Уходя закрывайте за собой дверь и гасите всех

Стремянку с Фрэнком держат сразу двое. С перекладин листопадит ржавчина, вместо одной ступеньки неустойчиво качается доска, а вся конструкция очень хочет прилечь и поэтому косится вправо. Помощники выглядят примерно так же и выполняют чисто декоративную функцию. — Всё равно слетит при следующем же ветре, — без энтузиазма заявляет один из них, явно уже не в первый раз. Наверху продолжают стучать молотком. — У вас ремонт? Эйден задирает шею и, щурясь от острого закатного солнца, разговаривает с затылком и задницей Фрэнка. — Пусть слетит, — сплёвывает тот, и переходит к следующей букве, — Я не позволю, чтобы мой бар назывался «Рыга». Чёрточка над «Й» прибивается одним ударом, как точка в предложении. — При мне оно слетало уже дважды. Может, прибивать крепче? — Может, тебя туда прибить? — Фрэнк резко оборачивается и чуть не валится вниз. Помощники вцепляются в стремянку, — Умные все. Если найдёшь где-то нормальные гвозди, а не это говно, я тебе медаль выдам. Эйден только что скинул с балкона десяток заражённых, поэтому настроение у него хорошее. — Я с гостинцем. Не гвозди, но, может, тебе надо. Фрэнк отвлекается от работы и хмуро смотрит. — Чё там? — Ликёр, — пожимает он плечами, рассматривая бутылку. — Какой? — Я не читаю по-французски. Фрэнк ворчит что-то про то, что Эйден не умеет читать в принципе, кряхтит, сопит, но слезает со стремянки уверенно и без травм. Сноровку не пропьёшь, хотя он очень старается. Бутылка переходит к Фрэнку в руки и под взглядом знатока делает всего пару оборотов. — Я тоже, — наконец признаётся он. Ближайшая отвёртка отправляет пробку внутрь. Фрэнк суёт нос в горлышко, заглядывает коню в зубы, и разочарованно мотает головой. — Хакону отдай. Он такую сладость любит. Бутылка вместе с отвёрткой возвращается дарителю, и Фрэнк под скрип стремянки и два уставших вздоха лезет обратно. Сверху возобновляется стук молотка. Эйден поспешно заходит внутрь, пока ему по голове не прилетело буквой «Л». Что именно Фрэнк там унюхал, он так и не понял. Ликёр как ликёр. Уши закладывает от гула голосов. Справа звенят стаканы, слева — чьи-то зубы об кулак. Эйден перешагивает лужу непонятного содержания, но кроссовки всё равно липнут к полу. У барной стойки миниатюрная девушка на спор осушает три шота подряд под одобрительный вой друзей. Средний возраст группы не превышает восемнадцати — можно представить, что они отмечают выпускной, а мир не умирает. — Выгнать? — Эйден кивает в сторону подравшихся у входа. Бармен отмахивается. — Им скоро надоест. Что это? — Тебе. Сувенир. Николас бегло осматривает бутылку, не смущается плавающей пробки и благодарно убирает под стойку к остальному ассортименту. — Хуан уже у себя, если что. Эйден отстранённо разглядывает помещение. — Ага, я знаю. На балкончике почему-то сразу кажется тише, хотя весь зоопарк всё ещё здесь, за перилами. Эйден по привычке осматривает зал сверху. У входа действительно перестают драться, и о недавнем конфликте напоминают только слегка съехавшие черты лица. — Опаздываешь. Хуан стягивает с вилки красный влажный кусок мяса, кладёт приборы на стол и отодвигает от себя ещё полное блюдо. Эйден с тоской смотрит на осиротевшую картошечку. — Ты сам говорил, что торопиться нам некуда, — с трудом поднимает он глаза, — Что изменилось? Хуан протягивает потрёпанную бумагу. Эйден почему-то ждёт, что тот встанет и отдаст её нормально, но этого не происходит. На листке грязным, будто детским почерком написаны три строчки. В одной из них Эйден угадывает название вчерашней станции метро. — Миротворцам попался офицер ренегатов. Он был так добр, что рассказал нам о тайниках Вальца. — Тайниках? Вальц