Летать под крылом смерти

Леденящий воздух кабинета Защиты от Тёмных Искусств казался густым, как сироп. Гермиона вошла, стараясь дышать ровно, но каждый вдох обжигал легкие. Она не смотрела на ту, что стояла у кафедры, неподвижная и холодная, как клинок. Вместо этого её взгляд сразу нашел Элиаса Рэйвенхолла. Слизеринец сидел за своей партой, вжавшись в нее, будто пытаясь стать невидимым. Его пальцы судорожно сжимали край стола, костяшки побелели. Когда Беллатриса Блэк неспешной походкой призрака прошлась между рядов, он вздрогнул всем телом, и по спине Гермионы пробежал холодок. Это не были нервы перед уроком. Это был животный, немой ужас. Ты видела Рэйвенхолла? — прошептал Кормак, наклонившись к ней так близко, что она почувствовала тепло его дыхания. — Дергается, как под Crucio. Он чего-то панически боится. — Или кого-то , — так же тихо ответила Гермиона, чувствуя, как её собственные щиты, выстроенные годами, трещат по швам от этой всеобщей паники. Урок, посвященный противодействию Империусу, превратился в пытку. Элиас не произнес ни слова, и когда Беллатриса холодным голосом вызывала его для демонстрации, он лишь молча, с остекленевшим взглядом, качал головой, не в силах вымолвить и слова. Стыд и страх витали вокруг него почти осязаемой аурой. Как только прозвенел звонок, Элиас сорвался с места и вылетел в коридор, будто за ним гнались фурии. Гермиона и Кормак вышли следом. — Он наш главный подозреваемый, — уверенно заявил Кормак, шагая рядом. — Нужно установить за ним слежку. Я могу договориться с Филчем о карте... — Кормак, не сейчас, — оборвала его Гермиона, чувствуя, как нарастает раздражение. Его деловой тон, мгновенно сменяющийся на личный, действовал ей на нервы. — Гермиона, послушай, — он настойчиво взял её за локоть, заставляя остановиться. — Я знаю, что ты на взводе. Но я твой напарник. Ты можешь доверять мне. Во всем. Его взгляд был слишком теплым, слишком настойчивым. Она резко освободила руку. — Мне нужно в библиотеку. Одной. Вечерний патруль она начала раньше, надеясь избежать всех — и Кормака с его внезапной заботой, и Драко с его ревнивыми взглядами. Она проверяла коридоры возле астрономической башни, когда из-за тяжелой дубовой двери кабинета Блэк донесся приглушенный, но отчетливый звук — сдавленный, почти детский плач. Гермиона замерла, прижавшись к холодной стене. Дверь резко распахнулась, и на пороге появился Элиас. Его лицо было залито слезами, волосы всклокочены. Он, не видя ничего перед собой, пошатнулся и почти побежал, скрываясь в сумраке коридора. Сердце Гермионы бешено заколотилось. Без мыслей, на одном лишь слепом гневе, она подошла и с силой распахнула дверь, не удостоившись стуком. Кабинет тонул в полумраке, освещенный лишь дрожащим пламенем в камине. Беллатриса стояла спиной к двери, поднося к губам бокал с темно-рубиновым вином. — Вы вообще не считаете нужным соблюдать правила? — голос Гермионы дрожал от ярости. — Допрашивать главного подозреваемого без меня? Что вы от него хотели? Беллатриса медленно обернулась. Её лицо было маской абсолютного спокойствия. Ни тени гнева, ни удивления. — Легилименция, мисс Грейнджер, — её голос был тихим и острым, будто отточенный сталью. — Не самый изящный, но эффективный инструмент. Рэйвенхолл оказался весьма податливым. Он не убийца. Он — свидетель. И он боится не меня. Он в ужасе от того, кто приказал ему молчать. Она сделала небольшой глоток вина, её чёрные глаза, наконец, остановились на Гермионе, но видели не её, а нечто за её спиной. — И что же он сказал? — выдохнула Гермиона. — Он сказал ровно столько, чтобы я поняла: он видел лицо убийцы или убийц. И это зрелище лишило его воли. Теперь, мисс Грейнджер, если ваш внезапный визит окончен... Беллатриса повернулась к камину, демонстративно прекращая разговор. Гермиона стояла, чувствуя, как ярость сменяется леденящим душу пониманием. Элиас — не злодей. Он — следующая жертва. Она развернулась, чтобы уйти, но у самой двери её снова остановил тот самый вопрос, что жёг её изнутри все эти недели. Она обернулась, и её голос дрогнул, выдав всю накопленную боль. — Почему? Почему ты перестала на меня смотреть? Беллатриса не обернулась. Она продолжала смотреть на огонь, её силуэт был неподвижен против пляшущих теней. — Доброй ночи, мисс Грейнджер, — прозвучало безжизненно и окончательно. Это была не пожелание спокойной ночи. Это был приговор. Дверь захлопнулась, оставив Гермиону одну в холодном, темном коридоре с одной единственной мыслью: убийца ходит где-то рядом, а они все — лишь пешки в его игре.

