Двойное эспрессо и одно свидание, пожалуйста

Everywhere

I'm looking now,

I'm surrounded

by

your

embrace.

Когда они вдвоем выходят из кабинета Тома, Гермиона невольно начинает подмечать, какими больными задушенными взглядами провожают их работники фирмы. Потому что не заметить такое просто невозможно. Поправка. Не их. Только мистера Реддла. Исключительно его. Они здороваются с мистером Реддлом и сразу же отводят глаза, утыкаясь в пол, пока их начальник с ленцой здоровается в ответ. В опенспейсе, мимо которого они проходят, сразу начинается чересчур оживленное стучание по клавишам, все взгляды работников устремлены ровно вперед в данные на мониторах, ни сантиметра в сторону, а не на Реддла. Идеальная тишина. Никто даже не дышит. Слышен лишь гул сплит-системы и мерные удары по клавиатуре. Гермиона видит, как мужчина быстрым взглядом проходится по подчиненным и ведет ее к лифту, нажимая на квадратную кнопку вызова не глядя. Рядом стоящие клерки сразу же отступают на пару шагов назад, опустив головы, чтобы мистер Реддл ехал в лифте без них. Даже через маску можно понять, что они нервно кусают губы. Гермиона так же кусает верхнюю губу, от чего-то нервничая, будто она сама работник этого самого офиса и провинилась перед мистером Реддлом. Она никогда не работала в подобном месте, а ее образование и вовсе связано с искусством, но напряжение и благоговение все равно проступают в ней. Такого нужно добиться: страха и уважения работников, и она думает, неужели во всех офисах так боятся своего начальника или Реддл такой исключительный? — Как медленно он едет, — вздыхает рядом Том и становится чуть ближе к Гермионе. — Мой личный сейчас на ремонте, так что прошу прощения за задержку, — он улыбается уголками губ, и Гермионе безумно хочется его потрогать за эти самые губы. Грейнджер округляет глаза, вспоминая, что действительно заметила около его кабинета еще один лифт, и еще подумала, зачем… Теперь стало ясно. Видимо, мистер Реддл почти не появляется перед глазами простого люда, направляясь из лифта сразу в кабинет, поэтому все так реагируют на его присутствие. Том же стоит и смотрит только на Гермиону. Она оказалась такой смешной и находчивой. Он улыбается от того, как она интересно поступила с Беллой, и правильно сделала. С характером. Реддлу нравится. Очень. Лифт распахивается, и он приглашает ее войти первой; заходит следом и нажимает на первый этаж длинным пальцем проводя полоску, оставляющую след и подмечая, как Гермиона наблюдает за его руками. Он снова с интересом проводит указательным и средним пальцами по хромовой табличке с этажами, видя в отражении зеркал, как завороженно смотрит девушка на него с приоткрытым ртом и даже не видит, что Реддл за ней беззастенчиво наблюдает. Том и сам застывает, смотря на их отражение. Потому что еще рано утром Том Реддл был другим Томом Реддлом: злым, одиноким и отчужденным, и теперь этот самый новый Том Реддл из отражения в зеркале, счастливый, возбужденный и переживающий, хотел подарить хоть какое-то счастье человеку — практически незнакомке, от которой у него потели ладони и громко бухало в груди. Но… Он бы хотел подарить ей не только счастье, но и всю свою боль, знания, идеи, все свое желание, весь удушливый жар, что он чувствовал рядом с девушкой, показать ее телу, как она нравится ему, а своим ртом шептать ей вещи, от которых бы ее ноги подкосились и разъехались в стороны для него. На секунду щеки обожгло стыдом от таких мыслей. Они так хорошо смотрелись вместе в отражении. Просто. Идеально. Он бы хотел трахнуть ее прямо здесь, в этом самом холодном лифте, покрыв жаром их тел стены и воздух до образования конденсата; запечатлеть этот момент в своих мыслях и зеркалах, раскиданных по всей площади тесной коробки. Он бы забрал видео из камеры, расположенной в углу, на память, чтобы помнить об этом чувстве, что он ощутил прямо здесь и сейчас. Находиться в тесном пространстве с