Молва

Дорога поворачивает и в конце открывшейся улицы виден чистенький, небольшой храм, не единственный, но более других почитаемый публикой. Баба, что идет впереди, останавливается и принимается часто и мелко креститься на золотые главки. Мельком зыркает на Вареньку и на двух других девочек, что идут за ней. Все послушно опускают головы и принимаются старательно осенять себя крестным знамением. Одна из девочек - высокая, статная, по летам почти девушка, бормочет вполголоса молитву. Вместе они словно позируют невидимому художнику, живописная группка богомолиц в темных, обтрепанных понизу платьях, в белых платках смиренно молятся и утреннее ласковое солнышко освещает их и церковь вдали. - Ить сегодня праздник большой, остановимся на подворье, небось местов есть еще, - басит тетка, закончив молитву, - а уж завтра в твою Розановку пойдем, - басит в сторону Вареньки тетка, закончив молитву и прижигает ее таким взглядом, что собравшаяся возразить девочка только кивает покорно, не в силах и слова сказать через вскипающие горячим ключом в горле слезы. Милая Розановка, место, куда она так стремилась все это страшное время, уже так близко! На экипаже запряженным резвой Кашкой до Розановки езды всего три, много четыре часа, а по прихоти этой чужой, грубой женщины, придется быть весь день, и ночь быть здесь, в городе, где Варенька выросла, где все значимые люди знали ее родителей и, конечно, помнят ее саму. Что если, кто-то увидит ее положение, что эти люди о ней подумают, что они скажут о ее бедных родителях? Горячая слеза чертит след на пыльной щечке девочки, она украдкой утирается краешком холщового платка, и все то время, что тетка торгуется за место на постоялом дворе при церкви, да размещается в вытребованном углу, она молчит, сжимает зубы и не поднимает глаз, покорно повинуясь командам тетки. Длинная дорога, начавшись на следующий день после выпуска ее из пансиона, научила ее покорности и терпению. После Пасхальных каникул папенька вовсе перестал приходить к Вареньке в присутственные дни. Пока остальные девочки в приемной комнате под присмотром дежурной классной дамы делились с родными своими успехами или неудачами, узнавали новости из дома, и поглощали гостинцы, она оставалась одна в дортуаре. Варенька не знала, что ее отцу запретили навещать девочку после того, как классная дама оценила то состояние, в котором он был, привезя девочку после каникул. Принять на последний триместр Вареньку приняли, годовое содержание было уплачено еще при поступлении девочки, но являться Рара совет попечителей запретил, до тех пор, пока он не поправит свое душевное положение, как витиевато, но прозрачно было ему высказано. После выдержанных Варенькой на хорошо и отлично экзаменов, директриса не долго церемонясь, лично помогла девочке уложить ее немногие личные вещи, посадила на извозчика и отправила по последнему известному гимназии адресу - в тот самый дом с флигелем на окраине. Где Варенька и узнала от толстой крикливой бабы - хозяйки щелястого дома, что папенька ее погиб, и уже давно, почти сразу после того, как отвез ее на учебу. Указаний на ее счет не оставил, и что делать с девочкой, баба не знает и не ее это забота. С полчаса баба и извозчик пихали друг другу перепуганную девочку, пока извозчик не плюнул, скинул ее чемодан прямо в грязь, и не укатил восвояси. Варенька и чемодан остались перед бабой, которая вдруг подобрела - чемодан был большой и добротный. Продуваемые весенними сквозняками комнатки хозяйке все еще не удавалось сдать, и она отвела девочку в бывшую ее спаленку, где все еще стояла ее детская кровать с посеревшими уже простынями. Сославшись на то, что папенька ее умер не оплатив сполна за постой, баба вырвала из рук девочки чемоданчик, и принялась в нем алчно копаться. Обмерев, Варенька смотрела на это, чувствуя себя как в дурном сне, и понимала только то, что ни папеньки теперь нет у нее, ни дома, ни родителей, ни бонны. Никто теперь не позаботится о ней, а ночевать ей придется, по словам этой бабы, что толстыми красными пальцами перебирала ее школьные платья и встряхивала зимнее меховое пальтишко, в канаве, там же, где закончил свою жизнь ее папенька. - Это кто? - буркнула вдруг баба, вытаскивая из недр чемодана резной медальон с миниатюрой, на которой была изображена седая дама со старинной прической. Вареньку как кипятком ожгло. На медальоне был портрет ее бабки, по отцовской линии. Бабушка, Екатерина Семеновна, небогатая вдова отставного майора Михаила Павловича, жила чуть подальше города, в деревушке Розановке, в захудалой усадьбе. К ней обычно раз или два за год ездил Константин Михайлович, иногда с семьей. Хоть даже малышкой Варенька знала, что родители и бабушка не ладят между собой, но визиты они тем не менее к ней делали: по случаю именин, на поминки ее мужа, да по случаю церковных праздников. Совсем забывать пожилую родственницу не следовало, ведь что люди скажут... Невдомек было Вареньке, что разлад между матерью и сыном был из-за ее маменьки, и, отчасти, своеволия ее папеньки. Рассердилась старуха, когда сын, делавший стремительно карьеру, взял в жены не богатую наследницу, не дочь влиятельных родителей, а сироту-бесприданницу - всей ценности, что дворянского рода, красива необычайно, да по французски щебечет. Не такой брак прочила единственному сыну вдова, но, не простив, смирилась, когда поняла, что все равно пойдет он против воли родительской, полюбив Варенькину маменьку, совсем юную преподавательницу, с таким же пылом, с каким рвался наверх по карьерной лестнице. А капитал, сказал, сам составит, головой своей и трудами. Так и вышло, жизнь катила по намеченной папенкой колее успеха, пока дорога не привела семью в каменный мешок промозглого северного города, и северные сквозняки не унесли жизнь его любимой жены, а топкое болото поглотило и его самого и его горе. - Тетенька, это бабушка моя, - закричала вдруг очнувшаяся Варенька и кинулась в ноги жирной бабе, - отвезите меня к ней, она недалеко от Н-ска живет, в Розановке, она вам долг папенькин заплатит, и я вам дам... все, что есть у меня дам, - протянула она сохраненный с пасхи папенькин подарок - платинку. Таскала монету все время в кармашке, не разменивала, не покупала сладостей, как другие девочки в пансионе, никому не показывала даже, берегла холодный серый кругляш, словно чувствовала, что пригодится подарок, отведет беду от нее однажды. Подумала баба, посмотрела на отчаяние девочки распростертой в пыли у ее замызганного подола, и схватила монету. Приказала Вареньке ждать, приперла снаружи дверь, да и пошла по своим делам, оставив Вареньку рыдать, оплакивая папеньку. Долго не могла успокоиться девочка, и слезы уже закончились, а рыдания и озноб все сотрясали ее. До темна пролежала она на ледяном грязном полу, и только ночью, при призрачном свете чахоточной луны перебралась в свою кроватку, да так и уснула в ней не раздеваясь, кутаясь в весеннее пальтишко вместо одеяла, даже во сне продолжая бормотать и всхлипывать, и в царстве Морфея оплакивая свою жизнь. Меж тем бабища времени зря не теряла. Чтоб лишние разговоры не пошли, в тот же день снесла в знакомое место Варенькин чемоданчик со всем его содержимым. Сторговала и пенал, и учебники, и резной медальон с дамой. Продала и платья и меховое пальто с муфтой, да зимней шапочкой, и обувь, все загнала кроме того, что оставалось на девочке. Денег, вместе с платинкой, вышло по понятиям бабы прилично. Вещи Вареньке заботливая маменька подбирала хорошие, дорогие, а рара ценой не интересовался, все счета оплачивал не глядя. Завязала баба деньги в платок, да пошла дальше по городу выспрашивая, что да как. На постоялом дворе церкви нашла богомолку, что как раз через Н-ск на богомолье шла, убедила ее с собой еще одну девчонку взять, да в Розановку отвести по пути. Уговорам помогла звонкая монета, как ни жалко было даже малую часть отдавать, да чистая совесть, решила бабища, дороже. Не по людски обобрать сиротку, да выставить на улицу. А ну как она шум поднимет? На что в слободке люд оголтелый живет, да и то - что они скажут! Если до околоточного дойдет, что сироту, мол, по миру пустила, куда как нехорошо. А так выходило все складно - себе за труды копеечку взяла, да отправила из христианского милосердия девчонку родне, и с надежной бабой, с богомолицей. Не билет же на железку покупать соплюхе, ноги есть - авось дойдет. Торговалась баба с богомолкой до последнего, и большую часть денег заперла в свой сундук, после чего спать завалилась. Спала крепким сном, ничто ее не тревожило да самого раннего утра, когда богомолка с девчонками явились под самые ее окна. Едва продравшая глаза тетка приняла их на кухне, сунула по ломтю хлеба да каленому яйцу, пока те завтракали перед долгой дорогой, поднялась наверх,растолкала Вареньку, заставила переодеться в платье, что у старьевщика купила накануне - не идти же в дальний путь в школьном платье и передничке. Платок да ботиночки сильно уже поношенные только и разрешила оставить, и в накидку с кроватки увязала в узелок остатки Варенькиных вещей - письма от родителей, табель из пансиона, огрызок серебряного карандаша и блокнотик исписанный пожеланиями и напутствиями подружек по пансиону. Так и оказалась девочка день тому назад обсуждавшая результаты экзаменов и красивым почерком выводившая подружкам по пансиону в альбомы пожелания хорошо провести лето, одетая словно нищенка, в крестьянском обозе, что по весеннему тракту удалялся все дальше и дальше от серых стен. Ничего ей не осталось, как довериться тетке, которую