Уходя закрывайте за собой дверь и гасите всех

— Куда мы идём? — Мы гуляем. Гулять в понимании Хакона — лезть с крыши на крышу, царапать ладони о бетон и скользить подошвами по бесконечным куполам и башенкам. По соседству со стеклянными высотками все эти старые храмы кажутся нелепыми и упёртыми, будто пришли из другого мира и отказываются уходить. Тёмный кирпич осыпается под ногами, но терпит, и будет терпеть ещё сто лет после них. — 1633 год. Во время городских волнений был разрушен и заброшен. Обратно отстроили только в двадцатом веке. Эйден плохо представляет себе 1633 год, и ему в общем-то наплевать. Но они гуляют, поэтому он послушно бредёт следом, заглядывает во все щели древних стен и не задаёт лишних вопросов. — Ты своих жён такими экскурсиями заманивал? Нет, всё-таки задаёт. Хакон хмыкает, словно ожидал, и совсем не смущается. — Не молчать же. С этим можно и хочется поспорить, но сейчас приходится согласиться. Молчание вечно кричит чем-то лишним и невысказанным, так что лучше слушать про то, как в эти стены замуровывали еретиков. У моста через пролив экскурсия редеет и заканчивается. — Пять звёзд за вождение, минус одна за болтливого водителя. Хакон признательно кивает и указывает на самую высокую перекладину моста. — Сможешь залезть? Эйден не понимает вопроса и глядит почти оскорблённо. — Я это к тому, что на нас несётся болтер, а я не в настроении. В рассветных сумерках заражённые становятся сонными и тупыми и редко смотрят наверх. В лоб одного из них прилетает камешком, и гнилые глазницы непонимающе озираются по сторонам. — Быстро учишься, — кивает Хакон, — Смотри. Камешек отскакивает от далёкой плешивой черепушки со звонким стуком. Эйден лениво аплодирует. — Десять из десяти. Из-за плотных облаков солнце никак не может встать окончательно, и мир так и застревает где-то между ночью и утром, боясь пошевелиться. Тени почти пропадают, делая все предметы неестественно плоскими; серая вода пролива становится совсем стальной и неживой. Во всех плоскостях повисает тонкая дымка, которую легко прорвать любым неосторожным движением, словом и даже мыслью. Поэтому Эйден не особо задумывается, ради чего они вместо сна сидят на перекладине моста, свесив в пропасть уставшие ноги, и кидаются камнями в заражённых. И почему молчат, когда столько не сказано. Хакон что-то обдумывает, решается и встаёт, выводя обоих из транса. — Пошли. Покажу кое-что. И снова крыши. Эйден редко забирается так далеко от центра и почти не знает окраин. Обычно там ждут либо химболота, либо стены, либо дикое желание когда-нибудь всё-таки сбежать отсюда. Хакон же наконец-то дышит свободнее. — Самая крайняя точка, — с какой-то гордостью сообщает он, — Из тех, где ещё можно жить. — Ты настолько ненавидишь этот город? Наверное, Хакон больше кого бы то ни было заслужил убежище вдали от вообще всего и всех — как можно дальше, натягивая невидимую цепь до предела. Или хотя бы иллюзию этого. — Один пилигрим отказался провести меня к морю. Скорее шутит, чем упрекает. Никто никому ничего не обещал. — Ты мог уйти со Спайком, — не в первый раз отмечает тот, — Он опытнее. И не заражён. — Рад за него. Домишко косится, но стоит. Сад безнадёжно зарос, и старое кресло, зачем-то вытащенное сюда ещё прошлыми или позапрошлыми хозяевами, теперь кажется его родной частью. Бутылки пива явно новее, но органично вписываются в антураж. Можно даже представить, как Хакон берёт выходной от конца света и мечтает здесь о другой жизни. — Я бы дал ключ, но у меня только один. И двери тебя обычно не останавливают. Не понятно, зачем вообще запирать: вокруг никого, а в доме ничего ценного. В шкафах осталась какая-то утварь, на стенах — фотографии бывших владельцев. И ничего хаконовского кроме биты у двери. Спрятаться, но не привязываться. — Будешь поить меня вином и читать стихи? — Если бы всё было так просто. Эйден отчётливо зевает. — Ты даже не пробовал. Может, сработало бы. Хакону не надо видеть его лица, чтобы прекрасно понимать: не сработало бы. Иначе он оказался бы полным идиотом, который всё это время зачем-то выискивал окольные пути соприкосновения. — Мы можем поговорить? — наконец не выдерживает он. И оборачивается, чтобы застать Эйдена уже тихо уснувшим на матрасе в углу.