Гермионой было смерти подобно. Жар поднимается от пальцев ног и распространяется по всему телу, оседая в напряженном члене и пересохшем горле. И ему хочется умереть прямо сейчас. Так хотеть кого-то с первой встречи… он всегда презирал подобные бунты гормонов, считая своих друзей отчасти животными, но теперь он понимает, как это, когда ты не можешь контролировать себя, будто твой разум окутан дурманом и ничего не нужно, кроме как схватить, прижать и забрать себе. Он влюбился. Стопроцентно. Вляпался в Гермиону, как мальчишка. И ему нравится и одновременно пугает это новое ощущение. Он не хотел его терять, и ее из виду терять тоже не хотел. На принятие этой информации ушло двадцать два этажа и раскрытие дверей лифта. Он вновь поглядывает на притихшую Гермиону и уверенно кладет ее маленькую ладошку в свою, переплетая пальцы в немом подтверждении для самого себя, что она рядом. Рядом. Не уйдет. Никуда от него не уйдет. Том не позволит ей оставить такой след в своем сердце, когда она даже ничего не сделала для этого, а потом упорхнуть в даль. Он чувствует себя силком для певчей птички, которая сама полетела к нему навстречу. Ему нужно разобраться, что еще он получит от нахождения рядом с ней. Нет, это был не эксперимент, как можно было подумать. Это лишь искреннее желание понять, узнать, о чем толковали ему тогда одноклассники, отчего так были счастливы одногруппники, и в чем были уверены коллеги. Он хочет разделить с ней это всеобъемлющее ощущение, которое она вызывает в нем еще с самой первой встречи, а он все не мог понять и разобраться, что его в ней так влекло. Оказалось, что это она была силком, а он глупой птицей, заманенный в ее ловушку, сотканную из очарования, непосредственности и медовых глаз. Реддл чуть не давится воздухом, когда Гермиона чуть щекочет его ладонь пальчиками и хитро улыбается. Будь он проклят, если сделает ей плохо, да он закопает себя сам. Они вместе выходят из прохладного здания, вновь погружаясь в июльскую жару. Том радуется, что не взял пиджак, потому что в нем он бы точно запарился. Он надеется, что под брюками его возбуждение не сильно проступало, чтобы не смутить ни прохожих, ни Гермиону. — Тут неподалеку есть японский ресторанчик, — Гермиона смотрит на него, — мы ходили туда с девочками. Было неплохо. Она тянет его на левую сторону дороги, и они встают перед пешеходным переходом, ожидая, когда загорится зеленый сигнал. Гермиона поглаживает руку в его ладони и хочет, чтобы этот сладкий момент никогда не заканчивался. Ведь можно просто так держаться за руки, верно? Может, мистер Реддл просто тактильный человек, а она себе уже навыдумывала историю любви, как у Золушки?.. — Вы еще учитесь или уже окончили обучение? — задает вопрос Том, когда они обходят плотный поток людей на зебре. — Да, учусь в Лондонском колледже искусств, живопись моя стихия, предстоит последний год, — с гордостью отвечает Гермиона, ведь поступить туда было очень трудно. — Ого, я даже не подозревал, что рядом со мной такая творческая личность, — Том удивляется, а Гермиона смеется, какое очарование. — После я хочу поступить в Королевский колледж искусств. На самом деле я уже принята туда. Мое портфолио им понравилось, осталось накопить денег, — Гермиона смущается, когда встает вопрос оплаты, — буду обучаться в магистратуре после окончания бакалавриата. А в целом я уже давно рисую на заказ. Несколько раз мои картины участвовали на аукционах для детей больных лейкемией, — она краснеет еще сильнее, всегда стыдно хвалиться, особенно перед мистером Реддлом. Реддл удовлетворенно кивает, он не мог себе представить, что Гермиона — это… художница. Он почему-то думал о финансах или банковском деле. Юристом, логистом, аудитором, — она могла быть кем угодно, но не художницей. Все люди искусства представлялись ему странными и отчужденными: наркоманами, алкоголиками и сумасшедшими. Гермиона же такой не была. — У вас нет биполярного