---

Холодные камни Хогвартса будто впитывали в себя её отчаяние с каждым шагом. Гнев, обида, леденящая пустота — всё смешалось в один сплошной, болезненный ком в груди. Щиты, так тщательно выстроенные годами практики, те самые стены из окклюменции, что сдерживали тёмный шепот проклятия Беллатрисы, треснули. Не просто дали брешь — они рухнули разом, сокрушённые тяжестью одного-единственного, ледяного прощания. «Доброй ночи, мисс Грейнджер». Она не помнила, как дошла до главного холла. Ноги сами подкосились, и она с глухим стоном рухнула на колени на холодный каменный пол. Тьма нахлынула мгновенно, как прилив: искажённые образы, шепоты, призывающие к боли, к разрушению, к тому, чтобы сдаться и отпустить себя. Это было невыносимо. Это была пустота, абсолютная и всепоглощающая. — Нет... — вырвалось у неё хрипло. — Нет! Одним резким движением она поднялась на ноги и, пошатываясь, бросилась к ближайшему камину. Рука сама нащупала банку с порошком. Схватив щепоть, она швырнула её в огонь и, едва пламя сменило цвет, крикнула: — Малфой Мэнор! Зелёный вихрь закрутил её, вышвырнув в изысканной, но холодной гостиной поместья Малфоев. Она едва устояла на ногах, её грудь судорожно вздымалась. Перед ней, застывшая с кристальным бокалом в руке, стояла Нарцисса Малфой. Её глаза, обычно холодные и оценивающие, были расширены от шока. — Гермиона? — прошептала она, опуская бокал. И только теперь Гермиона увидела своё отражение в огромном зеркале напротив. Её когда-то карие, а потом ставшие голубыми от проклятия глаза, были теперь черны, как смоль, без единого проблеска света. Слёзы оставляли грязные дорожки на её бледных щеках. Она вся дрожала. — Твой сын... и твоя сестра... — голос Гермионы срывался, пробиваясь сквозь рыдания. — Они... они доведут меня до гроба! Понимаешь? Они убивают меня! Она не ругалась, она кричала от боли, сломленная и потерянная. И в этот момент, глядя на эту истерзанную, тёмноволосую и черноглазую девочку, Нарцисса увидела не назойливую девчонку , а... дитя. Заблудшее, напуганное дитя, в котором билась та же самая тьма, что и в её сестре. Шок в глазах Нарциссы сменился на что-то острое, почти материнское. — Успокойся, Миона, — её голос был непривычно мягким. Она сделала шаг вперёд, но Гермиона отпрянула. Тогда Нарцисса, не раздумывая, резким движением выхватила палочку. — Эспекто Патронум! Из кончика её палочки вырвалась серебристая лань — изящная и спокойная. Она помчалась к стене, растворяясь в камне, унося с собой отчаянный зов. Не прошло и минуты, как воздух в гостиной с громким хлопком разорвался. Аппарировала Беллатриса. Её взгляд, полный ярости и вопроса, метнулся к сестре. — Нарцисса, что слу... Она замерла. Её глаза упали на Гермиону. Вся её надменность, всё ледяное спокойствие испарились в одно мгновение. Её лицо исказилось паникой, настоящей, животной паникой. Она видела не просто плачущую ученицу. Она видела саму Тьму, которую когда-то впустила в неё, вырвавшуюся на свободу и пожирающую её изнутри. Гермиона увидела её, и в её черных, бездонных глазах что-то дрогнуло. Связь, та самая, что связывала их на уровне, глубже любого заклинания, снова вспыхнула. Она видела это раньше — в себе. — Отойди, Нарцисса, — её