Уходя закрывайте за собой дверь и гасите всех

Один налетает грудной клеткой на топор и застревает намертво. Второй, на редкость живучий, выползает из-под завалов и уже готовится к прыжку. Эйдену приходится скинуть первого вниз, как есть, вместе с торчащим из груди топором. Тот, не ожидав такого подвоха, с обиженным визгом летит на первый этаж и затихает. В горло второго целятся ближайшие ножницы, но полосят мимо, даже у нежити вызвав удивление: замедленное и тупое. Хакон, например, кидается острыми предметами гораздо более метко. Эйден же предпочитает ощущать, чем и куда бьёт, и в большинстве случаев рассчитывает на собственные ноги. Пинок, и заражённый летит вниз к товарищу. — Дорогой, где ты? Хуан звучит так, будто ему недавно нанесли ужасное оскорбление, и разбираться с этим почему-то придётся Эйдену. — В торговом центре. В Гаррисоне. — Закупаешься? Эйден взвешивает в руке тесак с одного из трупов. — Типа того. — Нужна твоя помощь. — М-м. — Знаешь, где бывший травмпункт? Эйден знает расположение всех действующих и недействующих травмпунктов, и как развернуть первую помощь на любой относительно чистой и ровной поверхности, но вряд ли Хуану требуется что-то вправить. — Знаю. В том списке на третьей строчке. — Он недалеко от тебя. Если вынесешь всех ренегатов, будет здорово; но мне достаточно просто знать, что они действительно там. — А был повод усомниться? Хуан отчётливо вздыхает. — В котельной оказалось пусто. Ни намёка. И если я снова отправлю отряд впустую, без предварительной разведки, Мейер оторвёт мне уши. — Я думал, она тебе не начальник. — Так и есть. Травмпункт представляет собой одноэтажную вытянутую коробочку, которой требуется свой травмпункт. Коробочка одним боком прижимается к основной больнице, чтобы не было так страшно, но всем видом демонстрирует самостоятельность. Несколько окон выбиты. Внутри не видно никого, даже заражённых. — На твоём месте я бы туда не ходил. Эйден озирается по сторонам, но так и не находит, откуда Хакон снова вздумал за ним следить. Не долго стать параноиком. — Их там человек двадцать, если не больше. — Значит, на тебя десять. Рация на приглашение не отвечает и советов больше не даёт. Эйден и не ждёт, но теперь гораздо более хмуро разглядывает больницу. При всём желании доказать Хакону непонятно что, иногда к его беспокойствам полезно прислушаться. Прохода от главного здания к травмпункту нет, но они делят общий подвал. Эйден протискивается через бесконечные трубы, обходит редкие, уже разложившиеся тела и прислушивается к шагам наверху. Кто-то точно есть, но заражённые или ренегаты — не определить. Пахнут они одинаково. Может, и те, и те, потому что Эйдену в последнее время не везёт. — Блять, долго ещё? Шипованный ботинок останавливается рядом с решеткой в полу, и Эйден поспешно скукоживается в тень, прижимаясь к влажному плесневелому кирпичу. — Приказано ждать, — отвечает ему такой же рваный, клокочущий голос. — Хуязано. На этом разговор заканчивается. Сейчас уже пора бы отчитаться Хуану и уходить отсюда, но Эйден лезет дальше, пока лезется. Что-то или кто-то их здесь собрало. Не очереди на перевязку же они ждут. Следующая группа оказывается разговорчивее. — Нету ничего. — Просто ты слепой! Ищите! Грозный окрик не несёт эффекта. Ренегаты неопределённо шуршат бронёй. — Может, наебал. Не верю я миротворцам. — Он не миротворец, — спорит другой. — Всё одно. — Я поссать, — подключается третий. — Заткнитесь! Затыкаются. Один задумчиво сморкается на пол. — А есть цокольный этаж? — Чего? — Ну, типа подвал. Единственный обитатель типа подвала застывает. Наверху суетятся и ждут новых указаний. Долго ждать не приходится. — Чё встали? Пошли, пошли, пошли! Эйден подрывается одновременно с ними. Конечно, ищут не его; но это лишь вопрос времени, а время в замкнутом пространстве имеет привычку сжиматься до секунды. Назад бежать нет смысла — любой выход сейчас закончится в руках у ренегатов. Если они ищут ингибиторы, Эйдену остаётся лишь найти их раньше. — Эйден, где ты? Срочно ответь! И не отвлекаться на обеспокоенный голос в рации. Хотел бы помочь — был бы здесь. — Чёрт! Мокрый пол скользит под ногами. Пытаясь сократить через полуживую решётку, Эйден не рассчитывает расстояние и распарывает голень о торчащие прутья. Острая боль заставляет со стоном свалиться на здоровое колено, но он почти сразу встаёт и хромает дальше. Неприятно, но бывало хуже. Топот и шум наверху достигают наивысшей точки и постепенно затихают. Означает это лишь одно — хромать надо быстрее. Непроходимые коридоры выводят к более-менее осмысленному помещению. Больничная краска откалывается целыми кусками, неуместно-винтажные плитки идут волнами, а вдоль стен свалены покореженные койки и оборудование: отделение умудрилось состариться ещё до Падения, если вообще использовалось. Двери кабинетов с трудом держатся на проржавевших