расстройства? — все же уточняет Том. Гермиона громко смеется, — Реддл любуется ею, что даже забывает, о чем вообще спрашивал. — Нет, я психически абсолютно здорова, — успокаивает его девушка, и он показательно выдыхает, смахивая вымышленный пот со лба. — Хорошо, — Реддл сжимает ее руку сильнее. — Тогда почему вы работаете в кофейне? — все же удивляется Том. — Я не хочу вас обидеть, нет. Просто… когда вы находите время для рисования? — он действительно не понимает: что тогда забыла Гермиона у Снейпа, если у нее была такая профессия, отнимающая много времени. Грейнджер в задумчивости жует губу, ее рука потеет от этого вопроса и обида на этого кидалу поднимается в груди приливом, заставляя ее чуть сильнее напрячь пальцы в его ладони. — Мою картину, над которой я очень долго работала, не выкупили, — Том слышит, с какой грустью она это рассказывает, — и мне пришлось быстро искать подработку. Я решила взять отпуск, сейчас рисую только на графическом планшете по вечерам. Но это тоже приносит небольшой доход, как и мой Патреон, Инстаграм и Твиттер. С мира по нитке, но все же. Я довольно популярна в интернете, — она хихикает, — но именно в этот раз совпало, что я потратила все свои деньги на новые краски для той картины, поэтому запаниковала, и мой друг предложил устроиться в кофейню, чтобы их отбить. Но мне понравилось, и я решила остаться на все лето. Это было резко принятое решение, но я ему даже рада, — косится на него Грейнджер. Том кивает, довольный ее ответом. Ему нравится, что девушка не растерялась из-за неудачи, а сразу решила проблему. Упорная. К тому же, он бы лично пожал руку тому заказчику, ведь без него он бы никогда не встретился с Гермионой. Одни плюсы. Лениво обмениваясь информацией друг о друге, Том понимает, что она нравится ему все больше и больше. Они обсуждают книги, что были у него в шкафу, путешествия, которыми болел Том, и тот узнает, что Гермиона никогда не покидала Британию. Они много шутят, и Реддл давно так не смеялся, и много-много всего другого, будто они старые знакомые, которые встретились спустя долгую разлуку, а не незнакомцы, начавшие разговор пару часов назад. Они уже входят в ресторанчик, и Том садится на мягкий диван напротив Гермионы. Девушка снимает рюкзак, поправляет волосы и начинает внимательно изучать меню. Их поглощают в кокон легкие звуки какого-то минимал-техно, играющего из колонок на стенах. На самом деле, Том то и дело поднимает глаза, посматривая сквозь меню на Гермиону. Он в который раз поражается, какая она симпатичная, когда девушка приспускает маску с лица. Их уютное молчание разрезается вибрацией телефона. Гермиона ойкает и тянется к кармашку рюкзака, вытаскивая смартфон и ненадолго замирая над именем звонившего. — Я отвечу? — она поднимает взгляд на Тома, и тот кивает, облокачиваясь щекой на ладонь. — Да? Кто это? Том наблюдает за девушкой, внимательно вслушиваясь в ее разговор о какой-то Дороти, извинениях и оплате. — Пока на моей карте не будет полной суммы, никакую Дороти вы не получите, — шипит Гермиона недовольно и неловко смотрит на Реддла. — Да, жду, — она замирает и отводит телефон от уха в ожидании чего-то, но звонок не сброшен, Том слышит чьей-то голос на фоне. — Да, получила. Когда заберете? — тон Гермионы сразу становится более добрым. — Эмм, секунду… Она прикрывает ладонью динамик и наклоняется ближе к Тому. — Мистер Реддл, мне срочно нужно отдать картину заказчику, ту самую, ну, проклятую, — он кивает, — вы поедете со мной? Это буквально на час, отдам и можем продолжить наше… — она замирает, на зная, как продолжить. — Свидание, — заканчивает за нее Том и внимательно смотрит, ожидая реакции. — Да, поехали. Гермиона краснеет, сглатывает и быстро облизывает губы, возвращая телефон к уху. — В течение часа жду вас, адрес сейчас пришлю, — заканчивает Гермиона, скидывает звонок и упирается взглядом в стол. — Кто такая Дороти? — улыбается Том, откладывая