть, тебе дозволяется сопроводить Великого Меня к выходу. Берлин не соврал и быстро направился в противоположную от изначального маршрута Пруссии сторону. При детальном рассмотрении мальчишка и впрямь напоминал Запада. Или же Запад был похож на него? Пожалуй, если бы не эта челка, брелок - медведь и стремление поддеть гордость всего немецкого семейства, Берлин был бы очень милым младшим братишкой. И не важно, что он был на несколько лет старше самого Гила, а многие члены семейства и вовсе пешком под стол ходили, когда этот "мальчишка" совершал военные походы. Возможно, с этих времен и зародилась его привычка постоянно носить сумку на все случаи жизни. Вспоминая их долгое сотрудничество, Пруссия не мог не признать, что эта вещь не раз спасала ему жизнь. Дверь такси открылась, чуть не разбив Великому нос. Пока lieber Stadt искал кошелек и вспоминал точный адрес, Пруссия удобно расположился на заднем сидении со стаканчиком кофе. При всем великолепии Кенигсберга, Берлин продолжал радовать своими видами. Пожалуй, именно это место он готов назвать своим домом и его хотел бы видеть в час своей смерти. Конечно, оставлять Запада он ни за что не собирался, но за столько веков мысль о достойной смерти часто посещала его. А началось все со шрама Гессе. Как ни странно это признавать, но в одном Гилберт искренне поддерживал Гизеля, от чего сакса пробивало на самодовольную ухмылку. Нынешний Гессен и рядом не стоял с Кристофом Байльшмидтом. Всегда пунктуальный, верный своим товарищам и исполнительный солдат, дословно помнящий приказы и безукоризненно выполнявший их - именно таким запомнил брата маленький Тевтонский орден. Пока Тюрингия, Бавария и Саксония спорили между собой и считали брата проклятием их семьи, Гессе проявлял поистине ангельские терпение и взял под опеку младшего брата. Священная Римская империя, увлеченный своими походами, не особо вмешивался в разборки своих родичей. -Я не понимаю тебя брат. Объясни, зачем нам это чудовище? Он мать в могилу свел, одумайся Крис, прошу тебя, - надрывался сакс, пытаясь уговорить брата отказаться от Гилберта. Маленький Тевтонский орден прятался за дверью и забыл, как дышать. Слова, казалось бы, родных людей ранили маленькую страну, лишенную в отличие от людей возможности искать поддержки на стороне. Если уж семья готова воткнуть нож в спину, то чего ожидать от чужаков? -Ты закончил Гизель? Нам еще предстоит посетить Папу, а путь не близкий. В грязь лицом ударить не позволю! - заверил Гессе, намекая, что тема закрыта. -Брат, - осекся сакс, не в силах противиться сильнейшему. - Теодор, скажи хоть ты что-нибудь! - в отчаянии обратился Гизель к старшему из присутствующих. Рука Тюрингии опустилась на плечо Саксонии, и он смог хоть немного восстановить дыхание. Бавария оставил чтение Библии и поставил на стол кружку пива. Несколько долгих секунд он, не моргая смотрел на младшего брата, пытаясь прочесть мысли Гессе. Не найдя ответа на свои вопросы, все-таки заговорил первым: -Вижу, ты непреклонен, брат. Тогда позволь высказаться - я это отродье в собственном доме терпеть не намерен! Он не похож на нас. С кем согрешила наша матушка мне неведомо, но он здесь не останется, клянусь Господом Нашим. Слышишь, Кристоф! Пусть нас рассудит Святой Престол, если ты не хочешь внять моим словам! -Выпей немного, брат. Тебе надо остыть. Ни к чему попирать имя Господа. -Да что ты себе позволяешь, - не сдержался сакс, понимая, какое кощунство только что совершил Гессе. -Молчи, Гизель! - вмешалась ранее молчавшая Тюрингия, сжав плечо брата в своей стальной хватке, - Вам с Теодором не помешает пройтись. Вышли живо! – приказала она замешкавшемуся