Двойное эспрессо и одно свидание, пожалуйста

I cannot breathe

without you being right

by my side

I'll die.

So can you please

come over closer

Hold me tight,

right now…

Она чувствует спиной, как позади нее мистер Реддл учащенно дышит. Ее же сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди, махнет ручкой на прощание и улетит куда-нибудь на далекие Карибы, потому что такой аритмии она в жизни не ощущала. Ей хотелось плюнуть на собственные устои и просто усадить его на диван, а свое тело на его колени, и тереться об него, подобно кошке, пока его выдержка не полетит к чертям в ту же сторону, куда направится ее сердце. Она знала, что он попросил ее остановиться, но, Боже правый, она так давно никого не хотела, как этого мужчину, который разговаривает лишь с помощью сарказма и оскорблений с другими, а с ней ведет себя как джентльмен начала двадцатого века. Запрыгнуть на его бедра и — случайно — расстегнуть ширинку, поглаживая по горячему возбуждению, было слишком заманчивой мыслью. Чересчур заманчивой. И что бы он тогда о ней подумал? Что она молодая идиотка, которая готова переспать с первым встречным? Или бы принял ее игру и позволил вести, пока сам не потеряет контроль, который и так был чисто номинальным, учитывая его реакцию на нее? Эти мысли заполонили собой все пространство в голове Грейнджер. Ладони вспотели и дрожали, несчастная кружка стучит по тонкому блюдцу, когда Гермиона пытается подхватить одну из чашечек и поставить на стол, но вот… он отстраняется, и его аромат пропадает из окружения Гермионы. Она со спокойствием выдыхает, понимая, что ничего, к счастью, не разбила, а ее мысли об оседлании Реддла распадаются на атомы, и она со стыдом понимает, о чем она, простите, думала, пока он стоял рядом. Его аромат нужно внести в список сильнейших запрещённых афродизиаков. Срочно! — А вы… я же могу перейти на «ты», Гермиона? — спрашивает Реддл, все же помогая ей поставить блюдца с чашечками на стол. Она садится рядом с ним на диван и смотрит, как он медленно делает глоток чая, облизывая нижнюю губу. Чай очень горячий, почти кипяток, но он даже не морщится, будто бы привыкший пить такие напитки. Пальцы его длинные и такие… изящные — как у мужчины могут быть такие идеальные руки? — отбивают ритм какой-то песни, но Гермиона ее не узнает; наверное, потому что до сих пор «отходит» от понимания того, что чуть ли не попыталась мысленно изнасиловать мужчину, пусть и не особо сопротивляющегося. Пар поднимается над столом, и Гермиона, не ведая, как можно пить настолько горячие напитки, удивленно на него смотрит. — Конечно, — Гермиона чувствует, что их бедра в жалких миллиметрах друг от друга, и еще чуть-чуть и она вновь коснется его и пропадёт в своей фантазии, которую после с удовольствием превратит в реальность, — давай на «ты», Том, — она улыбается и делает поспешный глоток из чашки, тут же обжигая себе язык. — Ты в порядке? — он озабоченно смотрит на нее, пока Гермиона смаргивает слезу и кивает, что все окей. — Я поторопилась, ах. Все в норме, — она не знает, куда деть дрожащие руки, поэтому держит их на горячей чашке, обводя пальцем золотое напыление на краешке. Он придвигается чуть ближе, и Гермиону бьет разрядом тока, вены обжигает, а кожа плавится, будто к ней приложили утюг, потому что теперь она чувствует, как его мизинец еле-еле, щекотливым движением подушечки касается ее кожи у кромки шорт. Она проклинает выбор наряда на сегодня и в то же время благодарит судьбу, что надела сегодня именно эти шорты. Нога мгновенно покрывается мурашками, а на руках встают волоски дыбом. Грейнджер делает себе отмашку, что это просто холод, но то, каким адским пламенем горят девичьи щеки от его еле различимых касаний, говорит ей о том, что: «Нет, родная, ты не замерзла, ты горишь, и причина эта сидит рядом с тобой и, кстати, смотрит на тебя в этот самый момент». — А вы… сколько вы… ты уже руководишь фирмой? — она запинается, чувствуя, как внизу живота образуется пламя. Он размыкает губы, чтобы ответить, но его прерывает телефонный звонок. Мелодия, громкая