и даже спустя тысячелетие — я виноват

— Одна из тех милых девушек напоминает мне знакомую из прошлого, — Мегуми слабыми, слегка дрожащими ногами подошел к двери, с шумом задвигая ее из-за поднимающегося ветра. В воздухе витал запах липкой влаги и ободряющей свежести; пасмурные тучи, густотой своей скрывавшие остатки прощающегося солнца, являли предзнаменование продолжительного дождя. Парень поежился от летней прохлады. Сукуна своим видом и широкой оголенной спиной абсолютно не подавал никаких знаков, что-то увлечённо мастеря за своим столом, однако парень прекрасно знал, что тот его слушал. Даже когда не отвечал; Мегуми внутренностями чувствовал чужое особое, предельное внимание к своей персоне. — Она была шаманом, и, несмотря на свою работу, всегда находила время для меня. Навещала и читала мне вслух. — Читала? — грубый голос вдруг сотряс тишину враз с неожиданно разразившимся на улице громом; юноша резко вздрогнул, последними силами добираясь до теплой постели. — Да, книги. Разные забавные истории, заметки о путешествиях и исследованиях, — нотка тоскливой ностальгии блекла в его слабой улыбке, — Помню жалость в ее глазах… Да, ей было действительно жаль меня, — Мегуми прикрыл грузные от слабости веки, — Я старался не встречаться с ней взглядом и просто наслаждался. Юноша прислушался: мягкий звук ударяющихся о землю и стены капель дождя вводил в легкий транс, расслаблял своей монотонностью и усыпляющим спокойствием. Если бы не преследующий его озноб, ввергающий тело в невольную заметную дрожь, Мегуми бы уже давно расслабился, позволяя закрадывающейся дреме взять верх. — С тех пор, как она была убита, я не слышал больше ни одной такой истории. Никто не носил мне книги, а зрение ослабло, я не мог читать сам. Наверно уже и не помню, как это делается. Его слова терялись в глуши комнаты, словно он вел монолог, объясняясь самому себе. Сукуна был окутан увлеченностью, настолько, что даже не услышал звуки сокрушающегося дождя и напрочь забыл про вывешенное во дворе белье. Прежде испачканное в крови светлое кимоно вновь сильно намокло. Пожалуй, впервые за долгое время его существования как проклятого духа Рёмен был чем-то настолько озадачен, маниакально разыскивая пути решения проблем. Недуг Мегуми приводил в недоумение; он искал способ усилить свою проклятую энергию для излечения человеческих тел, однако пока видимых улучшений не наблюдалось. По этой причине ему часто приходилось покидать храм, оставляя слабого парня в одиночестве - и странное волнение, тревогой забившееся в груди, навязчиво не покидало тело. То была ответственность или нечто большее – с трудом чувства Проклятья можно было описать характерными для людей примитивными понятиями, но Мегуми прочно занимал добрую часть мыслей. Было также тяжело признать, но этот парень нездорово интересовал его. Каждое его слово, поступок, эмоция - любопытству Сукуны не было предела, было занимательно наблюдать за каждым проявлением чувств этого человека, отчего-то было важно знать, что он в порядке. Разве могло Проклятье найти смысл в добродетели? Сомнительно. Но в рамках развлечения и неординарного времяпровождения… Воплотить садистские амбиции он всегда успеет. — Сукуна, — слабым, едва слышимым в болезненной хрипотце голосом зовет его Мегуми, а тот моментом оборачивается, точно на инстинктах. Его хмурый взгляд, грозно выступающая надбровная дуга и опущенные уголки губ очевидно выдавали в нем то самое проклятое нутро; однако намерения, коими он был готов одарить этого парня, разительно противоречили и внешнему виду, и существу в целом. Любой человек испугался бы, сжался в колком ужасе, убежал или обреченно молил о пощаде - юноша же почувствовал облегчение от устремленного к нему внимания, осознавая собственную важность в полной ее мере, но и смущаясь от непривычки. — Мне очень холодно… Это не проходит, — парень беззащитно сжался, тщетно зарывшись в, казалось бы, весьма теплые одеяла. Дрожь обуяла каждую конечность, дыхание сбилось, брови сильно нахмурились. Прежде он бы посмеялся. Поглумился, поиздевался, а затем бы втоптал глупого человечишку в землю со всей излюбленной сладостью жестокости. Возможно, он поступил бы таким образом и сейчас, будь то кто угодно, кроме Мегуми. Но каждый раз, когда тот просит о чем-либо, о мелочи или даже чем-то абсурдном, он не был способен вставить и слова, а тем более противиться. Хотел помочь, дать все и сразу, обеспечить