Уходя закрывайте за собой дверь и гасите всех

А вечером понеслось. Скрипучий корабль «Рыбьего глаза» заморгал огоньками, встал на ножки и отправился в плавание по морям самогонки, до-эпидемийного вискаря и убийственной настойки Фрэнка, которую заботливо извлекли из-под пола в честь праздника. К музыке именинника не подпустили, чтобы не превратить вечер в поминки, поэтому в мозг вбивалось что-то молодёжно-однообразное, пульсирующее, вкупе со спиртом доводящее до приятного транса и полного онемения моральных принципов. Когда Фрэнк героически вырубается у себя на полу, предварительно послав всех к чёрту, пьянка уже переходит в ленивую последнюю стадию. Те, кто ещё присутствуют в рассудке, распределяются по бару неравномерными кучками: выжившие — рваные лоскутки в шкафу у поехавшей бабки, редкие миротворцы — смятые консервные банки. Бегуны — осколки мутного стекла, в своём крошечном составе теснятся за одним столиком и пьют как за целый отряд. Эйден не вспомнит всех лиц: в суженном поле зрения умещаются лишь Лоан, локоть Киллиана, какой-то мужик с лишаем над ухом, имени которого он так и не запомнил, потому что не спрашивал, и частичный Хакон где-то слева. Его присутствие он чувствует скорее плечом, чем глазами. Возможно, ещё затылком и шеей, когда тот тянется через весь стол за бутылкой или нашёптывает гадости о людях, которые сидят в метре от него. Шея на это отвечает едва заметными мурашками. Лоан яростно откидывает выбившиеся пряди со вспотевшего лба и доказывает кому-то, что переспала бы с Еленой. Никто не помнит, что спрашивалось изначально, но в споре участвуют все. — Ни за что не поверю, — надрывает она голос и обвинительно тычет в своего оппонента пальцем. Эйден не видит его лица, потому что глупо-пьяно пялится в свой стакан, потому что не интересно, и потому что поворот в ту сторону рискует закончиться Хаконом, — Если она сама к тебе подойдёт? Пошлёшь? Не верю! Даже я бы ей дала. Это же Елена. — Просто мне хватает ума понять, — защищается спорщик, делая акцент на «мне» и «ума», — С какими людьми лучше не связываться. Помолчав, он всё-таки добавляет: — Даже если очень хочется. Последнее воспринимается как капитуляция. Лоан на правах победителя тут же теряет интерес. — Когда это кого-либо останавливало? — значительно вздыхает она, подливая себе в стакан. И с прищуром глядит на Эйдена, пытаясь сфокусировать взгляд. — Что? — почему-то пугается тот. — Думаю, какой вопрос тебе задать. Точно. Любимая алкогольная игра местных — опозорь ближнего своего. Вот, что они делали. — А я участвую? — неловко улыбается он. — Если сидишь за столом — да. Эйден борется с желанием демонстративно встать. — Тогда почему Хакон не играет? — У него пожизненный бан, — вздыхает локоть Киллиана. Слева-сзади нетрезво усмехаются. — Людям не особо нравятся мои вопросы. Эйден пытается представить, насколько неуместным нужно быть, чтобы тебе официально запретили играть, но Лоан уже прицеливается и стреляет. — Ты спал с кем-нибудь в Вилледоре? На стол наперебой летит «конечно» и «по-любому», и все почему-то ждут конкретных имён, как результатов лотереи. У Эйдена в ответ есть только спасительный стакан в руке и горящие уши, потому что алкоголь гонит кровь по бледной коже предательски быстро. — Ты уже спрашивала, — уклоняется он. — Это было сто лет назад! Со дня рождения Даниора прошёл от силы месяц, но Эйден не силён в математике, поэтому не спорит. — Мой ответ тот же. — Ну ты даёшь, — Лоан разочарованно и будто с сочувствием качает головой, но тут же загорается снова, — А с кем хотел бы? — Это уже второй вопрос, — смеётся Хакон, которому запретили играть, но никто не мог запретить комментировать. Недовольно сверкнув на него глазами, Лоан демонстративно осушает стакан, сбрасывает раунд и перестраивает правила игры на ходу. — Ну? Эйден не знает, что «ну», поэтому пьёт. И прячется в стакане слишком долго, пытаясь скрыть горящее пятнами лицо. Манёвр раскрывается моментально. — Кто-то есть! — громче всех вопит Лоан, почти укладываясь на стол, — Кто? Кто она? Эйден молчит, но обсуждение вариантов отлично проходит и без его участия — один безумнее другого. Если бы прислушался, то ужаснулся. Поэтому не прислушивается. — Почему обязательно «она», — тихо бурчит он сам себе, вновь уткнувшись в стакан: не расслышать, если не сидеть рядом. Хакон в обсуждении не участвует, но с интересом слушает. Эйден впервые осмеливается сдвинуться, взглянуть исподтишка, едва зацепив, совершенно случайно. Чтобы тут же увести взгляд, будто пятно на рваной клеёнке интересует его гораздо сильнее, и больше ни разу не обернуться. Потому что слишком очевидно. Потому что Хакон подпирает голову кулаком и молчит. В уголке стола что-то густеет, тревожное и любопытное, с огромным знаком вопроса, сворачивается комом и делится на два.

