А в немецком доме...

Шлезвиг всегда любила снег. Маленькие песчинки сыпались с неба, их танец завораживал, напоминая о балах при дворе короля Датского. Увы, вот уже который год Немецкий федеральный банк блокирует ее счет на все более-менее значимые праздники, что накладывает запрет на любые перемещения вне страны, лишая девушку возможности отметить новый год в компании скандинавов. Кэролайн подышала на руки, в надежде быстрее согреться, и стала ждать своего сожителя, тащившегося с чемоданом где-то вдали. Киль поступил максимально не разумно, собрав их вещи в один чемодан. Точнее просто запихнул их в один вагон и оставил на пять часов, в замкнутом пространстве, сказав напоследок «Не убейте друг друга». На самом деле хотелось, и не только брюнета, что еле волочил ноги. Похожих мыслей придерживался и Гольштейн, неся их общий багаж и стараясь не увязнуть в снегу. Киль явно затаил на него обиду, раз отослал за 300 километров со злой на весь мир и, в особенности на банки, Шлезвиг. Еще и шапку не положил, явно мстя за годы трезвости. Придерживая рукой вечно спадающий из-за ветра капюшон и таща в руке чемодан, который из-за снега невозможно было везти, Харальд еле-еле различал блондинку среди толпы пассажиров Берлинского вокзала. Молодой человек знал, что его сестра настоящая красавица, если бы не ее характер, становящийся по-истине невыносимым на все крупные праздники. К несчастью, Гольштейн знал причину, но никогда не хотел быть парализованным и всегда не поддерживал «датскую инициативу». За что в очередной раз поплатился долгим пятичасовым игнорированием. -Давай, быстрее, - бросила Кэролайн, набирая службу такси, - А не то за простой денег накинут. Лишних у нас явно нет, - добавила она, прикидывая весьма скромный бюджет. -Простите меня грешного, Ваше датское высочество. Простите великодушно, что ваше барахло занимает полчемодана и весит тонну, - не сдержался Гольштейн, плохо переносивший поездки в транспорте. Осознание того, что далеко не все водители могут найти дом Людвига с первого раза, оптимизма не добавляло, а кружение по частному сектору Берлина и вовсе грозило стать настоящей пыткой. -Ах, так. По-твоему, это я во всем виновата, - завелась собеседница, - в самоуправстве Киля! В упрямстве Лютца! В Российском императоре, в конце-то концов! Правильно, зачем мелочиться, всех собак спустим, и ладно будет. -У меня хотя бы император был, - распалялся собеседник, - А не только данномания. Неужели, слабо признать, что без скандинавов ни на что не способна! – сталь резанула слух девушки, а лед в глазах родного человека заставил отшатнуться, как от пощечины. Харальд прикусил язык, понимая, что сморозил лишнего, и испугался за Кэролайн. Их первый диалог спустя пять часов молчания снова перешел на личности. Господи, и почему у них не все как у нормальных людей! Девушка рассматривала сапоги, борясь с нахлынувшей обидой. Через несколько долгих мгновений телефон завибрировал, оповещая хозяйку о прибывшем такси. Бросив Гольштейну кошелек, Шлезвиг схватила тяжелый чемодан и, отмахиваясь от попыток сожителя помочь, направилась к машине. Девушка с помощью водителя погрузила чемодан в багажник и стала смотреть в окно, без проблем назвав точный адрес. На улице продолжал идти мокрый снег. Долетая до земли, снежинки тут же умирали, становясь целебной влагой, что ручейками устремлялась вперед. Погода продолжала портиться, и вскоре снежное море можно было считать покрывалом. Это напомнило Кэролайн о бескрайнем море, на берегу которого она так часто бывала, предавалась воспоминаниям о скандинавах. Мельницы, городская архитектура и даже в какой-то мере язык – все кричало о близости с Данией, напоминало о тех временах, когда Хенрик не приходил весь в крови! Когда сидел у камина, заплетал косички мозолистыми руками, рассказывая о том, как в очередной раз подрался со Швецией или Норвегией. Когда распевал хвалебные песни, прославляя имена своих давно почивших правителей и героев. Когда они – датские провинции – клевали носом, поскольку засиживались допоздна, но не смели прерывать торжество слова. Тем больнее осознавая, что сейчас она может лишь гулять по морскому побережью, оплакивая свою потерю. Такие мысли пришли и в голову Людвига, когда он со стороны наблюдал за воспоминаниями, проносившимися в голове Шлезвиг. Он знал, что девушка очень заразительно смеялась и легко вспыхивала от любой мелочи. Из-за резкости в выражениях и несдержанности характера ее и недолюбливали остальные члены датского дома. Пока в 13 веке Кэролайн не познакомилась с Гольштейном. Добродушный и в основном скромный парень всегда мог рассмешить свою соседку. Его искренний смех и карамельные глаза расположили к себе Шлезвиг и первого взгляда; и как окажется после – навсегда. При оскорблении своей чести немец с легкостью вспыхивал, не сдерживался в выражениях, не приходил мириться первым, но очень тонко чувствовал ситуацию, что позволяло одновременно извиняться. При всей своей любви к Дании и боли от расставания, Кэролайн не могла бросить Харальда навсегда, что обнадежило Людвига и отогнало новый приступ. Гольштейн сидел прямо за водителем и игнорировал свою спутницу. Немецкое упрямство и тактическое выжидание сыграли свою роль. Молодой человек знал, что чувство вины в первую очередь повлияет на Шлезвиг, а ему останется лишь подтолкнуть ее к примирению. Однако в одном он признался себе уже давно – ее крики и слезы всегда разрывали сердце. Харальд всегда был чужим в Дании, хоть его более – менее сознательное детство и пришлось на короткое двадцатилетнее владычество Хенрика. Немец считал, что жизнь действительно сложная штука. В особенности, когда за тебя несколько столетий сражаются Священная Римская империя и Дания. Он ни за что не признавался Священному, и не признается теперь Гилу, но в датском «плену» было не так уж и плохо – Шлезвиг не давала скучать. Да, их бросало из стороны в сторону, но они всегда были друг у друга, были рядом, хоть и не обходилось без скандалов и пары крупных шрамов на спине, за попытки вернуться к немцам. Харальд ведь так и не стал полноценным немцем, но и Кэролайн, благодаря ему, уже не была стопроцентной датчанкой, что заставляло верить и надеяться на удачное совместное возвращение. Но шестьдесят лет девятнадцатого века заставили Харальда повзрослеть как никогда прежде, заставили голосом звенеть сталь и ожесточили взгляд. Австрия никогда не забудет это прожигающее душу чувство, которым его одарил немец в 65-ом, стоило Родериху направить оружие на Шлезвиг. Уже через год слезы радости катились из глаз молодого человека, осознавшего, что они вместе стали прусской провинцией! Самое счастливое воспоминание в долгой жизни Харальда. И после стольких трудностей, стольких ран и потраченных нервов она готова променять его на какого-то датчанина! Кровь закипала в жилах, не давая немцу рассуждать здраво. Людвиг усмехнулся, понимая, что причина стольких криков, обид и слез очевидна даже им самим, но слишком упрямый Гольштейн и вспыльчивая Шлезвиг не способны открыто признаться в своих слабостях. А слабость эта сидит совсем рядом и недовольно смотрит на ночное Берлинское небо.