Внутри тебя - 2

      Переезд к дедушке с бабушкой совпал с осенними каникулами — и это было одновременно самое тяжелое время, и самое счастливое, что случилось с ним после исчезновения Аймо.       Не так просто было принять, что собственная мать фактически избавилась от него, а отец лишь поддержал дедушку с бабушкой, разрешив забрать сына. Отец считал, что переезд сына — это единственное, что могло сейчас спасти семью от полного разрушения. Он верил, что однажды он сможет вернуть сына домой, когда жене станет лучше. Но домой Сатин так и не вернулся.       Он ревел две ночи, до икоты, до спазмов в горле. В детскую по очереди приходили дед с бабушкой, носили ему теплое молоко с печеньем и разные сладости, дедушка даже читал ему книжки.       Его разрывали противоречия: с одной стороны, он был невероятно счастлив, получить свободу и поселиться в огромном доме у своих стариков, но с другой — он страдал от несправедливости, от того, как с ним поступили родители. По ночам его мучили кошмары, поначалу каждый раз снился один и тот же сон — как мать хочет задушить его подушкой, и не всегда он успевал вовремя проснуться, чтобы перехватить подушку.       Позже Сатин узнал, что мама уже долгое время угрожала отцу разводом, если тот никак не повлияет на их сына. Но что мог сделать его отец? Что могли сделать все они?       Поначалу папа часто ему звонил, почти каждый день, узнать, как дела, как школа, как уроки вокала, как Сатин себя чувствует, все ли в порядке, нужно ли чем-то помочь. Он присылал деньги и подарки, пытаясь задобрить собственных родителей и сына, который прекрасно понимал, что тот просто хотел откупиться от него. Иногда они виделись, первое время — каждую неделю, потом все реже.       Спустя полгода у мамы начались проблемы: случались дни, когда она забывала, что у нее вообще есть сын. Она настолько сильно хотела стереть его существование из памяти, что каким-то образом так и начало происходить. Каждый раз, вспоминая о Сатине, она сильно расстраивалась: иногда она даже жалела, что выгнала его из дома, начинала плакать и умолять отца вернуть его обратно. Она впадала в уныние, после чего — в депрессию, иногда становилась беспокойной и могла кричать и спорить с мужем, затем она будто забывала о существовании сына и успокаивалась. Мама по-прежнему проходила курс терапии и пила специальные препараты, но Сатин уже тогда знал, что домой он не вернется. Отец, как мог, смягчал для него правду, но бабушка была не столь щепетильна, она говорила как есть, зная, что так у него даже мысли не возникнет попроситься назад.       Постепенно Сатин научился жить днем сегодняшним и все реже вспоминал прошлое, он перестал плакать и пугаться каждого шороха, боясь, что это мама пришла снова его поругать.       Это был целый особняк, здесь у него была огромная детская, которую он потихоньку начал переделывать под себя нынешнего. Папа перевез все его музыкальные инструменты, книги, нотные тетради, одежду, даже любимые игрушки и сохранившиеся плакаты и пластинки, которыми Сатин дорожил. Родные помогли ему собрать коллекцию редких аудиокассет, видеокассет с концертами любимых исполнителей, бабушка доставала для него редкий мерч. Сатин гордился своей коллекцией.       Валто и другие ребята, с которыми Сатин дружил, часто приходили в гости. Дедушка с бабушкой считали, что общение ему на пользу, и разрешали Валто оставаться с ночевкой.       Прошел целый год, а мама позвонила всего раза четыре. Радовало одно: это была ее инициатива, а не просьба отца. Во всяком случае, так его убедил отец. Каждый раз они общались минут десять и вполне успешно. Сидя с трубкой и наматывая провод на палец, Сатин словно воочию видел ее распущенные светлые волосы и мимические морщинки в уголках карих глаз. Больше всего на свете он боялся стать таким же, как она, — неуравновешенной и жестокой по отношению к своим детям, а дети у него наверняка когда-нибудь будут, даже несмотря на то, что он выродок.       Он четко осознавал свои симпатии: они были одинаковы как к мальчикам, так и к девочкам. Зная о произошедшем с Аймо, дедушка и бабушка часто говорили с ним на важные темы. Они не хотели, чтобы он считал чем-то постыдным то, что с ним происходило, и ясно дали понять, что любовь — это прекрасно, если она искренна. Бабушка смеялась, что среди музыкантов много таких, как он. Сатин не всегда ее понимал, но каждый раз внимательно слушал ее рассказы о шоу-бизнесе. Вероятно, она насмотрелась такого, что ориентация внука уже не казалась ей чем-то страшным.       Как-то Валто услышал разговор стариков и узнал, что Сатина интересуют и мальчики, и девочки. Валто стал первым среди друзей, кто узнал его тайну.       — Так ты би! — сразу смекнул парень. — Вот это круто! Ты можешь зависать на свиданках в два раза больше!       Сатин неуверенно кивнул. Он еще даже не целовался с девушкой, а чтобы понять точно, нужно хотя бы поцеловаться.       Такая охеренная новость, по словам Валто, не могла испортить их дружбу. Разве что Валто стал чаще его подкалывать, а потом взял в привычку выбирать ему парней.       — Повезло тебе со стариками! Мой бы убил за такое. Точнее, не убил бы, конечно. Он же священнослужитель. Но ты понял.       Сатин не стал говорить, что мать в буквальном смысле чуть его не убила.       Дедушка, бывало, спрашивал о самочувствии, просил показать, как меняются его глаза и что Сатин для этого делает, есть ли еще другие странности. Но кроме аномалии глаз и изредка накатывающей тяги к сырому мясу Сатин ничего не замечал. Анализы не показали у него нехватки микроэлементов и витаминов, никто не мог понять, с чем связаны вкусовые отклонения. Доктор Хакола по-прежнему иногда его осматривал, беседовал с ним, задавал вопросы, и Сатин настолько к нему привык, что спокойно подпускал к себе.       Сатин был уверен, что тогда за ужином это не он стал причиной приступа у мамы, она ведь была психически нестабильна. Дедушку удовлетворял его ответ, но Сатину казалось, что тот за ним наблюдает, а когда Сатин о чем-то спрашивал, деда переводил тему и начинал рассказывать о космосе, зная, что внук с детства обожал эти истории. Но он больше не был ребенком, ему было четырнадцать, и он понимал, что дедушка что-то от него скрывает. Дедушка почти ничего не говорил о своей работе, все знали, что любая информация строго секретна и дедушка подписал множество бумаг о неразглашении тайны. Сатин не хотел, чтобы деда наказали, и довольствовался теми крохами, которыми тот делился с ним. Он верил, что дедушка — великий исследователь, совершающий чудесные открытия.       Несколько раз Сатин тайком забирался в дедушкин кабинет в поисках чего-нибудь интересного, что могло выдать деда. Компьютер был под паролем, но зато можно было брать книги: их было столько — дедушка бы даже не заметил пропажи одной-двух. Сатин научился отделять старые книги от новых, недавно купленных, и заметил среди них много книг о раке. Похоже, дедушку интересовал рак, но спросить напрямую Сатин не решался. Ему было стыдно от мысли, что деда узнает, что внук лазает у него в кабинете.       Сатин все так же ходил в старую школу, посещал уроки фортепиано и вокала. Изредка занимался верховой ездой, чувствуя себя настоящим аристократом. В школе легче всего давались точные науки — склонность к которым наблюдалась еще с детства; кроме того он уже знал все правила дорожного движения и немного умел водить автомобиль.       Бабушка любила называть его одаренным ребенком, талантом, она вскармливала в нем мысли о сцене и будущей славе. Родители никогда не поощряли его идей о карьере рок-музыканта, но сейчас все было иначе. Бабушка хотела вырастить из него звезду. Она часто брала его с собой на различные мероприятия; на свой первый концерт он попал еще в тринадцать. Она хотела, чтобы первое время Сатин сосредоточился на сольной карьере, хотя бы лет до восемнадцати, а потом уже думал о создании группы.       Он привык, что старики называли его Сату, детским прозвищем, и даже иногда подписывал так тетради. А еще ему разрешали есть мороженое, больше всего он хотел шоколадное ведерко, на которое засматривался в супермаркете. Мама всегда боялась, что он застудит связки или горло, что у него воспаляться миндалины, находила тысячу причин, почему ему нельзя мороженое, даже летом, хотя отец все равно покупал иногда.       Бабушка с дедушкой стали теми, кто впервые поверил в него по-настоящему, помог поверить в себя, принять себя, стать более уверенным и раскрепощенным. И это касалось всех сфер жизни. Еще год назад Сатин и поверить не мог, что его жизнь так круто изменится.       Замечая, какие у него густые и здоровые волосы, старики подались его просьбам и разрешили отрастить каре. Потом разрешили проколоть ухо.       Хоть девочки и подходили к нему, приглашали на свидания, слали любовные записки, опыта общения с противоположным полом у него не было: ему всегда было некогда не то что ходить на свидания, но даже думать о девочках. Где-то глубоко внутри он боялся, что избранница однажды вырастет и превратится в копию его матери. С парнями как-то было проще, но в школе он мало на кого заглядывался, а лучшие друзья-мальчики не интересовали его в сексуальном плане.       