Ничего не было.

Солнечные лучи утреннего солнца осторожно падали на постельное белье нежно-голубого цвета и милое личико парня, что вот-вот проснется. Реальное утро показалось Чонину даже лучше чем то, что было во сне. Утренний Хенджин в реальности не выглядел таким чересчур идеальным, наоборот, лежащие в непонятном порядке пряди волос на лице и подушке, немного припухшие после сна глаза и затуманенный взгляд казались более обаятельными и домашними. Безумно хотелось сказать, как он прекрасен в таком состоянии, но желание говорить что-либо сейчас, в полудреме, отсутствовало совсем и брало верх. — Чони-ин, — немного жевано произносит Хенджин, на что получает вопросительное мычание. — Можно я тебя поцелую, малыш? Чонин что угодно может говорить, отрицать, доказывать какие-либо разговоры насчет того, что мемберы и по сей день считают его ребенком, сюсюкаются и занимаются прочей ерундой, думая, что это кому-то интересно. Но с Хенджином все полностью наоборот. Он бы рад вечно слышать это прозвище в свой адрес, вне зависимости от времени и места; конечно, не считая очень публичных локаций. Но это определенно не сравнится с тем, что любимый хен спрашивал желание Чонина перед подобными действиями (Ян уверен, что и на остальное это будет распространяться), и кажется это станет его слабостью, а подобные вопросы будут вгонять в краску всякий раз, когда станут озвучены. Чонин не смел — совсем не хотел — отказывать своему желанию, и положительно кивнув (если провести головой верх-вниз по подушке можно назвать кивком), ожидал. Хенджин приподнял голову, оставляя поцелуй на мягкой щеке макне и после, уже лёжа, почти невесомо поцеловал в зону ключиц — нежно и с трепетом, будто боясь испортить. Но Чонину оказалось мало. Впрочем, как всегда. — Хен, — Ян растягивает гласную и указывает пальцем на свои губы, немного сводя брови, — ты вот тут пропустил. Если сейчас не сказать о том, что такой Чонин вызывает у Хёнджина, то главу можно сделать финальной. А подобное состояние макне вызывает большой спектр различных признаков безразмерной любви Хвана к милому парню: начиная покрасневшими ушками и заканчивая реакцией тела в нижней части. — Йен-а, боже… — Хенджин пытается скрыть порозовевшее лицо в сгибе локтя, но получается весьма плохо. — Что такое? — наивная вопросительная интонация явно фальшива. Хитрый лис. — Не с утра ведь, радость моя. Это слишком приторно для начала дня. — Что приторно? Губы так мои нравятся, хён, м? — с довольной ухмылкой, сделавшей его лицо похожим на хитрую лисью мордочку, сказал Чонин, поднимаясь с постели и залезая телом на грудь Хенджина. — Или мой хен — стесняшка? — Хван почему-то виновато покачал головой (провел затылком вниз-вверх по подушке). — Так бы и сказал, Хени. — Но, если уж мы теперь, — Хенджин выдержал паузу, — вместе, — на этом слове глазки макне загорелись, — то мое мнение так же учитывается, и больше на твои: «хен, ну пожа-а-алуйста» и пару всхлипов в конце я не поведусь. — Чонин без слов изобразил лицом фразу: «Не было такого». — Так вот, прошу, давай не будем таким заниматься сразу после пробуждения, мы все же не персонажи из компьютерной игры, которые в любое время дня и ночи готовы ко всему, мы реальные люди. И, еще одно чистосердечное признание, — Хван наклоняется к уху макне, будто их кто-то может услышать в этой комнате, — я боюсь что мой организм может слишком бурно отреагировать, и… ты понимаешь. — Мой хен — извращенец, какой кошмар, — Ян хихикнул, продолжая лежать на груди хена, пока тот игрался с прядями волос макне. — Называй это как хочешь, смысла тебя отговаривать все равно нет, — спокойно сказал Хван. — А еще против природы не попрешь, радость моя.