меню и подавая руку Гермионе, хорошо еще, что они не успели сделать заказ. — Я вас познакомлю, — смеется Гермиона. Тому действительно смешно, когда он спустя пятнадцать минут неловкой и сексуально напряженной поездки на такси — Том отказался ехать в метро — рассматривает огромного мопса на картине. — Это Дороти, и та самая причина, по которой я устроилась в кофейню, — смеется девушка и скидывает рюкзак на диванчик. — Дороти, это Том, Том, это Дороти. Том разглядывает картину с улыбкой. Гермиона действительно хорошо рисует, так передать эти выпученные глаза и слюнявую пасть… — Очень… реалистично, — улыбается, поглаживая холст. — И сколько такая стоит, если не секрет? — Пятьсот фунтов, — коротко отвечает Гермиона и начинает рыться в шкафчике, вытаскивая кружки и чай. — Из-за ее размера и сложности, все же масло стоит недешево, почти половина суммы — только краска, плюс холст и, если просят, я оформляю картину в паспарту и рамку. — Мало, — изумляется Том, — слишком мало за такую прекрасную работу. — Ох, — Гермиона снова краснеет, — однажды на аукционе мою картину купила женщина за десять тысяч фунтов, она называется «Изящность». Конечно, семьдесят процентов выручки ушло детям, но мне было очень приятно, что ее так дорого оценили. Том замирает, вспоминая, как его мама год назад, купила прекрасный весенний пейзаж. Он быстро достает телефон и включает его, сразу убирая все уведомления о звонках и смс, заходит в галерею и ищет то, что хотел показать. — Это твоя картина? — Том тычет телефоном в лицо Гермионы, и та с удивлением смотрит на висящую на стене — свою картину. Она пораженно выдыхает. — Да, но откуда… — Моя мама, — Реддл ухмыляется, убирая телефон в карман, — она любит все эти, — он обвел рукой кабинет Гермионы, — вещи. Красивые вещи, — говорит он, глядя ей в глаза, — и я тоже люблю все красивое, — подходит ближе, — и изящное. Гермиона, кажется, не дышит, когда ее поясница больно упирается в стол, но теплые руки мистера Реддла оказываются на ее талии, приподнимая вверх. Ее ноги раздвинуты, и он стоит, тяжело дышащий, вжимаясь в нее близко, но чуть-чуть не соприкасаясь пахом с ее ширинкой. Голыми ногами девушка чувствует приятную холодную ткань его брюк и покрывается мурашками, когда ладонь Реддла опускается на стол почти у ее бедра. Большой палец медленно проводит по оголенной коже, вырывая у нее тихий выдох. Пульс бьется где-то в горле, и оно же резко пересыхает, когда мужская рука все же ложится на ее оголенное бедро полностью и сжимает с силой. Он наклоняется ближе, и другая ладонь пробирается вверх, пока не оказывается напротив шеи. Их кожа контрастирует совсем немного: у Реддла — бледная, не видавшая солнца, а у Гермионы с теплым розовым оттенком. Она отклоняется назад, чтобы заглянуть ему в лицо, потому что даже сидя на столе, Гермиона ниже него, но он хватает ее за подбородок и наклоняет вверх самостоятельно, нависая над ее лицом. Она бы не вырвалась, даже если бы захотела. Но Гермиона не хочет уходить и вырываться. Она хочет Реддла на своих губах, между своих ног, на своем теле. Боже-сделай-со-мной-что-нибудь-умоляю. Он, будто читая ее мысли, притирается ближе, и Гермиона — влажная, как самый спелый фрукт — чувствует, какая внушительная твёрдость напротив нее, и как бы они вместе хорошо сочетались: она мягкая и податливая, и он твердый и уверенный. — Вы мне очень нравитесь, Гермиона, — шепчет он ей в губы, та с запрокинутой головой задыхается от эмоций. — Слишком сильно нравитесь. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, сделай со мной все, что захочешь. Она тихо скулит: ей страшно от своих мыслей, Гермиона всегда презирала секс на первом свидании и всячески его избегала, но Реддл… Блин, ради него хочется поступиться своих же установленных правил. Она хочет снять с себя одежду, но понимает, что он так же неуверен, как и она. Это их первая нормальная встреча и… — А я вам нравлюсь? — его губы нежно целуют розовую скулу, пряди ее курчавых волос путаются между длинных пальцев. Реддл прерывисто дышит, немного отстраняясь пахом от нее. Это такая пытка. Он чувствует, какая она горячая там, внизу. Обжигающая, как Везувий, а он горящие Помпеи. Мокрая для него, и ему невыносимо хочется слизать с ее влагалища весь этот ароматный сок, что она испускает. Зарыться пальцами в нутро, залезть прямо в душу и остаться там навсегда, равномерно выбивая из нее вдохи. Он бы заставил ее стонать свое имя и корчиться под его руками, его телом, его членом, который входил бы в нее раз за разом. Том бы развернул ее раком и прижал голову к подушке, резко входя в разморенное от ласк тело; он бы рычал ей на ухо, какая она сладкая и вкусная, и как ему хорошо быть в ней, пока она пищала что-то невразумительное, пытаясь отдышаться, пока его пальцы сжимали ее мягкие ягодицы. — Да, — шепчет ему в губы, ловя его выдох в свой, — нравитесь, — она лижет его губу на пробу, понимая, что они на вкус, как горький эспрессо, что она готовит для него каждый день. — Очень. — Я не могу, — он шипит, пальцы сжимаются на ее бедре, когда она снова облизывает его губу, как котенок теплое молоко, — это будет слишком быстро, Гермиона. Нам нужно… Им обоим нужно, то ли остановиться, то ли сорвать уже всю одежду к чертям и узнать мягкость дивана Гермионы. Его губы задевают ее снова напоследок, и он отодвигается чуть дальше от девушки, схватив за острые плечи. Взгляд у нее ошарашенный, возбужденный, и он готов поспорить, что его зрачок полностью затопил серо-голубую радужку от избытка чувств. Черт, он никогда так не возбуждался, даже во время ролевых игр и алкоголя, а тут они даже не поцеловались нормально, а он уже знает, что на его белье большое мокрое пятно. — Да, вы правы, — соглашается она, не отводя от него своего взгляда. Гермиона медленно сдвигает ноги и поправляет волосы, не сводя с него взгляда. — Не нужно торопиться, так ведь? — улыбается, облизывая губы. — Это как съесть десерт перед ужином, правда? Реддл кивает и отодвигается еще дальше, нельзя ее касаться. Нельзя, иначе все точно полетит к чертям. Их гляделки прерывает дверной звонок. Реддл быстро садится на диван, закидывая ногу на ногу, чтобы его возбуждение не было заметно незнакомцу, и понижает температуру на кондиционере, чтобы чуть охладиться. Еще чуть-чуть, буквально пара касаний от нее и он бы уже вбивался в нее прямо на полу, кусая эти соблазнительные губы. Эта девушка творила с его мыслями и желаниями что-то невообразимое, запретное, граничащее с жадностью. Ее хотелось укутать в одеяло и никуда не отпускать, чтобы она смеялась, улыбалась и говорила только для него. Реддл пугается в эту самую секунду: он никогда не ощущал подобного, и эти недобрые позывы к девушке нужно было пресечь, потому что она свободный человек, а не вещь, и спрятать ее в свой кармашек просто так нельзя. Нельзя ей причинять хоть какую-то боль. Но потаенные мысли серной кислотой выжигают ему новые правила на подкорке мозга, что она теперь только его, для него и точка. И ей будет очень трудно избавиться от его присутствия в своей жизни. Черт. Реддл мотает головой. Он еще ничего ей даже не предложил, даже встречаться, а уже переживал, что она оставит его, потому что никогда раньше не боялся этого, никогда раньше не ощущал эти разрывающие сердце эмоции. Ему всегда было плевать, даже если он знал, что он у своей пассии не один такой, а сейчас, просто представив, чтобы Гермиона улыбалась другому мужчине и держала его за руку… он бы сошел с ума от ревности. Поэтому в его голове созревает план, довольно детальный: по завоеванию Гермионы Грейнджер. Он обольстит ее, и она влюбится так же сильно, как и он в нее. И никто не помешает ему это сделать. Гермиона, даже не подозревая, какой рой мыслей теплится у мужчины в голове, смотрит в последний раз на Реддла и, улыбаясь, выходит из кабинета, чтобы открыть дверь. На ее пороге