***

Вечер никак не заканчивается, ощутимо перевалив за ночь, а Эйден закончился уже давно и весь ещё где-то час назад, но остаётся досиживать для приличия. Когда приличие тоже заканчивается, он выползает из-за стола как можно незаметнее, цепляется за ножку стула, чуть не падает, матерится, едва не опрокидывает стакан. Наполовину сонные, наполовину пьяные лица оборачиваются и вытягивают просьбы остаться, но всё ради того же приличия, которое закончилось. На темной скучающей лестнице он спугивает парочку, которая не дошла до второго этажа и развернула демо-версию своей любви прямо здесь. Они не знают, что он боится их больше, чем они его. В комнате пусто, в голове — так же. Выделенную ему жилплощадь Эйден использовал для прийти и упасть, приползти и упасть, влезть в окно и упасть, и ещё не привык воспринимать, как своё собственное пространство. У Лоан на стенах висят люди, перечёркнутые красным, у Фрэнка стеллажи заставлены пылью и памятью, у Хакона тоже что-то там есть, он не разглядывал. У Эйдена пусто. Он осторожно и последовательно роняет себя в койку: сел, упал. Доисторический каркас хрустит, щёлкает, но терпит. «Надо спросить у Хуана. Какие-нибудь плакаты, или что там», — думает Эйден, глядя в скучную стену. И почти вздрагивает от стука в дверь. — Войдите? — не понимает он. В проём высовывается сначала Хакон, затем бутылка рома. Эйден не особо рад ни тому, ни другому. — Спишь? — Да. Хакон заходит в комнату. — Да, — повторяет Эйден громче. Вдруг не расслышал. — Пизда. Приходится сесть. Отношения со сном у Эйдена свободные и без обязательств, но по плану его вечер закончился ещё внизу. Никто не спрашивает, конечно, потому что у Хакона планы свои, хаконистые. — Будем хлестать из горла и вспоминать твою молодость? Тот почти оскорбляется. — Почему из горла, — иллюзионист извлекает два стакана, зрители не аплодируют, — Я человек приличный. Приличный человек забывает про свои приличные стаканы почти сразу, и Эйден следует примеру старших. Потому что, когда сидишь на полу, лениво облокотившись на край кровати и почти цепляясь плечами, как-то само по себе подразумевается, что бутылка ходит из рук в руки, от рта ко рту. Какие тут стаканы. — Так почему тебе запретили играть? Хакон смеется и забирает бутылку. — А это история для другого раза. — Боишься, что узнаю о тебе что-то новое? В мрачном ультрафиолете глаза у Эйдена непривычно тёмные и неприлично пьяные. — Хочешь — сыграем, — Хакон пожимает плечами, — Ты первый. И будто вовсе не планировал это с самого начала. Эйден укладывает затылок на кровать и смотрит в потолок. Вопросов у него накопилось много. Вопросов, на которые он хотел бы знать ответ — чуть меньше. Вопросов, на которые Хакон ему честно ответит — почти ноль. — Почему ты спас меня на Базаре? Рядом отчётливо выдыхают, как от болезненного, но ожидаемого удара. И долго молчат, будто надеясь, что тот передумает и спросит что-нибудь полегче. — Потому что ты болтался в петле. — Это не ответ. Хакон натянуто усмехается. — Другого у меня нет. Есть, но не сейчас, не здесь, и вообще никогда. Потому что это уже давно не имеет значения. — Тогда пей. Эйден кивает на бутылку, безопасным буйком разделяющую одно колено от другого. Смотрит прямо, без обиды, без разочарования, будто этого и ждал. Хакон честно пьёт. И пользуется паузой, чтобы переложить затёкшие кости поудобнее и закинуть локоть на кровать, чудом не заехав Эйдену по виску. Тот следит краем глаза, но с места не двигается. Хакон разглядывает занозы в досках пола и задумывается над следующим вопросом, словно не сформулировал его ещё до начала игры. — У тебя правда никогда никого не было? Эйден устало прикрывает глаза. Именно от таких разговоров он и сбежал наверх. — Ты уже спрашивал. — В тот раз мы говорили о женщинах. Шах, мат, нокаут, вычеркнутый ряд крестиков. Только ещё не известно, для кого из них, потому что Эйден оборачивается и смотрит, невозможно смотрит. Пьяными, тёмными глазами. Хакон не понимает, что именно тот пытается разглядеть. И, видимо, так и не находит, потому что отворачивается обратно в потолок. — Я не хочу об этом говорить. Хакон понимающе хмыкает. У всех свои секреты, ошибки прошлого и запрятанные подальше шрамы. — Пей, — усмехается он, хотя бутылка и так уже у Эйдена в руках. Тот делает слишком крупные глотки, возвращает Хакону на хранение и долго молчит. — Не совсем вопрос. Скорее действие. — Давай. Эйден переваливается на бок и