видела первый раз в жизни, и следовать за ней и ее товарками, надеясь, что дорога, бесконечной полосой разделявшей зазеленевшие поля, приведет ее к смутно помнившейся бабушке. В пансионе она, бывало, тайком читала романы про злоключения девочек, сладко пугаясь выдуманным приключениям, и предпочитала те, что заканчивались мрачно и ужасно, в хороших концовках она не видела ничего возвышенного и интересного. Теперь же, она день и ночь молилась, чтобы с ней не произошли ужасы из этих романов, слишком похожих на ее нынешнюю жизнь. Шли богомолицы не быстро, когда прибиваясь к обозам, а когда пешком от города к городу, ночуя на задних дворах, куда ради богоугодного дела пускали жители, а то в соломенных стогах, если застигала ночь в чистом поле. Или как сейчас - на постоялом дворе для проезжих странников. Пускали туда и кормили бесплатно, а в праздник, бывало и пироги перепадали странникам, это Варенька уже знала. Но в большой знаменитой церкви разве так просто места добудешь? Тут в ход шли медяки сторгованные за Вареньку у петербургской хозяйки. Почти за три месяца дороги Варенька так и не поняла, где тетка хранит деньги, да только откуда-то из своих многослойных одеяний, подобно фокуснику доставала она медяки и полушки, когда приходилось им совсем туго - когда совсем было не достать способом еды и ночлега. Заботилась тетка о своих подопечных. Только и спросила у Вареньки при знакомстве, крещеная ли, да какие молитвы знает, девочке даже показалось, что снова она экзамен по закону божию держит. Называть себя велела теткой, а девочек своих - сестрицами. Не сразу поняла Варенька, что две другие девочки и друг другу, и тетке не дочери. Зато сразу поняла, что если лишние вопросы задаешь, то получишь вместо ответа тычок в бок от тетки и холодное молчание от девчонок. Между собой они о чем-то иногда шептались, а с Варенькой не разговаривали без надобности, понимали, что Варенька не такая, как они, ее странствие закончится, а их судьба - всю жизнь в дороге провести, подобно принявшей их на попечение тетки. Тетка же, всю жизнь странница, столько раз хаживала по бесконечным Российским дорогам от храма к храму, от скита к скиту, от города к городу и хорошо знала и порядки и людей. Знала, где приветят, знала, куда лучше не соваться. Носила зимой и летом сапожищи невесть где раздобытые, в котомке таскала святые вещи - образки, крестики, четки, молитовки освященные самыми святыми старцами из дальних скитов и великих монастырей. Обменивала их на еду, да на постой, денег старалась не брать. Шептала молитвы которые знала на любой случай беспрестанно, неважно, шла по дороге, или ехала в обозе. Вечером засыпала Варенька, а тетка все читала правило, просыпалась утром - уже шептала утренние молитвы. Даже проснувшись ночью, девочка тут же видела устремленный на нее бессонный глаз богомолицы, и слышала молитвенное бормотание. Иногда Вареньке снился бесконечный свистящий святой шепот, змеиный шепот вперемешку в тычками под ребра. Верила странница, что молитвы и господь оборонят от плохих людей, но и сама не плошала - когда пьяный приказчик, в безлунную ночь, на сеновале, где они ночевали, набросился на старшую девочку, святая кликуша такой крик подняла, что не только люди сбежались, пожарные приехали, и сам городовой пожаловал. А пока тот разбирался, за учиненный переполох охаживая пьяного приказчика дубинкой, подхватила девчонок и, шепча молитвы от злых людей, огородами прогнала своих девчонок вон из срамного города. К восходу они были уже далеко, споро шагая по утренней росе, и только Варенька все всхлипывала, испугавшись за подружку больше, чем та сама, пока не получила подзатыльник от нее же и напутствие не хныкать, которое и запомнила на всю дорогу. Хотя в пути люди помогали, и бывало подвозили, да все же не всегда, и часто шли они от городка к городку пешком, сбивая ноги, то увязая в раскисшей после весеннего дождя дороги, то глотая пыль, когда стало суше и лето вступило в свои права. Девочке казалось, что шли они от северного выморочного города к яркому степному солнцу долго, слишком долго. Варенька страдала днем от жары, ночью от холода, и ножки ее, непривычные к таким переходам всегда болели, но жаловаться, ныть, было нельзя, это она хорошо усвоила. Всю дорогу Вареньку укрепляла с пути мысль о бабушке, о ее смутно запомнившемуся доме. Раньше он казался ей слишком простым, слишком похожим на избу, но теперь казался желанным приютом. Теперь она бы с радостью поцеловала сухую морщинистую щеку старухи-майорши, не стала бы воротить нос от простых деревенских щей с расстегаями, и уж никогда бы не пожаловалась, что на мягчайших пуховых перинах ей жарко спать, как бывало раньше. И вот, когда она совсем уже близко к цели путешествия - такая досадная задержка.