голос прозвучал тихо, но с неоспоримой властью. Сестра, побледнев, отступила. Гермиона стояла, сжимая голову руками, её тело выгибалось от немой агонии. — Уйди... — прошипела она, но это не было обращено к Беллатрисе. Это было обращено к голосам в её голове. Её глаза, обычно ясно-голубые, затянулись чёрной плёнкой. — Уйди из меня! — Это не ты, Гермиона, — твёрдо сказала Беллатриса, делая медленный шаг вперёд. Её собственные пальцы слегка дрожали, ощущая отголоски бури в другой. — Это оно. Тьма. Ты сильнее её. — Я НЕТ! — крикнула Гермиона, и её голос на секунду стал чужим, низким и искажённым. Чёрные глаза полыхали ненавистью. Она резко взмахнула рукой, и с каминной полки с грохотом посыпались безделушки. — Она съедает меня! Она говорит... такие ужасные вещи... — Она лжёт, — голос Беллатрисы был ровным, якорем в бушующем море. Она подошла ближе, не обращая внимания на разлетающиеся осколки. — Она питается твоим страхом. Не давай ей. — Я не могу... — голос Гермионы снова стал её собственным, слабым и разбитым. Голубизна на мгновение проглянула сквозь черноту, как небо сквозь грозовые тучи. Она смотрела на Беллатрису, и в её взгляде была бездонная тоска. — Без тебя... мне так темно. Я не могу думать. Я не могу дышать. Она разрыдалась, и слёзы, казалось, смывали тьму. Глаза снова стали ясными, голубыми, полными лишь чистой, невыносимой боли. — Белла, помоги мне, — простонала она. Беллатриса закрыла расстояние между ними. Она не обняла её сразу, а подняла руку и мягко, почти с благоговением, коснулась пальцами её виска. — Я здесь. Я с тобой связана, помнишь? Ты не одна в этой тьме. Никогда не была. Прикосновение стало катализатором. Гермиона ахнула, её глаза снова почернели от всплеска боли. — Ненавижу! — выкрикнула она, но было непонятно, к кому обращен крик — к Беллатрисе, к тьме или к самой себе. — Ненавижу это! — Борись, — приказала Беллатриса, и её голос приобрёл стальные нотки. Её пальцы крепче сжали виск Гермионы. — Не позволяй ей себя сломать. Ты Гермиона Грейнджер. Самая упрямая ведьма, которую я знаю. Гермиона затряслась, из груди вырывались сдавленные звуки. Казалось, внутри неё идёт гражданская война. Глаза менялись — чёрные, голубые, снова чёрные. Она боролась. Дышала, как после марафона. — Ты… ты бросила меня, — выдохнула Гермиона, и голос её дрожал от обиды. Слёзы катились по щекам, но в них не было детской слабости — лишь горькое, взрослое отчаяние. — Ты просто… перестала смотреть. Как будто я ничего не значу. — Я пыталась дать тебе пространство, — тихо ответила Беллатриса. Она стояла в двух шагах, не приближаясь, наблюдая за битвой в её глазах. — Ты металась между Малфоем и Кормаком, как… — Как что? Как испуганный кролик? — голос Гермионы сорвался на крик, и зрачки её снова поглотила тьма. — А ты что сделала? Ушла в сторону и смотрела! Ты смотрела, как я разваливаюсь на части! — Ты сама решила поиграть с огнём, — в голосе Беллатрисы прозвучала сталь. Она сделала шаг вперёд. — Целовалась с ними, спала с ними, пытаясь доказать что-то мне. Или себе? Ты думала, я буду ревновать? Смотреть, как ты хоронишь себя в их посредственности? — Может, я просто хотела почувствовать что-то настоящее! — закричала Гермиона. Чёрные