А в немецком доме...

Берлинская стена вызывала в Гансе не самые лучшие воспоминания с самого первого взгляда. Ужасы Второй мировой продолжают периодически преследовать немца, так и не восстановившего цветное зрение. Множество врачей уверяли мужчину, что краски обязательно вернутся и автомобильная авария не станет для него приговором. Если бы они только знали, что «автомобильная авария» длится с 1930-х годов… В остальном же ночной Берлин и монумент были по – настоящему прекрасны. История сочеталась с современными домами, строгие геометрические формы с искусством, боль и отчаяние с верой в будущее. Снег хрустел под сапогами, а маленькие снежинки продолжали свой танец в свете фонарей. Впервые за долгое время у мемориала никого не было, что позволяло мужчине провести время в одиночестве. Хотелось закурить, да только Адаль установил одни из самых строгих ограничений во всей Германии, а платить штраф было совсем не охота. Lieber Stadt Свободного государства Саксония без особой цели прогуливался вдоль мемориала, стараясь забыть самый страшный эпизод в своей долгой жизни. Мужчина с пепельными волосами был почти заживо похоронен в развалинах, проведя в них всё время с 13-15 февраля 45-ого. Британцы атаковали ночью, когда молодой человек мирно спал. Но услышав самолёты, тут же бросился в подвал. От дома не осталось и следа. Англичане продолжали налёт. Он, превозмогая боль, насчитал две волны. Всё тело бросило в жар, Дрезден стонал от боли, сбиваясь со счёта снарядов. Его контузило, в глазах всё расплылось. Кожу жгло огнём. Он сцарапывал её ногтями, но от взрывов она облезала и краснела ещё сильнее. Он слышал стоны и крики людей. Слышал везде и всюду. Не знал, что делать, не мог встать. Он обхватил голову руками, зажал уши, молил прекратить. Никогда не думал, что быть воплощением такое проклятье. Он слышал своих людей, слышал всюду. Слышал, как заливаются слезами дети, как скулят от боли мужчины, стенают женщины, старики, как гибнут все без разбора. А кто выживает, как он, проходит настоящий ад. Дрезден никогда не верил в свою смерть, но сейчас, впервые боялся умереть. Человек, проживший не одну сотню лет, видевший, как умирают миллионы, боялся умереть сам. Он слышал треск камня, скрежет металла, глухие звуки ударов, забывал, что можно дышать. Сердце пропускало удары. Каждый раз думал, что это конец, и снова прощался с жизнью. Но нет, все-таки жив. Люди вокруг него умирают, а он, он-то жив! Внезапно мужчина вспомнил о том, что начал слепнуть. Слепнуть из-за уничтожения полотен галереи. Мир потускнел, стал терять очертания и форму. «Искусство упадничества и вырождения». Кажется, именно так нацисты назвали величайшие произведения искусства. И зрение, его потухавшее зрение… Эти воспоминания были так далеки и ничтожны, по сравнению со всем, что случилось дальше. Он чувствовал, что облака прикрыли землю. Что же, пусть Германия не кажется раем! Пусть союзники слепнут, так же, как он слеп! Если вспомнить, немец был против войны, но Саксония смог убедить еще в самом начале, до того, как получил пулю в лоб. И он верил. Верил, несмотря на действия красных альпинистов, всеобщую усталость и страх. Немецкая военная машина работала безотказно, и в его силах было лишь одно - с самого начала отказаться от размещения крупных военных баз на своей территории, оставаясь при этом крупным транспортным узлом. Что ж, видимо не зря. Согласился на это, было бы хуже. Самолётов становилось меньше, но на шее остался ожог. Кажется, в виде веера. Какая ничтожно малая цена! Стоны не смолкали и, не обращая на них внимания, немец попытался подняться. Но больше, чем на вытянутую руку был не способен. Стиснув зубы, он продолжал ждать. Англичане вернулись и бросали с большей яростью. Голова раскалывалась, и он продолжал кричать. Правая нога резко хрустнула. Разряд шока прошёл по всему телу. Они продолжали скидывать бомбы, нога продолжала трещать. Хрустнула бедренная кость, покрылась трещинами одна из берцовых костей. Но Дрезден уже не кричал. Он стонал, он сорвал голос от боли. Не мог продолжать так больше. Один из пальцев на левой ноге разбит вдребезги. Дрезден медленно и мучительно истекал кровью где-то на окраине. Его никогда здесь не найдут. Никто не сможет. Волна страха и отчаяния накатила