°•°•°

Все утро Хенджин буквально не отлипал от Чонина: они ходили по дому вместе, стояли вместе, и только сев за стол «разлепились». Мама была удивлена, но обрадована. Юна чуть не вывернуло от их «сюсюканья; муа муа, я так люблю тебя, Чонин, о, я тебя тоже, хен, муа муа муа», как он сам нарочито исковеркано пересказал за тарелкой яичницы с чашкой зеленого чая. — Омма, почему они делают это на людях? — обиженно говорит младший Ян и отправляет еще один кусочек белка в свой рот. — Ешь молча, Юн. Я объясню, когда ты подрастешь. Мальчик вновь уставился в тарелку с несчастной яичницей, и на пару минут воцарилось спокойствие. Но Юн определенно главный герой сегодняшнего завтрака. — Треш, Хенджин-щи, не трогайте друг друга с Чонином хотя бы во время приема пищи, — шепчет подросток, заметив сцепленные руки парней, лежащие на бедре старшего брата. — Треш, Юн, не смотри сюда, — так же шепчет в ответ Хенджин. Окончательно обиженный на то, что его принимают за малыша, младший Ян оставляет всех едящих в покое. А рука Хенджина в этот момент мягко поглаживала бедро Чонина, иногда поднимаясь выше. Но Юну этого знать не стоит. После утренней рутины и рассказов младшего брата о том, как они с друзьями культурно просвещались на заброшке (про культурное просвещение было сказано без сарказма; кстати было правда интересно слушать) Чонин и Хенджин отправились на лучшую в их жизни, по словам обоих, прогулку. Гениальные идеи преследовали Хенджина всюду, но он оказывался быстрее, и потому вместо прекраснейшего вечера после парка аттракционов где-нибудь на берегу моря, Хван потащил своего любимого в кино, сказав, что хотел бы ощутить, каково целоваться на последних рядах, и вообще такие поцелуи очень трепетные и особенные, и нечего глаза так закатывать, ну Чонин! — М-да, хен, я надеюсь, мы хотя бы не идем на премьеру какой-то сопливой мелодрамы, — Хенджин немного виновато улыбается. — Ты серьезно? — Вполне серьезно, но билеты я еще не покупал, так что у нас есть возможность выбрать другой фильм. — Ты лучший, люблю тебя. Успев к самому началу, парни заняли места в ожидании фильма. Первые полчаса оба молчали, и Хван наконец решил прервать это. Это было довольно странно, ведь обычно макне хотя бы словечко, но отпустит, а сейчас будто воды в рот набрал. Наклонившись к Чонину телом и положив голову ему на плечо, Хенджин максимально осторожно и мягко начал говорить. — Чони-ин. Молчание. — Малыш. Полное игнорирование. — Лисенок, не дуйся. С полу-обиженным полу-грустным лицом к нему поворачиваются, и в этот момент в глазах появляются маленькие искорки злости. — Хен, я понимаю что ты тот еще гений, — «без ни» добавляет Хенджин, — да, да, помню, но… Мы на так называемой «премьере» «Ходячего замка»… На премьере «Ходячего замка», хен! — Ты недоволен тем, что я выбрал незаменимую классику, пока ты отходил по своим не дамским делам, или ты недоволен чем-то еще? — Они написали, что это премьера! Премьера фильма, который вышел тогда, когда многие из сотрудников этого кинотеатра еще в пеленках были! Ты понимаешь, я так зол, что они даже не знают что показывают, так зол! Вот всегда он так. Злится из-за мелочей, а потом сам же делает вид, что не было такого. Злится из-за неправильных формулировок во всех сферах, которые ему не безразличны, и в некоторых случаях выносит свой вердикт прямо в лицо человеку, который эту оплошность совершил; а Хенджин с ним всегда ходит, понимает и принимает его эмоции. Иногда даже поддерживает. Но сейчас злость Чонина казалась Хенджину уж слишком детской. Кошмар, теперь понятно в кого Юн пошел. — Чонин-и, радость, прости их, — Хван наклоняется в щеке и оставляет мягкий поцелуй, — они же просто работают, как им знать всё и везде? А может и просто перепутали. И вообще, этому фильму почему-то больше внимания чем мне, а я напомню зачем мы притащили сюда свои драгоценные тушки — целоваться на последних рядах. — Весь настрой сбит, хён. А все, а все, а никаких тебе поцелуев, — Чонин разводит руками. Хенджин вдруг решил, что Чонин уж очень много разговаривает, но он все же джентельмен, и неаккуратно попросить макне помолчать он никак не может, а потому сейчас Хван осторожно дотягивается до уголка губ своими, после шепча на ухо: — Малыш, хватит смотреть на