глаза полыхали яростью. — Что-то, что не пахнет болью и безумием! Что-то простое! — Простое? — Беллатриса рассмеялась, коротко и ядовито. — Ты? После всего, что связывает нас? После той тьмы, что ты носишь в себе? Лжешь себе, девочка. Ты бежала от меня прямо в их руки, потому что боялась этого. Боялась нас. — НЕ ЗОВИ МЕНЯ ДЕВОЧКОЙ! Ярость вырвалась наружу. Гермиона ринулась вперёд, не для объятий, а для атаки, её пальцы сжались в кулаки. Но Беллатриса была быстрее. Она поймала её запястья, легко удерживая хрупкие кости в стальной хватке. — Хватит, — её голос был низким и опасным. — Я ненавижу тебя! — выдохнула Гермиона, пытаясь вырваться, её тело выгибалось в её руках. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделала со мной! За эти глаза! За эту пустоту внутри! Брось меня! Отпусти! ОТПУСТИ МЕНЯ! И тогда Беллатриса сделала это. Она резко дёрнула её к себе и замкнула её крик своим ртом. Это был не нежный поцелуй. Это был акт тирании, молчаливый приказ замолчать. Жестокий, требовательный, полный всей той ярости и боли, что копились между ними неделями. Гермиона на мгновение застыла, затем её тело ответило яростной волной. Она не оттолкнула, а впилась в неё, её руки высвободились и вцепились в чёрные пряди Беллатрисы, притягивая её ближе, пытаясь углубить поцелуй, превратить его в поглощение. В нём было всё: гнев, тоска, отчаяние и та самая тьма, что звенела в её ушах. Но Беллатриса была та, что отступила. Она резко оторвалась, её грудь тяжело вздымалась. Глаза горели. — Хватит, — повторила она, и голос её снова был под контролем, хотя дыхание сбилось. — На сегодня хватит. Гермиона стояла, опустошённая, губы её горели. Глаза снова стали голубыми, растерянными, полными невысказанных вопросов. — Завтра, — твёрдо сказала Беллатриса, всё ещё держа её за плечи. — Мы поговорим завтра. Когда ты будешь в себе. А сейчас… всё. Она не стала ждать ответа. Её руки переместились с плеч на спину, и она просто притянула Гермиону к себе, дав ей укрыться в своём плече. Битва была окончена. Гермиона не сопротивлялась. Её тело обмякло, и она глухо, безнадёжно разрыдалась. Беллатриса не говорила больше ни слова. Она просто держала её, пока рыдания не сменились прерывистыми всхлипами, а затем и тишиной. Она повела её наверх, уложила в свою кровать. Гермиона, обессиленная, тут же прильнула к ней, как плющ, ищущий опоры. Они не говорили. Они просто лежали в темноте, слушая дыхание друг друга, пока истощение не смело их обоих в беспокойный, но общий сон. Война не была выиграна. Она была лишь отложена до утра. Беллатриса поймала её, крепко обняв. Её рука легла на затылок Гермионы, прижимая её ближе. — Всё, — прошептала она ей в волосы. — Всё, битва окончена. На сегодня. Ты справилась. Она почувствовала, как напряжение покидает тело Гермионы. Та обвилась вокруг неё, цепляясь, как утопающий. — Не уходи, — пробормотала Гермиона, её голос был слабым, детским. — Без тебя темно... — Я никуда не ухожу, — твёрдо пообещала Беллатриса. Она подхватила её на руки. Гермиона безвольно свесила голову ей на плечо. Она пронесла её мимо ошеломлённой Нарциссы наверх, в свои покои. Уложила в кровать. Гермиона тут же прильнула к ней, ища тепла и защиты.