родичу. Сакс недовольно цокнул и вышел из комнаты, схватив брата за ворот рубашки. Бавария лишь демонстративно громко хлопнул дверью. -Будешь? - спросил Гессе, намекая на оставленную братом кружку, - Теодор мастер своего дела. -Спасибо, воздержусь, - сказала девушка и прошла за спину брата. -А я вот не откажусь, - рассмеялся мужчина и одним глотком осушил тару, -Тебе идет с распущенными, Анна. И не вздумай ломать мне шею. -Больно надо! - оскорбилась Тюрингия, в душе польщенная, что Кристоф помнит её силу, дававшую отпор бичу Европы, пусть это и спасло ее лишь ненадолго, - Потом проблем не оберусь, - заметила девушка, заделывая волосы брата в привычный пучок, - Красноглазый дьявол того не стоит, - меланхолично добавила она после столь редкого эмоционального порыва. -Анна! У него есть имя, если ты вдруг забыла! Мы же учли твои желания, когда ты отказалась носить имя, данное тебе от рождения. Не так ли, Анна-Мария Байльшмидт? В эту секунду Гилберт вспомнил, что в легких иссяк кислород. Жадно глотая воздух, мальчишка осознавал простую, как день, истину. Его старшая сестра, та самая, что считала его источником всех бед, что ненавидела всю сознательную жизнь - носит с ним одно имя! Эта поистине кощунственная мысль придала мальчику сил. Не он один проклят, над сестрицей судьба тоже знатно посмеялась. Он ей докажет, что достоин носить столь Великое имя, от которого та так позорно отказалась! Ободренный этой мыслью, Тевтон отправился к себе, не дослушав окончания разговора. -Ты неисправим, Кристоф. С Гилбертом мы еще хлебнем горя, будь уверен, - Тюрингия сложила руки на груди, собираясь с мыслями, - Он проклят. Проклят, как и мы, понимаешь? Гизель прав, мы не знаем от кого мать его нагуляла. Вот только эта самая кровь роднит его с Нами. Мы все канем в Небытие, Крис. И в этом может быть виновен любой из нас. Подумай об этом. Вскоре она тихо выскользнула за дверь, не прощаясь. Кристофер не был дураком, но слова сестры заронили сомнения в его душе. Неудивительно, что Гессе отослал брата на северные рубежи, готовя его к самостоятельной и насыщенной опасностями жизни. Гил по - полной воспользовался своим шансом, доставляя неприятности Ивану. Анна никогда не хотела, чтобы ее предположения сбывались. Судьба явно посмеялась над ней, и в одной из стычек Гил, искренне любивший своего старшего брата, что всегда заступался за него и научил всему, что знал сам, нанёс известный шрам на правый глаз. Гессе ничего не сказал в ответ, лишь тихое «тебе идет с распущенными, Анна» сошло с его губ, стоило девушке зайти в его комнату. Ее стараниями и молитвами братьев храбрый солдат смог подняться, воодушевляя своих людей. Тень недоверия росла, а его скорая смерть окончательно расколола немецкий дом. Подавив чувство отчаяния, Гил заставил гордого сакса кланяться ему до земли, за волосы притащил взбалмошную Тюрингию, несмотря на ее физическую силу. Женщина в длинных темных одеждах, позволявших разглядеть лишь лицо и кисти рук, давилась слезами, когда младший брат протащил ее через весь Берлин и бросил к трону своего правителя. Второй раз в ее долгой жизни, мужчина смеялся над ее слабостью. Вместе с Саксонией Тевтонский орден почти стоял на глотке Баварии, так свободно рассуждавшего о том, что он дитя греха. Незабываемое чувство. Те, кто хотели твоей смерти сидят у твоих ног в ожидании своей участи, сопротивляясь лишь из-за злополучной немецкой гордости. И лишь ты, некогда гонимый, способен решить все одним взмахом руки. Вот только честного Гессе это все равно не вернёт! А четверо его никчемных подделок, его собственных сыновей, разбазарят не только собственную честь, но и нажитое отцом наследство…