снова. Облака разошлись, и англичане бросали железо более уверенно. Он перестал чувствовать пальцы рук: они были раздроблены в нескольких местах. Крики продолжались – их стало больше, паника охватила людей сильнее. Они справились с первыми минутами и понимали, что происходит. И весь этот страх закрался ему в душу. Он пожирал его изнутри, сковывал движения, не хотел отступать. Проживший так много Дрезден боялся вместе с жителями. Безотчётно и долго. Он не знал, сколько времени прошло, перестал считать его; боль и страх захватили рассудок. Дрезден никогда не задумывался о душе или вере: жил согласно своим принципам. Но сейчас, слыша все крики перепуганных горожан, он на секунду поверил. И ужаснулся. Возможно, этому кошмару не будет конца, он истечёт кровью, умрёт. Он – грешник, каких полно - просил лишь об одном, чтобы она, чтобы его любимая Флоренция, осталась жива. Чтобы её не бомбили, чтобы она не прошла этот ад. Никогда не прошла. Самолёты медленно отступали, но было ясно – ненадолго. Они вернутся, и он погрузится в этот кошмар. Погрузится снова… Вскоре до его слуха донесся страшный гул. Но он был иным. Неужели британцы не одни. Кто же? Кто же это? И первая бомба поразила железные дороги. Поезда начали сходить с рельс. Падали, как костяшки, один за другим. Дрездена поразила боль в спине. Он завёл здоровую руку за спину и дотронулся до кровавой раны. В этот момент послышался грохот. Произошёл обвал, безжалостно расправившийся с мирными жителями. Спину продолжала пронзать боль, снова и снова, резче, сильнее, и с каждой секундой всё ухудшалось, эффект усиливался. Озноб участился, температура ползла выше – последствия зажигательных бомб. Он весь горел, весь пылал – его не тушили, он заживо сгорал и осознавал это. Множество сосудов было порвано – последствия фугасных бомб. Он ощущал всё: каждый порванный сосуд – это очередная разбомблённая дорога, на которой гибли люди. Его люди. И с этим немец не сделает ничего: он не спасёт тех, кто погиб, не выведет тех, кто жив. Дрезден был охвачен жалостью ко всем, и к себе, в частности. Но это бессмысленно – ведь этот ад не думает кончаться. Наконец он понял, кто это – американцы. Больше никто не способен с таким геройством бомбить его дороги. Он почувствовал треск – это трещал позвоночник. Похоже, взялись за дело всерьёз. Белый халат насквозь пропитался и стал красным от крови. Ожоги распространялись на лицо, вскакивали волдыри. Что – либо делать не было сил. Немец ощущал запах гари, она проникла сюда, в этот богом забытый подвал. Она поглощала другие запахи. Горело по ощущениям всё, что могло гореть, горело быстро, распространяясь всё дальше. Кажется, самолёты задели людей. Тут Дрезден пережил страх не за себя, а за них, жалел не себя, а их. Жалел их, ни в чём не повинных людей, виноватых лишь в том, что были сейчас в Дрездене. Выстрелы стихали, и он закрыл глаза. Крики были слышны по – прежнему, но уже не так отчётливо. Где-то далеко взорвалась парочка машин. Неужели, затишье, но вряд ли конец. Он перестал верить в конец кошмара... Дрезден приоткрыл глаза и попытался приподняться. Не смог. По его ощущениям болело всё. Он не мог сосчитать все ссадины, царапины, ожоги, полученные в кошмаре. И не брался считать. Он не знал, сколько голосов услышал. Сколько людей погибло и спаслось. Не знал, что провёл в подвале всего три дня, не знал, что пока всё. Он закрыл глаза и решил спокойно умереть… Ганс вздрогнул. Лицо Людвига, откопавшего его в этих завалах, продолжало стоять перед глазами. Он все еще держался на ногах, вытаскивая из-под обломков безвольное тело одного из своих крупнейших городов. Если бы Саксония был жив, то уже несколько недель валялся бы на больничной койке, не в силах пошевелить и мизинцем. «Что ж, Гиз, не будешь куковать в одиночестве. Если рай, конечно, существует», - считал немец, пока Байльшмидт – младший пытался оказать ему медицинскую помощь. Удовольствие, надо признать, сомнительное, так как учитель из Гила явно никакой. Однако до Нюрнберга он все-таки дожил… Ганс замер, ощутив на себе знакомый пронзительный взгляд. Стараясь скрыть испуг, он повернулся к источнику своих ощущений и надеялся, что под напором воспоминаний просто разыгралась паранойя и ничего более. Если предчувствие не обманет его, то дела