необходимым. Эти необузданные порывы вызывали смятение, но размышления приводили лишь в тупик, и объяснений подобному поведению не находилось. Вскоре Рёмен перестал противиться. — Я опять тебе потакаю, Мегуми. — проклятый дух улегся своим громадным телом на бок подле хрупкого парня, наблюдая за его искаженным чувством озноба лицом, — И что я должен сделать? — Кажется, Вы выглядите достаточно теплым? — почти невидимое смущение читалось в его слабой улыбке, когда он аккуратно придвинулся к Сукуне и своим холодным носом уткнулся куда-то в район груди. Он расслабился и горячо выдохнул, моментом ощущая растекающееся по телу спокойствие. Мегуми вел себя так не из-за бесстрашия, не потому что не боялся смерти и уж тем более поражающее своим пристрастием к жестокости Проклятье, проблема поистине заключалась в том, что он ему доверял. Достаточно раз спасти и приласкать щеночка, чтобы тот привязался и готов был провести остаток дней с благодетелем – вероятно, подобное возымело эффект и на юношу. Он доселе никогда не ощущал собственную важность настолько чутко, почти осязаемо; ни разу прежде не чувствовал себя настолько счастливым, будучи запертым в четырех стенах. Вся его жизнь была скудна, нелепа, каждый человек испытывал либо жалость, либо ненависть. Никто не пытался узнать, чего он хочет или что он на самом деле думает, его настроение, его желания. Сукуна не был человеком, но при этом был достаточно чуток к слабому существу, необоснованно добр и возможно даже слабоволен в отношении него – вероятно, Мегуми был тем, кто выстраивал хрупкую связь с прежней человеческий натурой, что канула где-то в глубинах негативных эмоций и чувств. При этом он был потерян и уже боле не знал, как избавится от такой привязанности. Разве это возможно? Его ли это прихоть? Он не знал. Возможно, дело в том, что Мегуми был потомком сильных шаманов? Ответа, пожалуй, не существовало. Но его умиляло это бесстрашие юноши перед искаженным злостью и жестокостью лицом проклятого духа, он смотрел ему прямо в глаза и ни разу не вздрогнул, даже с руками на шее, даже с чужой кровью на щеках. То был интерес к будущему развитию событий, которому невозможно было противиться и противодействовать, будь он даже сильнейшим проклятьем. — Ты даже не сделаешь вид, что хоть немного меня боишься? ­— Рёмен нарочито хмурится, стараясь хоть как-то подействовать на человека под боком – тщетно. Но желал ли он на самом деле ужаса в чужих глазах? — Хотел бы, но не могу. Любое ваше внимание ко мне отчего-то вызывает лишь умиротворение. Просто я спятил и мне действительно нечего терять. — Совсем не боишься умереть? — Мегуми прижимается теснее в поиске нужного тепла, поднимая голову и встречаясь глазами с пристально оглядывающими его собственные. — Глупости. Очень боюсь, — спокойно кивает, — Но вы выглядите так, будто не допустите этого. И даже если я злостно обманут вашими иллюзиями, жизнь в славных мечтах не так уж и плоха? Безусловно, в большей мере парня интересовала не собственная позиция, а мнение Проклятья о всей этой ситуации, однако он не станет утолять неугомонное любопытство. Его и правда устраивали собственные утопичные мысли, и выявление истины не сулило доброй перспективой. — Мегуми, ты удивительный человек. Не думаю, что хоть единая душа могла бы увлечь меня в той же мере. — И я не думаю, что кто-то мог бы использовать вас как способ согреться холодной ночью, — он дает себе волю и тихо, отчасти беззаботно смеется, прижимаясь к Сукуне на этот раз всем своим телом. Тот, немного обескураженный столь чистыми и искренними эмоциями человека, ненадолго опешил и позволил сделать все, что он хочет; затем наблюдая, как юноша умиротворенно прикрыл свои глаза, заботливо укутал его в одеяла, не смея отодвинуться. Так они провели большую часть ночи. А наутро же, когда тучи вновь позволили себе заслонить небосвод угрюмой чернотой, проклятый дух нагрянул в новую деревню в поиске еды, одежды и чего-то примечательного, чем грезил его человек. Руки, испачканные в грязи и крови, несли крупную сплетенную корзину; в ней же после пробуждения Мегуми нашел несколько потрепанных, немного попортившихся от влаги книг, которые взял тут же, забыв о еде. Сукуна уже в который раз покинул храм, оставляя юношу одного, на этот раз мало, но обезопасив его – развешал на территории огромное множество талисманов с проклятой энергией, над которыми корпел целыми вечерами.