***

— Ты меня слышишь? — Что? Да. Слышу. Лоан недоверчиво хмурится и не спешит повторять второй раз. Когда он проснулся, в чужом доме уже вовсю пёк день. Проснулся как-то криво, неправильно, не с той ноги, руки и части мозга, поэтому до сих пор не может собрать мысли в одно. Так начинается лихорадка, которая неизбежно свалит тебя к вечеру. Эйден плохо помнит свою жизнь до госпиталя: дом, родители — были ли они? Помнит кухню. Как неосторожно схватил только что вскипевший чайник. Ругал ли его кто-то? Пожалел? Помнит колющее ощущение на ладонях и чёткое понимание, что лучше так никогда больше не делать. — Как вытерпеть ожог, если очень надо? Лоан уже понимает, что разговаривать с ним сейчас бесполезно. — Зачем? — вежливо уточняет она. Эйден пожимает плечами. — Холодно. Ему нужно разрешение. Сам себе он его никогда не даст, потому что ещё не совсем растерял рассудок. — Ну, — задумывается Лоан, — Не умрёшь же. Действительно. Хуан оказывается прямолинейнее, хотя его как раз-таки никто не спрашивал. — Потрахаться тебе надо. — Ладно, — кивает Эйден, — А с поставками-то что? Выследить ренегатов, разграбивших поставки. Прогнать ренегатов от «Рыбьего глаза». Найти ренегатов, убить ренегатов, узнать от одних ренегатов про других ренегатов. И не думать, не думать, не думать. Всю ночь Эйден проводит лицом в подушку. Сон не находится ни там, ни на потолке. В комнате Хакона не находится ни сна, ни Хакона. Есть ещё одно место, где тот прячет свою совесть, и Эйден тащится на другой конец города в надежде наткнуться на запертую дверь. Дверь, к сожалению, открывают. — Ты чего? Пацан на пороге смотрит безумными глазами и загнанно дышит. По пути сбросил погоню, но дело не в этом. — Поцелуй меня. — Что? От беспомощности хочется зарычать. — Я сам не могу! — почти кричит Эйден, — Понимаешь? Не понимает, но дважды просить не надо. Хакон затаскивает его внутрь и свободной рукой закрывает дверь. Всё не так, как тогда. Никаких игр и спирта, до примитивного ясно и чётко, словно так и надо, и именно это пугает ещё больше. Потому что без страховки в ад, никаких обратных путей, распишитесь и выложите душу на стол. Может, вам даже вернут её в сохранности. Хакон о таком не думает. У него всё просто: схватить, прижать, дотронуться, провести, сдавить. Толкнуть на матрас, с тихим рычанием подтянуть за лодыжку к себе. Эйден цепляется губами, задыхается, обхватывает шею. И снова паникует. Нет, ничего хорошего из этого не выйдет. — Стой. Он пытается встать, но его тут же резко роняют обратно и вжимают запястья в матрас. — Завались, — спокойно произносит Хакон, и тот послушно замолкает, — Всё. Набегался. А самого трясёт, как перегретого. Летит в угол дурацкий шарф, куртка, здравый смысл. Конец света научил не терять времени. Утром Эйден позорно сбегает. От одного взгляда на спящего Хакона в мозгу что-то тикает, и он просто вылетает из дома, пока не взорвалось. И убеждает себя, что ему просто показалось, как Хакон смотрит вслед. К обеду голова прочищается. Хакон о себе не напоминает, что, наверное, к лучшему. При любом мелькании жёлтого Эйден на всякий случай разворачивается в противоположную сторону. — Занят? К счастью, Лоан. Вопрос, судя по тону, риторический. — Не особо. — Жду. Ещё на подходе к бару он замечает Киллиана и других бегунов. С уставшей Лоан сталкивается в дверях. — Это пиздец, — тут же заявляет она, озабоченно хватая его за руки. На тактических собраниях он уже бывал. На собраниях, где через два человека от тебя стоит тот, под которым ты вчера безбожно стонал, — впервые. Какие тут ренегаты. Хакон каким-то образом умудряется и внимательно слушать, и совершенно дико на него поглядывать. У Эйдена не получается ни то, ни другое. Что-то про захваченные объекты. Чьи? Кем захвачены? Вылавливает он его уже на террасе, как бы Эйден ни спешил затеряться. — Долго будешь от меня бегать? Приходится сделать равнодушное лицо, обернуться и сказать уверенно: — Я не… Я-я… Посмотреть себе под ноги, перевести дыхание и кивнуть так, будто высказал всё, что хотел. — Мне пора. И сбежать. Потушил пожар бензином. Знает, что не надо, но лезет. Отстраивает стены и сам же с разбега в них влетает. И давит улыбку, когда в голове непрошено всплывает чужое лицо, голос, идиотские фразы. И ведь как иронично. «Почему именно он?» — вопрошает Эйден. «Потому что ты мазохист», — ехидно отзывается внутри. От раздумий хорошо отвлекают заражённые. И двое ренегатов, которые, переругиваясь, тащат куда-то бирюзовый контейнер. Повинуясь странному чутью, Эйден выслеживает их до автомобильного завода. Чутье не обманывает, а на заводе оказывается ещё несколько: и ренегатов, и контейнеров. Из-за стены не видно, кто раздаёт указания, и Эйдену приходится подкрасться ближе, рискуя быть обнаруженным. Риск стоит того. Знакомый синий мундир среди чёрно-красных кожанок и шипов выглядит настолько неуместно, что Эйден даже не сразу тянется к рации. — Хуан. Кажется, я нашёл Джека. Ответ не заставляет себя ждать. — Что? — кашляет тот, подавившись новостью. — Ты не поверишь. Эйден слышит шаги за спиной, но не успевает обернуться. Глухой удар раскалывает весь мир и заполняет трещины чернотой.