---

Сознание вернулось к Гермионе не плавно, а обрушилось на неё сразу — тяжёлой, незнакомой реальностью. Тепло. Шелк под щекой. Глубокое, ровное дыхание где-то совсем рядом, нарушаемое стуком сердца, который она чувствовала скорее кожей, чем слышала ушами. Она замерла, не открывая глаз, пытаясь собрать в кучу рассыпавшиеся осколки вчерашнего вечера. Крик. Чёрные глаза в зеркале. Зелёный огонь камина. Ярость. Боль. И… губы. Жестокие, требовательные, остановившие мир. Её собственное сердце заколотилось, громко и глупо в тишине комнаты. Она лежала, прижавшись спиной к чужому телу, а чья-то рука лежала тяжёлым, но не сковывающим грузом на её талии. Дыхание Беллатрисы шевелило её волосы. Паника, острая и тошнотворная, подкатила к горлу. Что я наделала? Где я? Она осторожно, сантиметр за сантиметром, попыталась отодвинуться. Рука на её талии мгновенно сжалась, не больно, но неоспоримо. — Не двигайся, — прозвучал низкий, хриплый от сна голос у неё над ухом. В нём не было ни сонной мягкости, ни вчерашней ярости. Только усталая констатация факта. — Ты всю ночь дёргалась. Успокойся уже. Гермиона застыла. Стыд, жгучий и всепоглощающий, накрыл её с головой. Она вспомнила свои слёзы, свои крики, свою попытку… углубить тот поцелуй. Боже, она бросалась на неё, как голодная. — Мне… мне нужно в туалет, — выдавила она, и её голос прозвучал хрипло и чуждо. Рука на её талии разжалась. Беллатриса не сказала больше ни слова. Гермиона скатилась с кровати, едва не споткнувшись о чью-то сброшенную на пол мантию, и почти побежала в сторону угаданной двери. Заперевшись в небольшой ванной, облицованной тёмным мрамором, она обхватила раковину и зажмурилась. В отражении в зеркале на неё смотрела незнакомка: бледная, с синяками под глазами, волосы — взрыв белого хаоса. Но глаза… глаза были её собственными. Ясными, испуганными, голубыми. Тьма отступила, оставив после себя лишь опустошение и леденящий ужас от собственной потери контроля. Когда она вышла, Беллатриса уже не лежала. Она стояла у высокого окна, затянутого бархатными шторами, и смотрела в щель на просыпающийся парк Малфоев. На ней было простое чёрное платье, волосы были собраны в небрежный, но идеальный узел. Она была неприступной скалой, о которую разбилась вчерашняя буря. На маленьком столике у камина дымились две чашки чёрного кофе и лежали несколько сухарей. Никакого изыска. — Садись, — сказала Беллатриса, не оборачиваясь. — Ешь. Гермиона послушно подошла и опустилась на стул. Она взяла чашку, и пальцы её дрожали, заставляя кофе плескаться. Она сделала глоток. Горячий, горький, без сахара. Как удар хлыстом. Беллатриса наконец повернулась от окна и села напротив. Её чёрные глаза изучали Гермиону с холодной, клинической отстранённостью. Не было и намёка на вчерашнюю страсть или гнев. — Послушай меня внимательно, Грейнджер, — начала она, и её голос был ровным, как лезвие. — Вчерашнее… представление больше не повторится. Никогда. Гермиона попыталась что-то сказать, но Беллатриса резко подняла руку, заставив её замолчать. — Я устанавливаю правила. Их три. Ты либо принимаешь их, либо мы закончим этот разговор, и ты отправишься обратно в замок, где будешь разваливаться на части в одиночку, пока твоя личная тьма не сожрёт тебя целиком или не выплеснется на кого-нибудь другого. Вопросов? Гермиона сглотнула ком в горле и молча кивнула. — Правило первое, — Беллатриса отхлебнула кофе, не моргнув. — Больше никаких мальчиков. Ни Малфоя, ни Кормака, ни любого другого, кого ты решишь использовать в качестве дубинки против меня или болеутоляющего для себя. Они тебя отвлекают. Делают слабой, предсказуемой и глупой. Твои гормональные эксперименты закончились. — Я не… — начала Гермиона, но под ледяным взглядом замолчала. — Правило второе, — продолжала Беллатриса, будто не слышала. — Твоё обучение начинается сегодня же после уроков. Ты не будешь заниматься детской окклюменцией. Ты будешь учиться контролировать нашу связь. Чувствовать