и неприятная, разрывает уютную тишину своей трелью, и Реддл достает тот из кармана, чтобы тяжело вздохнуть и принять звонок. — Да, Антонин, — он замолкает внимательно слушая помощника, — что… — Его лицо в миг меняется, и Гермионе кажется, что такой взгляд у него она не видела никогда: пустой и в то же время, наполненный яростью и разочарованием. — Я понял, скоро буду. Он поспешно встает и хватается за голову, вторая рука усиленно сжимает переносицу, и Том со стоном запрокидывает голову вверх. Гермиона понимает, — что-то произошло, очень-очень нехорошее. И, конечно же, она тут же нервничает, как и он, словно копируя эмоции мужчины. Уже давно в ее жизни не было моментов, когда сердце так сильно стучало в груди, практически выпрыгивая из нее перепуганной птичкой, от боязни за кого-то другого. Клетка раскрылась вместе со всеми страхами, что таились в глубине не такой уж и глубокой души. Она всегда была девушкой доверчивой и знала о своих плюсах и минусах, поэтому сейчас, когда с ней быстро прощается мистер Реддл после короткого разговора по телефону, настроение падает ниже плинтуса. Она сделала что-то не так? Ему не понравился чай? Дороти? Нет, стоп. Чай был реально невкусным? Его покупал Драко, мог ли он купить просроченный? Гермиона что-то не так сделала, черт ее побери? Что не так-то?! Неужели по телефону ему могли сказать что-то настолько ужасное? Гермиона привыкла сразу находить проблему в себе, и даже голос разума, что дело вовсе не в ней, а в телефонном звонке, — не мог ее сразу же успокоить. Ведь буквально еще час назад он хотел оставить всю свою работу на сегодня и провести с ней время, посвящая его исключительно Гермионе, а теперь поспешно извиняется после короткого разговора по телефону с Долоховым, — мистер, вы так не вовремя — и подходит к двери, больше так и не притронувшись ни к чаю, ни к ней. Лицо его напряжено: желваки двигаются под кожей, а глаза напоминают шторм. Спина прямая, даже слишком, будто он окаменел, превратившись в работу Родена за секунду: из человека в камень. Такие метаморфозы Гермиона не часто наблюдала в жизни, но она не понимает, что такого могли ему сказать, что за пару мгновений из красивого улыбчивого мужчины мистер Реддл превратился в нефилима, обращенного в статую, — настолько испугало ее его застывшее в гневе лицо. — Авария на заводе, — шипит Реддл, и Гермиона видит, — чувствует — что перед ней не Том, позвавший ее на свидание утром, а мистер Реддл — начальник, тот самый из-за которого опускали глаза в пол клерки утром. — Хорошо, — понимает, что сказала глупость, когда его брови взлетают вверх, — точнее, плохо! Очень, очень плохо! Я… Он уже встает и направляется к двери, попутно вытаскивая телефон из кармана брюк. Шаг его тверд, каблук на дорогих туфлях мягко цокает по дешевому ламинату, оставляя чуть заметные следы. Гермиона считает его шаги и не знает, что сказать. — Диктуй номер, Гермиона. Вечером ты свободна? — не дожидаясь от нее ответа, он добавляет: — Я заеду за тобой, скажем, в семь? Посмотрим кино? Да, точно. Диктуй, ну же, Гермиона! Я тороплюсь! — он поворачивается к ней профилем и на секунду его лицевые мышцы расслабляются, являя ей того самого мужчину, который смеялся с ней пять минут назад. Она отмирает, скороговоркой диктуя свои цифры, и вновь одеревенело замирает у двери, хватаясь за низ собственной футболки, когда он останавливается на выходе, резко поворачиваясь к ней. Его рука уже на ее руке и тянет Гермиону к себе ближе, практически вплотную, заставляя прижаться к широкой груди кончиком носа. Она чувствует, как его лицо опускается к ее волосам, и замирает со стучащим сердцем в горле, прижимаясь щекой, горячей, как кофе, который так любит мистер Реддл, к его карману на рубашке. Он пахнет слишком вкусно, и Грейнджер не может не вдохнуть этот аромат глубже, чтобы он вновь осел в легких и как можно дольше продержался внутри нее. — Прошу прощения, — говорит Реддл мягко, — но мне, правда, нужно уйти. До встречи, — он быстро целует ее ладонь на прощание и дверь с громким хлопком за ним