давно мёртв, но в голове всё равно неприятно пульсирует. Есть люди, которые не дают захоронить себя окончательно, и обязательно оставят какую-нибудь подлянку даже после смерти. — Нычки с ингибиторами. По всему городу, огромные запасы. Этот, увы, смог записать лишь три. Эйден перечитывает список и пока не знает, как к этому относиться. — Почему ты считаешь, что ему можно верить? — Ренегаты охотно подставляют своих же. Особенно сейчас, — Хуан лениво растягивается по спинке дивана, — И твоя находка подтверждает, что он не совсем уж напиздел. На поясе хрипит рация. — Эйден? Ты в баре? Хакон, видимо, не в курсе, что его пытаются избегать. Эйден не двигается и невозмутимо смотрит на Хуана, ожидая продолжения разговора. Тот тоже чего-то ждёт. — Ты не собираешься отвечать? Вообще-то не собирается, но теперь как-то неловко. — Ого, ты починил рацию? — Почти, — иногда Хакон либо не распознаёт сарказма, либо целенаправленно не замечает, — Так что? Эйден осматривает зал. — Нет, я не здесь. Он отключает рацию и кивает, приглашая вернуться к разговору. Хуан тихо усмехается и даже покачивает головой, но продолжает. — Ренегатам нужны ингибиторы. Без них они сдуются, как упавший член, и больше не встанут. Представляешь, какую власть над ними получит тот, кто знает места? Эйден слушает одним ухом, а вторым вылавливает знакомые шаги внизу — никак не расслышать, если не ждать именно их. Хакон останавливается у входа и шустро, последовательно просматривает все столы. За секунду до того, как он догадается посмотреть наверх, Эйден уводит взгляд. — Ты хочешь командовать ренегатами? — делает он вывод. — Я? Нет, — Хуан брезгливо морщится, — Я не хочу, чтобы ими командовал кто-то другой. Он придвигается к столу, чтобы подцепить недопитый бокал с вином и сделать пару отчётливых, вдумчивых глотков. — Какое мерзкое у вас тут пойло. Хуан поднимается, подходит к перилам, и без особой цели рассматривает шумные головы посетителей. Эйден следует за ним, но встаёт боком, чтобы в поле зрения не попадал человек у стены. Человек стоит, скрестив руки, и буравит чёрным взглядом висок. — Группировки собираются вокруг тех, кто может достать ингибиторы. Поэтому офицеры ренегатов гоняются за тайниками. Висок начинает дымиться. Хуан продолжает: — Скоро они начнут гоняться друг за другом. Казалось бы, стоит позволить им перебить самих себя, — соглашается он с немым вопросом, — Только полигоном их разборок станет весь город. Пострадают люди, Эйден. — Тебя беспокоят люди? Хуан смеётся и оборачивается к нему. — Конечно! Я люблю людей. У меня с ними много общего. В виске уже давно образовалась дыра, поэтому Эйден отходит и плюхается на пустой диван. Ему всегда было интересно, как ощущает себя здесь главный ценитель комфорта, но сидеть рядом с этим ценителем на одном диване ему не хотелось. Диван как диван, слишком низкий, мягкий от старости, если сесть глубже, то проваливаешься задницей. — Угощайся. Эйден осматривает стол и цепляется голодным взглядом за особо аппетитный кусок мяса, но мотает головой. Хуан ненадолго задумывается и возвращается к разглядыванию людей внизу. — А твой друг, — без малейшего стеснения интересуется он, — Знает что-то о ренегатах? — Мы не друзья. Хуан кивает. — Поэтому он смотрит на меня так, будто я отобрал его игрушку. Эйден слишком легко это представляет и почему-то начинает злиться. — Я спрашивал. Он не знает. — Или не хочет говорить. Хуан отворачивается от зала и кладёт локоть на перила. Будто это Эйден виноват в том, что у Хакона всегда куча каких-то планов, о которых он никому не сообщает. — Спроси сам, — предлагает Эйден. Хуан прискорбно качает головой. — Мне кажется, я ему не