экран, посмотри на меня. Чонин продолжал пялить на сцену с Хаулом и главной героиней в кадре. — Неужто смущен? — играет бровями Хван, но макне это действие старательно игнорирует. — Представь себе. Хенджин тихо вздыхает. Теперь он полностью руководит ситуацией. Наконец-то. — Чони-ин, — мычание со стороны будто даёт разрешение говорить дальше, — Чони-и-ин. — Эти существа такие противные… Хенджин, всё это время смотревший лишь на макне, устремляет взгляд на экран. Бесформенные тела гонятся за двумя молодыми людьми, и кажется, вот-вот догонят их. — Ты видел этот момент огромное количество раз, солнце. Посмотри на меня, прошу. Это ведь не сложно, правда? Лишь Чонин повернул голову, как почувствовал Хенджина совсем близко. Сердце, кажется, забилось чаще. Все никак не привыкнет, что Хван всегда так близко к нему. Такой настоящий, такой родной, такой… — Опять смущен, милый? — кивок. — Я, если честно, теперь тоже. Но это меня не остановит. И Хенджин, наконец, оказывается достаточно близко, чтобы поцеловать. Он контролирует ситуацию, не давит, поглаживает шею у основания большим пальцем и не верит, как столько времени отказывался от удовольствия находиться рядом, на полных правах имея возможность прикоснуться, дотронуться до такого чуда, как Ян Чонин. Чонин отстраняется первым; а еще говорил, что легкие у него выносливее, чем у хена. — Всё же Хаул и ты чем-то похожи, Хенджин. Оба крадете сердца. — Чонин! — Хван прижимает голову к чужому плечу. — Сам со своей дурацкой улыбкой до ушей влюбил меня, ещё и говоришь такое. — Да неужели? Ага, конечно, так я тебе и поверил. Вдруг с передних рядов доносится голос. — Извините, а можно не мешать? Вечер оказался даже немного лучше, чем ожидалось. Вот только разговор с мамой так и остался в невыполненных пунктах, и это немного напрягало… Фильм, что довольно странно, заканчивался как раз во время последнего рейса автобуса от кинотеатра. Конечно, можно было поехать другим путем, но он был бы в два, а то и в три раза длиннее. Да и вообще, почему бы не доехать до дома с комфортом. Поэтому Хенджин и Чонин сидели на скамье у остановки, дожидаясь такси. При заказе такси от «Бан Чан Торетто» они конечно оценили шутку, но теперь стало немного страшно, а не увезут ли их в темный лес… — Ладно, кто не рискует, тот не пьет шампанское! — Самая странная фраза, которую я когда-либо слышал. Ты точно не постарел? — Чонин наигранно удивленно прикасается ко лбу Хвана. — Очень смешно. У нас разница даже не в полный год. — Ага, но ты все равно заставляешь меня звать тебя хеном. И Джисон, и Ликс, и Сынмин. — Просто это очень мило. Вырастешь — поймешь, — Чонин шутку не оценил, и никогда не оценит, потому что не смешно. Но вот над Хенджином поиздеваться смешно. — Будешь пешком добираться, всё понятно. А там на улице жучки часто ползают, у-у-у, — запугивает макне, и кажется немного перегибает. — Фу, только не жуки! Ты же знаешь про мою инсектофобию, дурилка, совсем с катушек слетел? — Прости, хен. Но тогда и ты больше не говори обо всех моих действиях в любую секунду жизни, что я милый. Мем про то, что я просто дышу, а ты уже пищишь довольное: «Кийово!», — меня начинает напрягать. Губы Хенджина растягиваются в улыбке, и он обещает постараться сдерживаться. Такси наконец подъезжает, у руля оказывается женщина лет тридцати. Она никаким образом не удивляется статусу своих пассажиров, хотя знает, кто они. На это и было рассчитано создание небольшой местной такси компании «Бан Чан Торетто», — объяснила женщина по дороге, — чтобы в Пусане и прилежащих территориях люди, имеющие плачевную возможность в лишнем внимании фанатов или прочих личностей, могли спокойно доехать до пункта назначения. Автомобиль останавливается у дома, слышен несильный хлопок ее дверей. Калитка осторожно отворяется и до блаженной постели остается совсем немного. На сколько это возможно быстро с их усталостью разуваясь, снимая верхнюю одежду и теперь чуть ли не плетясь до комнаты, Чонин переодевается в любимую клетчатую пижаму, а Хенджин достает футболку размеров на пять больше собственного и хлопковые шорты ниже колена. И наконец, спустя двадцать минут, после всех обязательных процедур, оба валятся на постель в тишине, понимая, что молчание и покой тоже по-своему прекрасны.