захлопывается. Гермиона красная, как мак, так и стоит, глупо смотря на дверную ручку, а затем на тыльную сторону своей ладони, где ее там коснулись чужие губы. Губы мистера Реддла. Ей никогда не целовали ладони, ни один из ее ухажеров — у нее был довольно широкий список свиданий — не был с ней… таким. И отпускать его столь быстро стало для нее настоящим испытанием на прочность. — Эх, мистер Долохов, а вы мне показались таким понимающим человеком, — говорит понуро Гермиона в пустоту, все так же разглядывая дверь. — Разговаривать с самим собой — первый признак сумасшествия, — смеется, все же выходя из мини-прихожей. Присев на диван, посмотрела на невыпитую чашку малинового чая. Блюдце блестело от конденсата из-за ароматной жидкости из чашки, этот набор она доставала лишь по праздникам, то есть никогда, — она достала для него сервиз, боже, ты пропала, Гермиона! Она уставилась на чай, от которого еще исходил пар. Подобравшись ближе, взглянула на краешек чашки, отмечая место, где собралась маленькая капелька чая, — мистер Реддл как раз сделал глоток, один единственный, когда ему позвонили, и он отвлекся на разговор. Придвинувшись еще, почти вплотную, Гермиона, подобно юному карманнику, схватила чашечку и прижала к губам, в том месте, где ободка касались его губы. Сладко… Быстро облизав их, она поставила чашку на место, даже поправила ее так, будто бы ее никто не трогал и закрыла лицо руками, падая на колени. — Это клиника, Гермиона, — стонет сама себе, трясясь от беззвучного смеха. — Определенно. Было еще так много времени до семи, и девушка решила порисовать. На ум не приходило ничего другого, как накидать свой быстрый автопортрет карандашом. Обычно ей такая практика помогала успокоиться, но с каждым штрихом она понимала, что под ее рукой рождается вовсе не лицо Гермионы Грейнджер, женское и мягкое, а мужское с острыми скулами и глубоким взглядом. Том Реддл, точнее, пока его образ, смотрел на Гермиону из блокнота и улыбался. Как тогда, впервые в кофейне. Обычно ей всегда нужно было фото, чтобы кого-то нарисовать, кроме себя, но сейчас у нее получилось передать его взгляд и те искры, что были в глазах при первой улыбке без маски, глядя друг другу в глаза. Гермиона решила закончить портрет, быстро сделав тушевку, и посмотрела на Реддла, улыбнувшись. Она давно не испытывала таких эмоций от общения с человеком, практически незнакомым, но она чувствовала, что из этого получится что-то очень и очень прекрасное. Гермиона как раз спрятала портрет Реддла в альбом, когда послышался звон ключей с обратной стороны и тихий мат вернувшегося в студию Драко. — Ты здесь? — слышит его голос, когда он по привычке кричит ей, зная, что она на работе, а позже тихие шаги и шуршание пакетов. — Здесь! — кричит в ответ Гермиона, а после до нее доносится совершенно не мужской визг и громкие шаги к ее комнате. — Ты как здесь? В смысле… ты почему не на работе? Драко смотрит на нее чуть испуганно и неверяще, что она все же в студии, а не на работе в кофейне. Он прижимает к себе пакет из ресторана быстрого питания, будто бы тот мог защитить его от призраков, а, судя по его виду, именно за это создание Малфой и принял голос девушки, испугавшись. — Давай, делись, — улыбается девушка, хлопая рукой по свободному месту на диване. Драко, поджав губы и вновь приняв вид айсберга, сел на диванчик и положил шуршащий пакет на стол, кидая взгляд на две чашки чая. — Ты что, меня ждала? Он потянулся рукой к чашке, из которой пил мистер Реддл и, упс, Гермиона, но она легонько ударила его по руке и придвинула ту на свою сторону. — Нет, в смысле, — она нервно улыбнулась, не сводя взгляда с чашечки, — я была тут не одна. Драко перевел взгляд на чашку, затем на яростно краснеющие щеки Гермионы, ничего не понимая. — Эмм, то есть ты была не одна, а… — он замолкает, задумываясь, — о… — глубокомысленно произносит, в конце концов, Драко и улыбается, как хорёк, — вот оно как. Это случайно не высокий брюнет в костюмчике, который садился в такси недавно? Гермиона смеется, поправляя прядь волос за ухо, и краем