её, управлять ею, использовать как инструмент, а не позволять ей использовать тебя как марионетку. Это будет больно. Это будет унизительно. Но это единственный способ, чтобы в следующий раз, когда тьма придёт, ты встретила её стоя, а не ползала у моих ног в истерике. Слова были жестокими, но в них была ужасающая правда. Гермиона сжала чашку так, что кости пальцев побелели. — А третье? — тихо спросила она. — Третье, — Беллатриса отставила пустую чашку. Её взгляд стал пристальным, почти пронзающим. — Мы заканчиваем это расследование. Вместе. Ты доверяешь мне доступ в тот бардак, что творится в твоей голове. А я доверяю тебе свою помощь и свои… методы. Никакого Министерства, никаких напарников-любителей. Только ты и я. Потому что только мы можем поймать этого ублюдка. Он уже играет с нами, Грейнджер. И если мы не будем действовать как одно целое, он разорвёт нас по отдельности. Она откинулась на спинку стула, ожидая. Комната заполнилась тяжёлым молчанием, нарушаемым лишь треском догорающих поленьев в камине. Гермиона смотрела на свою чашку, на тёмную, горькую жидкость. Она ненавидела этот тон. Ненавидела эту покровительственную холодность. Но ещё больше она ненавидела и боялась ту саму себя, что кричала вчера в чёрных глазах. Ту, что была готова разбиться о любую теплую ладонь, лишь бы не оставаться одной в темноте. Она подняла взгляд. Голубые глаза встретились с чёрными. — Хорошо, — выдохнула она. В её голосе не было смирения. Была усталая, выжженная решимость. — Правила приняты. Что первым делом? Уголок губ Беллатрисы дрогнул на миллиметр. Не в улыбку. В признание. — Первым делом, — сказала она, поднимаясь, — ты идёшь в замок и приводишь себя в порядок. У тебя урок зельеварения через час. А в шесть вечера ты возвращаешься сюда. Не опаздывай. Она не сказала «начинаем», не сказала «удачи». Она просто дала указание. И в этой чёткости, в этой чудовищной, неумолимой ясности, Гермиона впервые за многие недели почувствовала не панику, а что-то отдалённо напоминающее почву под ногами. Холодную, твёрдую и опасную. Но почву.

---

Возвращение в Хогвартс ощущалось как путешествие в параллельный мир. Камни замка были те же, звуки голосов в коридорах — те же, но Гермиона двигалась сквозь них как призрак. Её тело помнило каждую деталь: тяжесть руки на талии, запах дыма и кожи, вкус горького кофе и горьких слов. И губы. Всегда возвращалась память о губах. Она машинально поднялась в башню старост , почти не глядя под ноги. Ей нужно было сменить одежду, умыться, стереть с себя запатневавшуюся ночь в Малфой-Мэнор. В пустой общей комнате её встретило лишь потрескивание камина. Она уже поднималась по лестнице в женское крыло, когда из тени у окна вышел он. — Гермиона. Драко. Он выглядел бледным, с тёмными кругами под глазами. Он, кажется, ждал её. — Драко, — её голос прозвучал плоским, безжизненным. — Я… мне нужно переодеться. Он не слушал. Он шагнул вперёд, и в его глазах читалась смесь обиды, ревности и желания всё исправить, вернуть под контроль. — Где ты была? Всю ночь? — Драко, это не твоё дело, — попыталась она отстраниться, но силы не было. — Не моё дело? — он схватил её за запястье, не больно, но крепко. — Я твой парень, помнишь? А ты пропадаешь на ночь , что мне думать… — Драко, пожалуйста, не сейчас. Он увидел в её глазах не злость, а полную, абсолютную опустошённость. И, возможно, решил, что это его шанс. Он наклонился и поцеловал её. Это был нежный, почти жалостливый поцелуй. Попытка утешить, вернуть к «нормальности». Гермиона замерла. Её разум кричал, что это не то, что это предательство против только что данных обещаний, против самой себя. Но тело… тело было измученным сосудом, жаждущим хоть какого-то утешения. Оно устало сражаться. И она не смогла отказать. Не смогла оттолкнуть его. Она просто стояла, позволяя ему целовать себя, её губы оставались пассивными, а мысли уносились в прошлую ночь — к другому, жестокому, всепоглощающему поцелую, что остановил