петлях. Эйден открывает их наугад в поисках неизвестно чего. Знакомая маркировка ВГМ выглядывает на одном из столов, едва прикрытая бумагами. — Мог и получше спрятать. Контейнер оказывается значительно меньше предыдущего и не открывается без шестизначного кода. Эйден недовольно пыхтит над ним целую минуту, пока не догадывается. «Слишком просто», — уверен он, но прокручивает последнюю цифру. Замок щёлкает и отходит. — А в подвале-то крысы! Эйден резко оборачивается и успевает захлопнуть крышку. Дата рождения Мии снова сбрасывается на нули. — Теперь отойди, и мы тебя не тронем. Верится с трудом. Эйден прорывается мимо двоих, но больная нога подводит, и его пришибают к стене, чтобы не мешался. — Бля, тут код! Пока Эйден барахтается на руке двухметрового детины, остальные возятся с замком. — Говори! — рычит детина в лицо. — Я не знаю. — Да щас! — Да просто молотком его! Эйден не уточняет, кого — его или замок, и заряжает ногой в челюсть. Держащий пошатывается и тут же получает уже двумя. Ренегаты неповоротливы и заняты контейнером, а Эйден успевает схватить тесак. Со второй попытки побег удаётся, кто-то остаётся без руки, и он вырывается из кабинета в коридор. Чтобы тут же наткнуться на другой отряд. Эйден уворачивается от топора над головой и бежит. Никаких разборок, никаких драк, как бы очередная рожа ни напрашивалась — проскочить, вырваться, сбежать. Возможно, пнуть. Нога горит нещадно. На другой стороне был выход, а в спину уже дышат. Нет. Никто не дышит. За ним никто не бежит, и Эйден запоздало понимает, почему. На выходе их пять. Он порывается к другому — столько же. У кабинетов осталось десять, если считать уже раненых. За ним никто не бежит, потому что бежать некуда. — Птичка не может улететь? Эйден убивал и больше, но не одновременно. В поисках хоть какого-то выхода он залетает в один из кабинетов и мгновенно загоняет себя ещё глубже в угол. — Да тебе ничего не будет! Приваленный к двери шкаф дрожит от ударов и говорит об обратном. Пальцы сжимают рацию. Помоги. Помоги. Помоги. Эйден не произносит ни слова и убирает рацию обратно. Шкаф с грохотом валится на пол, и ренегаты вламываются в кабинет. Первое, что они видят — тело на разбитой плитке. Тело поднимает тяжёлую голову и смотрит. Второе — безумно расширенные зрачки. Зрачки не видят людей ни в них, ни в себе. Третье — пустой ингибитор, выпавший из рук. Если бы успели взломать контейнер, не досчитались бы одного, но теперь уже не успеют. Мышцы сводит судорогой, в ушах воет собственная кровь, а мир становится до жути примитивным и понятным. Эйден помнит, как под руками делится на две части первый ренегат и дрыгается без головы последний, между ними и после — провалы, темнота. Кто-то хватает и тащит. Снова темнота. Сознание возвращается не сразу и не совсем там, где пропало. На стенах та же краска, воздух всё ещё воняет подвальной сыростью, но вокруг навалены коробки, койки, стеллажи и прочий мусор. Дотащили его до подсобки. Кого от кого прятали — не понятно. В коридоре тела и вонь. В контейнере пусто. Остаточное действие ингибитора впивается в мозг острым кольцом и выбивает дыхание. Эйден оседает на пол и несколько долгих мучительных секунд ждёт, пока клетки его тела перестанут убивать друг друга. Второй приступ случается ночью. Эйден просыпается от того, что тяжёлым мешком врезается в пол, заходится в судороге и никак не может вспомнить, как дышать. — Эйден? Вместо ответа получается лишь глухо, жалко завыть. Кто-то осторожно приоткрывает дверь, затем тихо выругивается и кидается к нему. Пока еще трудно отличить, где сон, а где реальность, и к чему из этого принадлежит перепуганный Хакон. Боль точно реальна. Хакон, возможно, тоже. — Всё хорошо, я здесь. Эйден хочет сказать, что ничего хорошего, но лишь молча скребёт пол. Хакон переставляет УФ-лампу ближе к нему, как будто это поможет. — Сейчас отпустит. Держись. Тот воспринимает это буквально и вцепляется в руки так, что Хакон отчетливо морщится. Жуткая дрожь передаётся от тела к телу, к полу, на стены, кажется — везде. И наконец начинает затихать. — Дыши. Хакон помогает ему сесть. Эйден прилежно дышит. Рвано, поверхностно, но дышит. Пульс перестаёт скакать по всему телу и возвращается на положенное место между рёбер. — Жив? — Н-не знаю. Пальцы касаются мокрого холодного лба, и Эйден послушно прикрывает глаза. И не спешит открывать, потому что тогда придётся смотреть на Хакона. — И что это было? Эйден слабо мотает головой. Без понятия. Два раза подряд с одной дозы его ещё так не накрывало. — Извини. Он проводит по наливающимся синякам и полосам от ногтей на руках, которые зачем-то всё ещё держит. — Забей. Хакон поднимается и встряхивает затёкшими ногами. — Вставай и приводи себя в порядок. Прогуляемся. — Чего? Тот не отвечает и уходит к двери. — Или ты спать собрался? Утро уже. За окном едва сереет, но ладно.