глаза смотрит на улыбающегося парня. — Возможно… Все возможно в этом мире, мой дорогой друг. — Не понял, — Драко никогда не умел играть в сыщика, — так это он или нет? Гермиона закатывает глаза и кивает, ухмыляясь, когда Драко делает смешное лицо, напоминающее ей ухмылку лисицы. — И почему он уехал, а ты выглядишь так, будто тебе не хватило чле… — он прерывается, потому что она хлопает его по плечу за длинный язык, и громко смеется. — Ладно, будто ты очень не удовлетворена, — играет бровями, — его уходом. — Предугадывая все твои вопросы, я начну сама. Его вызвали на работу, поэтому он уехал, имя — Том Реддл. Познакомились в кофейне, он тот самый мужчина, что мне на чай оставлял все время, я тебе рассказывала. И он же попросил Снейпа дать мне выходной на сегодня. Еще вопросы? — Том Реддл? А я думаю, что знакомое что-то, но с этими масками такая конфиденциальность… — Только не говори мне, что ты и его знаешь, — усмехается Гермиона, готовясь, что сейчас взорвется информационная бомба. — Я тебе больше скажу, он начальник моего отца, — говорит Драко, чувствуя себя настоящей сплетницей. — Рыбу ты, конечно, весомую потянула, я бы назвал его акулой. Для сравнения твой Уизел был головастиком, а МакКормак червем. Гермиона смеется и делает глоток уже остывшего чая, который пил мистер… Том, он попросил звать его на «ты». — Вечером мы пойдём в кино, — говорит девушка, — так что ты тут будешь один. Студия в твоем распоряжении. — В чем ты пойдёшь? В этом? Он критично смотрит на ее футболку, шорты и кеды, и качает головой. — Помнишь то платье, синее? Ты в нем еще на русалку похожа, — говорит Драко, залипая взглядом на ее ногах. — Каблуки. Шпильки. Мужики тащатся от такого, ну лично я — точно. И губы накрась, прическу сделай. — Ну, — Гермиона хмурится, — я думала пойти в джинсах и… — Каких джинсах? — ревет Драко, хватаясь за волосы. — Гермиона, слушай, побалуй Реддла, приоденься! Ты же хочешь, чтобы он залип на тебе и точно не уехал по делам, даже если акции его компании упадут до нуля? — Конечно, хочу! — Гермиона поджимает ноги к груди. — Просто я хотела как-то скромненько, как я обычно одеваюсь. Драко выдыхает и встает с дивана, таща ее за собой. — Поехали, я не выпущу тебя из квартиры, пока ты не будешь выглядеть на двести из десяти. В кой-то веки нормального мужика себе отхватила, это совершенно другой уровень, и ему нужно соответствовать.

***

И вот Гермиона в сообщении уже давно отправила свой адрес Тому и ждала, пока наступит семь вечера, крутясь около зеркала под зорким взглядом матери и Драко. — Хороший молодой человек, говорите? — в сотый раз спрашивает Джин, поправляя лаком завитки кудрей укладки дочери. — Был бы я чьей-то матерью, я бы мечтал о таком зяте! — запалисто произносит Драко так же в сотый раз. Гермиона обула лаковые лодочки, которые не надевала со времен выпускного в старшей школе, и сразу почувствовала себя уверенней. Выглядела она прекрасно: в темно-синем платье с перламутровыми отблесками, открывающим ключицы и плотно сидящем на бедрах, чуть-чуть не доходя до середины коленей. Волосы ей уложили, превратив из гнезда в простую, но отлично выглядящую укладку, макияж был легкий, только темно-бордовые губы выделялись на будто бы посветлевшем лице. — А ну, быстро фотографируй меня, я потом нарисую, — говорит Гермиона, пока Драко, вздыхая, уже направляет на нее свой телефон с включенной камерой. Собственный телефон разразился музыкой и засветился именем «Том», и она медленно, будто бы не ждет его так сильно, берет трубку, говоря тихое: — Да? — Я приехал, спускайся, — и сбросил звонок. Гермиона положила телефон в маленькую бисерную сумочку, еще раз окинула себя взглядом в зеркале и попрощалась с мамой и Драко, который решил остаться и попробовать сливовый пирог. — Домой не возвращайся, — кричит ей Малфой, когда она уже поворачивает дверную ручку и собирается выходить. Гермиона слышит, как мама ругается на бесстыжего Драко и смеется, а сама быстро спускается по ступенькам из квартиры и замирает на выходе, делая глубокий вдох. — Давай, Гермиона, вперед