нравлюсь. Он еле слышно прибавляет «К сожалению» и следит за реакцией, которая не заставляет себя ждать. Эйден глядит с таким сложным лицом, что Хуан поспешно машет руками. — Расслабься. Ты прекрасно знаешь, что в моем вкусе исключительно молодые и глупые. У Эйдена есть свой внутренний счётчик всех хуановских «расслабься»: сейчас их стало тридцать три. Когда число достигнет лимита, он вцепится ему в горло, но пока не известно, чему равен этот лимит. И есть ли он вообще, потому что Хуан наглеет настолько, что позволяет себе плюхнуться рядом и по-хозяйски закинуть руку на спинку, нарочно задев чужой затылок и доказывая свои же слова про молодых и глупых. Хотя, это всё ещё его диван, так что наглеет тут не он. — Смотрит, смотрит, — Хуан ловит едва заметное вытягивание шеи и быстрый взгляд в сторону зала, — Не переживай. Эйден не переживает, раздражённо встаёт и решается наконец закончить разговор, будто сам не пытался затянуть его на подольше. — Ты сказал всё, что хотел? Хуан не меняет позы и расслабленно тянется к «мерзкому пойлу». — Пока да. Когда Эйден уже уходит к запасному выходу и хватается за ручку, тот бросает вдогонку: — Из последних новостей: недавно видели Джека. — Живым? — уточняет Эйден. Хуан делает тщательный причмокивающий глоток. — К сожалению. Ночь почему-то всегда пахнет горящим мусором. Небо так близко, что в него можно упасть, пропасть и утопиться. Эйден так и не научился ориентироваться по звёздам: если бы для пилигримов существовала академия, этот предмет он бы завалил. Лоан объясняла какие-то созвездия, но он так и не понял. — Эй. Это моя крыша. Тут страдаю только я. Кроссовки останавливаются где-то справа. Эйден остаётся лежать. — Арендую ненадолго. Конечно, никто его выгонять не собирается. Лоан протягивает бутылку пива, а со своей устраивается на плетёной тахте позади. — Так и знала, что ты будешь здесь. Эйден привстаёт ради одного глотка и падает обратно. Молчат. — Зачем ты наплел ему про себя и Хуана? Тот оборачивается, как ужаленный. Лоан цедит пиво и смотрит насмешливо, а по глазам очевидно, что ответ «Не понимаю, о чём ты» не примет. Откуда знает — другой вопрос. — Я не думал, что он поверит, — наконец признаётся Эйден и возвращается лицом в холодное чёрное море наверху. — «Не думал», — пародирует Лоан, и уютно подтягивает к себе колени. Хочется рассказать ей всё, но Эйден совсем не ориентируется по звёздам и не знает, с какой начинать. — Ты «не думал», а его цепануло. Прибегал ко мне ругаться, — сзади усмехаются, — Назвал сводницей. Как будто Хуану нужна моя помощь, чтобы кого-то трахнуть даже теоретически. Сложно представить, чтобы Хакон всерьёз на неё ругался, поэтому звучит забавно; иначе не объяснить, почему уголки губ так тянет вверх. Эйден устало потягивается многострадальным телом и долго лежит так, раскинув руки. — Посоветуй что-нибудь. — Я выгляжу как эксперт по Хакону? Вообще да, если вопрос в том, куда и с какого расстояния в него лучше стрелять. — Ты знаешь его дольше. Лоан отчётливо вздыхает, будто это «дольше» её совсем не радует, и задумывается. — Он… старается. — Класс. Эйдену надоедают звёзды и твёрдый пол под затылком. Поднявшись, он остаётся сидеть здесь же и разглядывает травинки, чудом выросшие между досок. Так и хочется оборвать. — Хакон легко влюбляется. В людей, города, идеи. Быстро, сильно и навсегда. А потом не понимает, что с этим всем делать. — Я тоже не понимаю, — честно признаётся Эйден, — Вообще ничего. Куски травинок падают в недопитое пиво. Проблема ведь не в Хаконе. — Дай ему шанс. — Сколько? Он поворачивается и смотрит, чуть наклонив голову. И снова не верит и очень хочет верить. Лоан пожимает плечами. — Для начала один.