Германии будут очень и очень плохи. Мужчина смело посмотрел в лицо своим догадкам и тут же проклял свою везучесть. На него пристально смотрел Людвиг в домашней одежде и совершенно не мерз, стоя босыми ногами на холодном снегу. Более того, снег и свет проходили сквозь него, словно перед ним стоял призрак, не способный сделать лишнее движение или издать звук. Пленник собственного бремени и чужих воспоминаний. Все еще надеясь, что перед ним просто галлюцинация, мужчина решил задать уточняющий вопрос. - Лютц, ты ли это? Его собеседник лишь утвердительно кивнул головой, видимо осознавая, что на большую коммуникацию точно не способен. Опасаясь худшего, Дрезден продолжил односторонний разговор. - Понял тебя. Давай так – я спрашиваю, ты киваешь в знак согласия. Понял меня? – дождавшись утвердительного кивка, мужчина продолжил, задавая новые вопросы после подтверждающих кивков - Голова болела? Кашель с кровью мучал? Ты сейчас дома? С Гилом? Ты что-нибудь успел ему сказать? Людвиг впервые отрицательно качнул головой. Гансу захотелось курить как никогда прежде, а сердце продолжало стучать в висках. Опасаясь худшего, Дрезден продолжил допрос, игнорируя факт того, как это может выглядеть со стороны, а с учетом того, что толпа празднующих становилась слышна все отчетливее, вероятность загреметь в дурку повышалась с каждой секундой. -Священного видел? Гессе? Древнюю Германию? – получив три отрицательных кивка, мужчина с облегчением выдохнул, - А теперь слушай меня внимательно, Лютц. Если увидишь их ни за что, я повторяю ни за что на свете, не вздумай идти с ними. Это в твоих же интересах! Немец согласился, переставая понимать, куда клонит стоящее напротив него воплощение древнего города. Со стороны могло показаться, что Дрезден сталкивается с этим не в первый раз, но это было правдой лишь отчасти. Он видел города и страны – призраки. Видел тех, кому только суждено появиться на свете, но ни разу не видел того, кто вот-вот перейдет черту. И это заставляло руки немца дрожать еще сильнее. -Мертвые должны оставаться с мертвыми, живые с живыми. Не вздумай нарушать этот установленный веками порядок. Прошу тебя, Людвиг! Покажи пальцами, скольких ты видел? Ответом послужили три пальца, знак плюс и тычок в сторону немца. Это вселяло надежду на то, что времени еще достаточно, и он еще может успеть. Конечно, его силы не равны «магическому трио», но бросать попытки ни в коем случае нельзя. -Лютц, не смей падать духом! Мы найдем способ тебя вытащить. Понял меня? - Lieeeber Staaadt, совсеем головоой троонулся, - неожиданно вмешался Саксония, растягивая гласные. Образ Людвига начал таять и спустя несколько мгновений совсем пропал из виду. Вскоре к ним прогулочным шагом подошла Анна, с самым флегматичным видом кинула брату зонт, пусть и попавший точно в цель, но больно ударивший сакса по рукам, и подошла к пепельноволосому мужчине, чувствуя, что ему это сейчас нужно больше всего. -Гизель, - начал Дрезден, приводя мысли в порядок, - Поймай машину, забери Гессена и лети к Германии. Руки в ноги и пошел, быстро! – не выдержал он, понимая, что его не слушают. Времени было крайне мало, а тратить его на перепалки с саксом ни в коем случае нельзя. -Не очень-то и хотелось, Ганс, - заметил сакс, но терпеть колкость в свой адрес не стал, - В следующий раз, когда нужна будет выставка сразу с West и договаривайся. Тоже мне, начальник нашелся, - отметил собеседник, с королевским достоинством поправляя длинные светлые волосы. Считая свое достоинство не до конца отомщенным, Саксония молча направился в сторону трассы, не оборачиваясь в сторону «мятежного» города. Копить обиды сакс мог годами и очень мастерски их запоминал, что в сочетании с мнительностью и гениальным стратегическим талантам делало его в глазах окружающих не самым приятным человеком. -Зря ты так, - заметила Тюрингия, поправляя сумку на плече, - Он действительно очень волновался. -Я знаю, Анна. Не хуже тебя знаю. А теперь в темпе вальса в сторону нашего дома, - мужчина поспешил вперед, проваливаясь в снег. -Может, объяснишь для начала, что стряслось? - спросила девушка, перегоняя своего спутника даже под весом сумки, - Даже на Гизеля ты просто так не сорвался бы. -Лютц в беде. И если мы не поторопимся, то встретимся только на его похоронах.