и с песней! Реддла с букетом она замечает мгновенно, таких больших ей еще ни разу не дарили. Он молчит и просто смотрит на нее, замерев с этими алыми розами около машины, будто не узнал ее, и Гермиона начинает нервничать сильнее, потому что вдруг ему не нравится, вдруг он за простоту и… — Ты выглядишь просто… волшебно, — он протягивает ей тяжелый букет, и она кое-как держит его, чуть ли не сгибаясь под тяжестью. Он тут же забирает его обратно и она тихо смеется от неловкости ситуации. Букет очень тяжелый. — Скажи номер квартиры, мой водитель занесет его в твой дом, и мы поедем. Около него сразу возникает молчаливый мужчина, Гермиона говорит номер и тут же садится в машину, когда Реддл любезно открывает ей дверцу заднего сидения. В машине пахнет Реддлом, его парфюмом и чем-то мужским, чисто его запах, от которого она балдела не меньше чем от рук, лица и всего остального тела, в принципе. Он садится рядом, так близко, еще чуть-чуть и снова он прикоснется к ее бедру своим, но он делает иначе. Его ладонь находит ее ладошку и крепко сжимает. Гермиона сглатывает, грудь тяжело вздымается и становится так неловко и одновременно горячо в воздухе, что ей уже не хочется никакого кино, ей просто хочется Реддла. Его язык, его пальцы, его запах, полностью, словно мужчину можно было бы монополизировать для себя. У него расширенные зрачки, — Гермиона видит это даже в темноте салона и знает, что у нее такие же. Дыхание его поверхностное, частое и горячее, она чувствует как он дышит ей практически в шею, наклоняясь все ближе и ближе. Его губы почти на ее ключице, платье так выгодно подчеркивало их, что Реддл не сдержался при виде такой Гермионы. Если утром эта милая девушка возбуждала его до алых пятен под веками, то сейчас он почувствовал себя юнцом, который впервые увидел голую женщину, хотя Гермиона была одета довольно целомудренно, но то, как она выглядела, как горели ее глаза и эти губы, чертовы губы в помаде, которую ему захотелось размазать пальцами по ее лицу, и не только пальцами, взбудоражили его сильнее, чем порошок, что он как-то попробовал, когда был студентом. Возбуждение давило на ширинку, и он знал, что она это сделала специально, отомстила ему за то, что он оставил ее там одну в студии, но дела были действительно серьезного характера. Хотя это не помешало ему вылить всю свою желчь на Долохова и других своих подчиненных, но Антонин пострадал морально особенно сильно, хотя ему было не привыкать. Если днем он смог держать себя в руках, контролировать процессы животных инстинктов и разумом твердить себе: «Нет! Не трогай!» — то теперь она не уйдет домой, вообще никуда не уйдет от него, пока он не попробует губами каждый миллиметр ее тела, в особенности, ее рта. — Ты такая красивая, — он мажет губами по девичьему плечу, языком собирая горечь ее парфюма, но даже он сладок и раззадоривает сильнее, как перчинка в блюде. Рука его сжимает ее ладонь сильнее, и она тихо стонет, когда губы Тома находят ушную мочку, в которой нет сережек, и мягко прикусывает ее. Она дергается и кладет руку на его бедро, сжимая ногтями, подталкивая и потрясая его желание сильнее, но не дотрагиваясь до мужского возбуждения. Ее тихие выдохи звучат в его сердце, а вкус кожи оседает на языке сахаром и солью, как соленая карамель. — Том, — она шепчет на выдохе, ведет рукой выше и выше, пока его зубы мягко смыкаются на ее шее, а вторая рука фиксирует подбородок для удобства, — о, Господи, Том… Он вообще говорить больше не может, лишь слыша звук открываемой дверцы со стороны водителя, Реддл целует ее в щеку и отодвигается, но руку оставляет на ее руке, мягко поглаживая. Черт, он совсем забыл, где они находятся и, что у них сеанс в кино на какой-то артхаус, который, как он подумал, Гермиона бы оценила и даже поблагодарила за такой прекрасный выбор картины. Вот только артхаус, натуральный и безжалостный, с высочайшей частотой кадров в секунду, резкими звуками и неповторимой сюжетной линией, проходит в его голове сейчас, в эту самую минуту. Ее ладонь мягкая и нежная, ему так