ложится щекой на край кровати, задев головой локоть, который почему-то всё ещё там лежит. И как будто сразу весь расползается ленью и нетрезвым полусном: ночь за окном уже зеленеет с угла, а внизу всё давно и непривычно стихло. Хакон очень сомневается, что тот действительно может позволить себе лениться рядом с кем бы то ни было — а с ним в особенности. — Скажи правду, — тихо просит он, — Скажи хоть что-нибудь абсолютно честное. Простейшая просьба застаёт врасплох. Не то чтоб Хакон врал на каждом шагу, но когда тебя вдруг просят о честности, то невольно сомневаешься в истинности вообще всего, что ты когда-либо делал и говорил. Как определить, где правда, а где ложь, если эта граница у тебя давно стёрта? — Я рад, что спас тебя тогда. «Не верит», — тут же понимает Хакон. Очень хочет верить, поэтому не верит. — Ещё бы, — хмыкает Эйден и тянется к бутылке. Хакон перехватывает и отставляет её подальше, игнорируя недовольно поднятую бровь. — У меня тоже действие. Тёмные, совсем тёмные. И такие холодные, что нестерпимо хочется что-нибудь поджечь, чтобы согреться. — Дай мне тебя поцеловать. Эйден отворачивается и встаёт, выходя из игры. — Спокойной ночи. — Эйден. Хакон поднимается следом и удерживает за руку. Не понятно, для чего — уходить тот не собирается. Это всё ещё его комната. — Зачем ты это делаешь? — звучит с укором. Эйден выглядит так устало, что неприятная горечь передаётся по воздуху и расползается внутри. — Я ещё ничего не сделал, — пытается улыбнуться Хакон. — И не надо, — предупреждает тот. Но замирает на месте. Каждый сантиметр тянется мучительно. Одно неверное движение — и Хакона отнесёт к стене и разбросит по частям, которые он уже не соберёт. В прямом и переносном смысле. Эйден молча следит и этим уже бросает вызов: хватит ли смелости. Смелости не хватает, а глупости — вполне. И чего-то ещё, что сейчас шершавыми пальцами ложится на чужой подбородок и за секунду разрушает дружбу, которая так и не успела начаться. Эйден отвечает едва-едва, осторожно, чтобы не сразу с головой, чтобы не слишком. Хакон это понимает, но пьян и любвеобилен, и не боится делать то, что хочет. Хочет ближе, больше, глубже, хочет обхватить шею сзади, надавить на затылок и поймать тихий нервный вздох. Забрать, спрятать, запереть и носить ключик у сердца, чтобы кроме него больше никто и никогда. Чтобы потом снова и снова любоваться всем этим чужим жаром и неумелыми податливыми губами, когда будет совсем тошно и серо. Лопатки мягко касаются стены, пальцы — плеч перед собой, и что-то внутри летит вниз. Чувство падения Эйден знает, как никто другой, но раз за разом лезет выше. Пусть переломает кости и снесёт кожу об асфальт. Может, всё не так уж и страшно. Ладонь смело лезет под толстовку, сминая ткань и цепляясь шрамами о шрамы. Хакон никогда не теряет времени зря и редко спрашивает разрешения. Поэтому ведёт по щеке к изгибу шеи и тревожит кожу щетиной и горячим дыханием. Эйден инстинктивно поддаётся, подыгрывает, подставляется и ещё много под-, пока не осознаёт. — Чего ты добиваешься? — вдруг выворачивается он из рук. — В смысле? — Хакона колотит и несёт, и он не понимает, почему его останавливают. Казалось, всё вполне очевидно и взаимно, — Ты же сам… — Я знаю, что я сам, — огрызается тот, хотя всё ещё захлёбывается в горячем вязком воздухе, — Я спрашиваю про тебя. Эйден откидывает взмокший затылок на стену, подрагивает на каждом вдохе и ждёт какого-то конкретного, единственно верного ответа. Хакон его не находит, и даже не уверен, что такой вообще есть. — Благотворительностью решил заняться? Его наконец отталкивают прямым текстом и сквозь зубы, не дождавшись. — Что? — На внезапную злость Хакон реагирует нервным смешком, — Нет. У Эйдена в заводских настройках прописано «не верить». И чем сильнее он хочет верить, тем сильнее его отбрасывает назад, больно бьёт отскочившей резинкой по рукам. А Хакон, как назло, впервые сам не знает, чего хочет. Эйден воспринимает его молчание по-своему. — Не надо делать мне одолжение. Он обходит его по дуге и устало падает поперёк койки. «Рыбий глаз» спит крепким похмельным сном: если прислушаться, угадывается храп Фрэнка, как вшитая в стены фоновая музыка. Снаружи всё ещё скатываются и тихо разбиваются редкие капли от недавнего дождя. А может, уже успел пройти свежий. — Уйди. Дважды просить не надо. Эйден глядит в потолок, почему-то снова думает о плакатах и слышит, как за Хаконом захлопывается дверь.