мир. — Всё будет хорошо, — прошептал Драко, отрываясь, и обнял её, прижимая к себе. — Я с тобой. Забудь обо все . Она не ответила. Просто позволила ему вести себя на завтрак, а потом на урок зельеварения. Зал был полон привычного шума и запахов, но Гермиона витала где-то далеко. Драко сидел рядом, время от времени касаясь её руки, перешёптываясь с Блейзом, бросая на неё озабоченные взгляды. Она делала вид, что слушает Снейпа, механически перетирала корни мандрагоры, но её взгляд, против её воли, раз за разом притягивало к высокой, стройной фигуре в чёрном, стоящей у преподавательского стола. Беллатриса наблюдала. Не за классом. За ней. Её чёрный, невидящий взгляд был прикован к Гермионе, и в нём не было ничего — ни ярости, ни насмешки. Лишь холодная, безжалостная фиксация факта. Факта её слабости. Гермиона чувствовала этот взгляд на своей коже, как прикосновение льда. Когда Драко, пытаясь её подбодрить, шепнул ей на ухо что-то и положил руку ей на колено, она невольно дёрнулась. Её взгляд снова встретился со взглядом Беллатрисы. И в этот момент, не в силах выдержать тяжесть этого молчаливого осуждения, она прикусила нижнюю губу. Резко, до боли. Боль была короткой и ясной. И она стала мостом. Беллатриса у окна едва заметно вздрогнула. Её пальцы сжали край стола. Выражение её лица не изменилось, но глаза на секунду потеряли фокус, будто она смотрела не вовне, а внутрь. Внутрь них. Потому что в этот миг, через эту щель в её собственной обороне, через общую, тёмную нить их связи, хлынуло невысказанное. И это было не чувство вины перед Драко. Это была вспышка самой Гермионы: не образ, а ощущение. Жар, вспыхнувший внизу живота при воспоминании. Шероховатость ткани её платья, вцепленной в неё чужими пальцами. Вкус — не кофе, а чего-то металлического, тёплого, живого. Давящая тяжесть чужого тела, которое она сама пыталась притянуть ближе, глубже. И губы. Всегда эти губы — не нежные, а требовательные, останавливающие мир, заставляющие её чувствовать через гнев и боль. Это был обрывок. Вспышка. Горячий, эротический и абсолютно лишённый всякой нежности отзвук их вчерашней войны. Не мысль, а чистая, животная память тела, вырвавшаяся наружу в момент её стыда. И Беллатриса это почувствовала. Она не двинулась с места. Но в её совершенно неподвижной позе вдруг появилось напряжение стальной пружины, готовой вот-вот распрямиться. Её взгляд, всё ещё направленный на Гермиону, стал острее, тяжелее. В нём промелькнуло что-то первобытное — не гнев, а безмолвное, яростное признание. Признание того, что их битва оставила не только шрамы, но и шокирующую, невыносимую близость. Гермиона, поймав этот взгляд, поняла. Поняла всё. Она побледнела так, что веснушки на её лице стали похожи на пятна пепла. Она резко отвернулась, уставившись в свой котёл, но её руки дрожали так, что она едва не уронила склянку с соком пузырчатки. Драко, заметив её дрожь, сжал её колено сильнее. — Всё в порядке? — прошептал он. Она не ответила. Она не могла. В её рту стоял привкус вчерашнего поцелуя, а в жилах стучало осознание: стены рухнули. Беллатриса не просто смотрела на неё. Она видела сквозь неё. И то, что она там увидела, было не мыслями о Драко. Это было воспоминание о них самих. Обещающее и разрывающее. Беллатриса медленно, как хищница, оторвалась от стола и сделала шаг вперёд, чтобы начать обход класса. Её тень упала на стол Гермионы. — Мисс Грейнджер, — её голос был тихим, но он прорезал шум в классе, как лезвие. — Ваше зелье имеет консистенцию грязной лужи. Переделать. И сосредоточьтесь. Рассеянность — роскошь, которую вы не можете себе позволить. Она говорила о зелье. Но они обе знали, что это не о зелье. Гермиона кивнула, не в силах поднять глаза. Шёпот Беллатрисы коснулся только её уха, когда та проходила мимо: — Шесть вечера. Не вздумай опоздать. И это прозвучало уже не как напоминание, а как приговор. И как обещание продолжить вчерашний разговор, который только что стал в тысячу раз сложнее.