хочется укусить ее за запястье, а затем лизнуть ладонь и пальцы, а после опустить ее влажную руку, покрытую слюной, на свой член, и наслаждаться сначала этим прикосновением, глядя ей в глаза, глядя ей в душу. Он бы наслаждался каждой секундой, если бы она только позволила ему дотронуться до себя, раздеть себя и просто… Он бы вгрызся в ее горло и не отпускал, как гепард — лань, пока она не согласится на все его желания, потому что странное чувство подсказывало ему, что это желание у них абсолютно взаимное. Его так повело на ней, что стало даже страшно, что такие эмоции люди могут испытывать. Поэтому катаклизмы названы именами женщин, поэтому раньше начинались войны, — теперь Том понимал, как это, когда не можешь думать ни о чем другом, когда в голове только она-она-она, и сразу радостно вокруг; и чувство, будто ты действуешь на автопилоте, окрылённый своими же чувствами. Они не смотрят друг на друга всю дорогу, смеются, обсуждают пройденный день, и рука об руку сидят, но упрямо не смотрят друг другу в лицо, потому что знают, что контроль будет утерян снова, а хочется и поговорить, и узнать друг друга лучше, и душу распахнуть другому, потому что ощущение, что и распахивать ее особо и не нужно, что они итак знают друг друга давно и просто потерялись в пыльном городе: каждый в своем мирке, а теперь нашли снова и просто вспоминают о том, что было непроизвольно забыто. Гермиона смотрит на ведерко попкорна в своих руках и улыбается. Том, держащий стаканы с колой, выглядит очень странно среди людей в Торговом центре, словно он не создан для таких праздных вещей, как поход в кинотеатр. — Ты часто ходишь в кино? — спрашивает Гермиона, когда они медленно продвигаются в очереди на сеанс, людей совсем немного. Том на секунду подвисает, вспоминая, что почти каждая девушка звала его в кино на мелодраму, а он сидел и просто ждал, когда та закончится и он глотнет свежего воздуха. Он никогда никого не звал сам; с Гермионой это было впервые. — Не так часто, — отвечает он, — если честно, я не поклонник фильмов, но этот я, думаю, тебе понравится. — Да, я читала рецензии на него, отзывы хорошие, спасибо, что пригласил, — она улыбается, когда он пропускает ее вперед в зал и они медленно поднимаются по ступенькам на последний ряд. — Серьезно, Том? Последний ряд? — она смеется заливисто и Реддл улыбается в ответ, пожимая плечами. — Вообще-то, отсюда открывается самый лучший вид, — пытается оправдаться он в выборе мест, но Гермиона все равно понимает его логику. — К тому же, я бы не хотел, чтобы нас отвлекали, так что я выкупил четыре последних ряда, можешь сесть ниже, если хочешь. Она качает головой, прикрывая рот ладонью, и садится на последний ряд в середине, Реддл опускается рядом и кладет оставшийся стакан с колой около себя, второй они выпили еще до сеанса, и Реддл, честно, старался не обращать внимание на то, как красиво ее губы смыкались на трубочке, и не слизывать с собственных губ этот эфемерный привкус, который он запомнил еще днем. Зал погружается в темноту, фильм на самом деле интересный: Реддл даже вслушивался в диалоги первые пятнадцать минут, но после, повернув лицо в сторону Гермионы, он залип, и вовсе не на актерской игре. Желание поцеловать ее пересилило все остальные его желания. Он медленно поднял подлокотник, что разделял их, и придвинулся к ней, кладя руку на бедро Грейнджер. Платье немного задралось, и он провел пальцами по оголенной коже, улыбнувшись, когда почувствовал, как на ее коже появились мурашки от его прикосновений. Ее губы сами нашли его, и он тут же несдержанно толкнулся языком сразу глубже, перехватывая инициативу. Аромат карамели взорвался во рту, и он не смог подавить тихий вздох, когда ее руки запутались в его волосах, притягивая к себе ближе и массажируя затылок кончиками ногтей. Ладонь Тома поползла вверх по ее бедру к кромке платья, и она покорно раздвинула ноги, пропуская его к жару, который был вызван им. Пальцы наткнулись на влажный хлопок белья, и это заставило его в неверии толкнуться языком глубже. Реддл схватил ее за