А в немецком доме...

Страх. Чувство, преследовавшее Ульриха на протяжении многих лет. Выходить из маленькой монашеской кельи не хотелось совершенно. Монастырь с самым строгим уставом оказался настоящим проходным двором. Он точно знал, что Лотарингия будет ждать его, убеждая настоятеля, что им срочно нужно поговорить. Скромная и тихая перед священником, мечта любого исповедника, становится до ужаса болтливой и напористой, стоит им остаться наедине. Следом заглянет напыщенный франк и практически оторвет руки, в попытках стащить с ложа его почти бесчувственное тело. Он быстро бросит свое занятие, обещая вернуться, и увлекает за собой прекрасную мадемуазель. Чтоб Бонфуа подавился столь любимым им же вином! Чтоб эта двуличная дура оставалась в объятиях француза как можно дольше и уже забыла про него! Подросток закусил губу, понимая, что его ожидает еще один визитер. Священный – мелкий карапуз, не на много старше его самого – опять припозднился и дерзко приказал войти в свой состав. «Подавишься, мелочь», - думал Саар, радуясь, что пока вот уже несколько месяцев все уходят ни с чем. Слезы бессилия катились из фиалковых глаз, окропляя длинные рукава соленой влагой. Только вера помогала держаться и не сойти с ума! Ужасно быть слабым в окружении столь сильных и алчных соседей, что могут раздавить тебя в любой момент, но не делают этого, чтобы не воевать друг с другом. Людвиг наблюдал за этим и не мог пошевелиться, словно смотрел кино, будучи привязанным к стулу. Он с трудом узнал Саара – этого улыбчивого и неспешного брюнета, всегда волочившегося за Пфальцем. Сейчас он видел и ощущал ничем не прикрытый страх, осознавал слабость этого мальчишки, прижавшего ноги к груди и молившего Бога, чтобы его больше никто не трогал. Учебник истории подсказывал Людвигу - молитвы брата тогда не сбылись. Его многочисленные братья и сестры – такие же слабые саарские княжества – собрались вокруг Ульриха, ища защиты и поддержки. Он сам, только что покинувший стены обители, был в отчаянии, ничего не зная о внешнем мире. Теперь хотелось бежать не только от Франции со Священным, но и от ответственности, за этих детей, растягивавших и без того безразмерное монашеское одеяние. Тогда – то он и начал впервые сочинять. Расположившись в маленькой комнате в окружении десятка сорванцов при тусклом огне свечи, Ульрих рассказывал сказки, активно жестикулировал и смеялся. Людвиг с интересом слушал, узнавая знакомого Саара. А он рассказывал снова и снова, до восхода солнца, убеждая их и в первую очередь себя, что завтрашний день принесет только хорошее. На смену спокойным дням пришла большая политика. Саар вырос, как и другие княжества, вот только убеждать других совершенно не умел. Как оказалось, из-за постоянного общения с Францией его язык, а затем и язык жителей стал меняться, из-за чего соседи – немцы перестали его понимать. Да и влюбчивые французы крутили пальцем у виска. Он снова почувствовал себя беспомощным. Одиночество сошло на нет, остался лишь страх за совместное будущее, за будущее тех, кого он столько лет воспитывал, будучи беспомощным мальчишкой из монастыря. Людвиг был поражен: Саар потратил множество дней, стараясь отточить свой язык, стремясь исправить акцент, донести до соседей одну простую мысль – приходите, правьте, я не против. Он слушал, стремясь исправить свой «странный» акцент. Слава Богу, готское письмо не обладало вычурными элементами, что позволяло юноше записывать речь на слух, экономя до ужаса дорогой писчий материал, а также легко распознавать буквы при чтении. В назначенный день представители четырех «стран» появились перед ним. Братья и сестры Саара прятались за его спину и, как в детстве, растягивали рукава. Лотарингия, как и ее сестрица Эльзас, снова без умолку болтала, вспоминая их долгие монастырские разговоры. Слушая этот поток бессвязных мыслей, Людвиг искренне не понимал, зачем ему в 1870 понадобятся эти две болтливые особы, у которых давно должен был отсохнуть язык. Ульрих набрался смелости и подошел к Пфальцу – дяде его лучшего друга, встреча с которым предстояла еще очень и очень нескоро. Сейчас он плохо помнит лицо того, кто посмотрел на него как на человека, а не кусок земли, но стоящий перед ним немец точно улыбался. Улыбался столь широкой улыбкой, что и не сходила с лица его брата - Курпфальца - и продолжает сиять на лице его племянника. Находившийся рядом Нассау внимательно прислушивался к их разговору. -Мне нужна ваша помощь. Я не справлюсь один, - сказал подросток, пристально разглядывая небесно-голубые глаза мужчины, надеясь, что его поняли, и долгие часы не прошли даром. -Как скажешь, малыш, - согласился он, - Доверься нам, - добавил следом, добродушно потрепав Ульриха по голове под одобрительный кивок Нассау. «Доверься нам». Слова продолжали отдаваться эхом в голове Людвига, когда он наблюдал пожар Реформации. На глазах подростка творился настоящий Ад. Руки покрылись волдырями от бесконечных пожаров. Горели монастыри – обитель милостивого Бога, во имя которого Нассау и Пфальц направили против него оружие. Раны не затягивались и постоянно ныли. Стоптав ноги в кровь и глотая слезы, Саар нес на руках потерявшую сознание сестру. Еще четверо мальчишек волочились за ним следом, страдая от голода и порезов. Ульрих постоянно прокусывал губы до крови, понимая, что ради живых, он не может оплакивать умерших. Половина его братьев и сестер погибли, чтобы кто-то доказал истинность своих взглядов. И он, несмотря на слабость и боль, приказал давить протестантов Нассау и Пфальца, хоть и понимал, что они также хотят защитить своих людей. Людвиг видел многое за свою не самую долгую по меркам стран жизнь. Пытки, кровь, смерть – обыденные вещи для страны, пережившей две мировые войны. Вот только перед ним стоял ребенок, поглощенный страхом пожарища, совершенно беззащитный и обязанный быть сильным ради других. У него в такие минуты был Гил, что, конечно, постоянно подтрунивал, но не смел оставлять одного. Перед ним же стоял тот, кто готов был рухнуть в пропасть отчаяния. Он справился, он выжил, выжил ради того, чтобы собственными руками хоронить самых близких ему людей. Тридцать лет войны не прошли даром – он остался совсем один. Загнанный в угол, в рваной и грязной одежде, Ульрих с ненавистью смотрел на Францию, тянувшего к нему свои длинные руки. Сил плакать совершенно не было – слезы высохли еще при жизни Лютера. Он сам копал могилы, пытаясь не утонуть в октябрьской жиже. Обувь хлюпала, одежда промокла насквозь, все тело покрыто ранами и порезами. Мозолистые руки втыкают лопату глубоко в землю, а их хозяин, оттирая пот со лба, смотрит на совсем еще детские тела, что так рано облачились в саван. Он должен успеть, он нет должен позволить Франции забрать себя раньше! Время шло, и пять маленьких тел упокоились с миром. Ульрих сидел на коленях, вознося Всевышнему молитвы, хотя и понимал, что Бог его точно оставил, раз подарил столь долгую жизнь. Людвиг видел, как плачет небо, погружая Саар в пучину отчаяния. Никто не должен видеть, никто не должен знать его таким! В особенности тот, кто заберет его через каких-то жалких тридцать лет и заставит добывать каменный уголь, что положит начало неопределенности, постоянным перепродажам и долгому одиночеству.