стоит мужчина в серой футболке с отросшими черными прядями и такими же черными глазами — немного хмурый и усталый. — Добрый день, — говорит он и заходит в открытую дверь. — Прошу прощения за такую спешку. — Добрый, прошу за мной, — кивает Гермиона и проводит гостя в кабинет, где сидит Реддл вместе с Дороти. — Мистер Реддл? — Регулус? Давно вернулся? Мужчина быстро подходит к дивану и пожимает руку странно взлохмаченному на вид начальнику, но не придает этому значения. Гермиона смотрит на мужчин, и думает, как же всё-таки тесен Лондон. — Сегодня ночью, — так же устало говорит он. — У меня последний день отпуска, а завтра уже выходные, если вы помните, — он устало трет глаза. — В Китае слишком шумно, я до сих пор невменяемый, но я привез образцы их удобрений, — Реддл кивает, — пусть проверят в лаборатории. — Ты работал даже тогда, когда хотел отдохнуть, — мычит Реддл, рассматривая кеды Гермионы. Регулус мнется и снова устало трет глаза. Гермионе видно, какие они красные и воспалённые, будто мужчина вообще не спал. — Беллу, кстати, лишишь премии. Приказ в понедельник подпишу, — цокает Реддл. — Гермиона, это Регулус Блэк, он работает в моей фирме, ведущий экономист, поэтому… — он снова переводит взгляд на усталого Регулуса. — Значит, это ты недобросовестный заказчик? — ухмыляется Том, кладя подбородок на ладонь и внимательно смотря на подчиненного. Регулус бойко для не выспавшегося откидывает волосы со лба и извинительно смотрит на Гермиону. — Простите, это был мой старший брат, он… — Гермиона, — перебивает Том, — твою картину заказал один из главных кутил Лондона. Наверное, он сейчас где-то в больнице под капельницами очищается от литров виски, — ухмыляется Реддл. — У Сириуса умерла собака год назад! — пытается оправдаться Регулус, но Гермиона поджимает губы, чтобы не засмеяться. — А пьет он сейчас? — уточнила девушка. — Как-то странно… Регулус снова вздыхает и сжимает пальцами переносицу. — Где эта картина? — он озирается. — Я не хочу позориться перед вами, мисс Грейнджер, еще сильнее. Гермиона молча разворачивает картину в его сторону, и Регулус кривится. Видимо, не одна Гермиона считала эту псину уродливой. — Такая же мерзкая, как при жизни, — шепчет он, и Том уже откровенно смеется. — Ощущение, что сейчас она кинется на меня. Фу, но я забираю ее, прошу прощения еще раз, — он помогает Гермионе запаковать заказ, пока Реддл стоя наблюдает за ними. — И вот, — Регулус ставит на стол небольшую коробочку, — это вам извинения от меня. Некрасиво получилось, но Сириус он… — Алкоголик, — прямо говорит Реддл, и Реджи покрывается красными пятнами, но не исправляет Тома. — Извинения приняты, — улыбается Гермиона, ведь наконец-то эта проклятая Дороти покинет ее кабинет и ее жизнь. Они быстро прощаются с Регулусом, и Гермиона со смехом поворачивается к Реддлу. — Такое ощущение, что у вас работает почти весь Лондон, — ухмыляется и включает кнопочку на чайнике. — Можете убавить кондиционер, а то я сейчас превращусь в лед? Реддл молча повышает температуру на сплит-системе и подходит к Гермионе со спины совсем тихо. Девушка возится с чайными пакетиками, перебирая их и рассматривая вкусы. — Какой чай вы будете? Есть с малиной, бергамотом, чабрецом и обычный черный, — тихо говорит она, разглядывая цветастые бирки. — С малиной, — и она дергается от его шёпота на ухо, чуть не разбивая кружку. Он обнимает ее со спины и чувствует, какая холодная у нее кожа, медленно растирая ее плечи, чтобы помочь крови разогнаться по телу. — Я тоже люблю с малиной, — улыбается она, — он самый вкусный. — Точно, — улыбается Реддл, заключая ее в кокон из своих рук. — Как вы… Гермиона застывает в его объятьях, держа между пальцев два чайных пакетика. Ее сердце бьется так сильно, что наверное превысило норму пульса. Теперь этот чай будет ассоциироваться только с мистером Реддлом и его ароматом, который она жадно вдохнула, накрывая своей ладонью его руку.