В школе уже знали, что он невероятно талантливый солист: бабушка пыталась пропихнуть его везде, где только можно. Он принимал участие в музыкальных конкурсах, выступал на городских мероприятиях, в различных школах. За какой-то год он превратился в одного из самых популярных мальчиков в классе, а потом — на всей параллели. И быть робким и застенчивым ему уже не подходило. За спиной не было вечно истерящей матери, отслеживающей каждый его шаг. Сатин начал вести себя более раскованно, во многом копируя друзей и всем известных школьных хулиганов. В то же время он пытался найти свой стиль. У него не было особых проблем со здоровьем, с кожей, как у многих подростков, с ростом или весом, поэтому на фоне остальных детей он всегда выигрывал. Физическое здоровье и внешние данные ему явно достались от родителей. Хотя бы за это он был им благодарен.       В четырнадцать Валто уже начал встречаться с девочками. Валто обожал рассказывать о своих похождениях, вызывая у Сатина любопытство и зависть. Валто нельзя было назвать привлекательным парнем, но он излучал харизму и обаяние. Иногда они вместе репетировали или разучивали песни у Сатина в комнате. Наблюдая за их успехами, дедушка предложил оборудовать им домашнюю студию в пристройке за домом. Это и стало подарком на четырнадцатилетие.       Летом произошло еще кое-что.       Он познакомился с девочкой.       Это была самая странная встреча на его памяти.       Как-то у него выдалось свободное время: от нечего делать Сатин сидел на лужайке у дома и тренировал свои «зрительные способности» на соседской собаке, которую соседи выпустили погулять без поводка во дворе. Обычно собаки не выносили, когда он «менял» глаза. Они приходили в ярость, начинали отчаянно лаять и пытались до него добраться. Поначалу это его пугало и расстраивало, будто он в самом деле уродец какой-то. Но потом решил экспериментировать и наблюдать. Собак он не боялся, а бегал быстро. Он считал, что раз взрослые не ругают за эту аномалию глаз, значит, ничего страшного с ним не происходит и стоит узнать об этом больше.       В тот день он до того разозлил собаку, золотистого ретривера по кличке Олаф, что пес бросился через дорогу, громко лая. Сатин вскочил с газона и вернул глазам прежний вид: обычно это помогало успокоить разгневанного пса. Если что, он мог дать стрекача в любой момент. Но вдруг раздался грохот и девичий визг. В тот самый момент, когда собака неслась через дорогу, навстречу кто-то ехал на велосипеде. Олаф ловко отскочил и бросился наутек, а девушка, не справившись с управлением, упала с велосипеда.       Сатин подбежал к ней, он испугался, что она могла сильно пораниться. Но, к счастью, обошлось. Содранные коленки и ссадина на предплечье, и, пожалуй, немного пострадавший велик. Прокол камеры.       Девушка, показавшаяся сперва намного старше, медленно поднялась на ноги и, шипя, зажала колено. Велосипед явно был ей великоват, похоже, отцовский, громоздкий и слишком тяжелый для такой хрупкой девушки. Присмотревшись, Сатин заметил, что она едва ли старше него. У нее были тонкие руки и ноги и очень загорелая кожа. Короткие джинсовые шорты не могли скрыть следы от падения. Судя по мелким синякам и укусам насекомых, она часто каталась и много времени проводила на свежем воздухе.       Сатин замер, не зная, что делать. Косвенно в ее падении был виноват он.       Девушка попыталась откатить велосипед, но тут поняла, что что-то не так.       — У него проколото колесо, — сказал Сатин, разглядывая девочку. Бронзовая кожа оттеняла ее голубовато-зеленые глаза; каштановые волосы были заплетены в две косички и слегка растрепались, тонкие прядки лезли в лицо. Девушка была рослой, очень худенькой и по-настоящему симпатичной. А еще на ней не было бюстгальтера. Стараясь не пялиться на грудь, Сатин перевел взгляд на ее настороженное лицо. Он не помнил ее, возможно, девушка ходила в другую школу.       Сатин навсегда запомнил, как она выглядела в тот день, во что была одета, как смотрелись волосы, заплетенные в косички. Он еще не знал: ни того, что она младше на полгода и живет с отчимом, мамой и стариками, как и он; ни того, что она станет его будущей женой.       Она опустила взгляд на заднее колесо и попыталась откатить велосипед.       — Подожди, я могу починить! — выкрикнул вдруг Сатин. Он все еще чувствовал свою вину и хотел все исправить.       — Можешь? — удивилась девушка и неуверенно огляделась по сторонам, будто раздумывала, как ей быть.       — Конечно. Ты можешь зайти ко мне, нужно промыть ссадину. — Не сказал он только одного: она упала из-за него, это он напугал Олафа.       Он жадно всматривался в ее лицо, боясь, что она откажется от помощи.       — Сатин, — подойдя ближе, он протянул ладонь.       Она удивилась еще больше:       — Тебя правда так зовут?       — Да.       Придерживая велосипед за руль, девушка протянула ладонь в ответ. Она щурилась от яркого солнца и, казалось, улыбается:       — Рабия.