шею, нависая над Гермионой сверху, и посмотрел ей в глаза. — Ты так сильно хочешь? — он усмехается, ребром ладони проводя по ее влажности, но не напрямую, а через ткань. — А сам-то, — она усмехается ему в рот и прикусывает за нижнюю губу, нажимая пальцами на брюки аккурат туда, где пульсировала возбужденная головка. Ее пальцы-лазутчики исследуют его по всей длине, потирая так хорошо и правильно, будто она знает, как сделать ему приятно. Он не останавливает движения собственной руки, надавливая сильнее, чувствуя, что белье насквозь мокрое; ему хочется упасть перед ней на колени и слизать всю эту влагу, чтобы она кричала, хрипела на весь кинозал его имя, пока он будет позволять ей утопать в этом удовольствии и корчиться от его рта. Он бы довел ее до оргазма, он уверен на все сто, поэтому Реддл целует ее еще раз, спускается со своего кресла вниз и садится перед Гермионой, упираясь коленями в пыльный пол, но ему плевать. Она неверяще распахивает глаза и прикрывает рот ладонью, когда его губы целуют ее коленную чашечку, а руки уверенно раздвигают ноги Грейнджер шире. Острый язык ведет влажно по внутренней части бедра, и она всхлипывает от щекотки и возбуждения, впиваясь пальцами в его волосы, как он хотел. — Черт, Том, не надо… Он не слышит ее: в ушах гремит от звуков собственного сердца и от звуков фильма. Том теряет связь с реальностью, когда ее ноги разъезжаются для него, полностью расслабившись, и он отводит в сторону мокрую ткань белья и давит подушечкой уже на ничем не сокрытый клитор. Она всхлипывает и кусает себя за ладонь, губы ее, покрытые бордо, раскрываются в немом крике, пока его палец мягко массирует маленький комок нервов, от стимуляции которого женщины сходят с ума. Том ухмыляется ей и видит, как блестят в свете сменяющихся кадров ее глаза. Он не любил делать такое для своих пассий, но для Гермионы ему захотелось сделать то, что он никому не предлагал. И он сделает это, потому что кончик языка уже давил на клитор, заменив собой пальцы, а губы создали вакуум, от которого ее глаза закатились. Мажет языком, сильнее размазывая слюну и сглатывая ее вместе с привкусом девушки. Он чувствовал, как ее трясет, чувствовал, как она неровно дышит и стонет, царапая кожу головы ногтями, но ему даже нравилась эта ее дикость, то как она направляла его голову, пока он вылизывал ее и… да… она хрипела, захлёбывалась собственными словами и вздохами, дрожала под ним так сильно, что ему приходилось давить на ее бедра с силой, до алых пятен, чтобы они оставались распахнутыми для него. Вкус ее он запомнит надолго, но он знал, что это точно не последний раз, когда она стонет для него вот так. Ох, у него еще так много способов, чтобы заставить ее издавать эти прекрасные звуки. Ему нравилось, что она была такой честной в своем удовольствии. Он продолжал играть с ее возбуждением, нажимая языком то мягко, размашисто, пуская слюну, то делая его острым и массируя самый кончик клитора, всасывая в себя после, — это действие имело над ней самую сильную власть. Он бы мог делать это часами, лишь бы ей было хорошо. Гермиона закатила глаза, поскребла ногтями по его волосам в последний раз, вся сжалась и дернулась, обмякая в кресле, пока Реддл поглаживал ее влажные бедра и целовал розоватую кожу. На фоне актеры кого-то оплакивали, а у Реддла внутри играли барабаны восторга, какое удовольствие он ощутил от того, что она испытала. На собственное возбуждение, давящее на шов брюк, он старался не обращать внимания. Он поднялся и отряхнул брюки, тяжело падая на кресло. Гермиона поправила белье и опустила платье, неловко смотря на него, но девушка улыбалась и хитро щурила глаза. — Как тебе фильм? — ее голос хриплый и до Тома доносится возбуждение, что еще сквозит в ее словах. — Отличный, а тебе? — Рецензии наврали, — она придвигается ближе к его уху, — у меня есть сценарий получше. Она дернула его за руку, заставляя подняться с кресла и повела на выход, подсвечивая путь телефоном. Реддл послушно шел за ней и улыбался, как дурак, предвкушая, какой сценарий расскажет и покажет ему Гермиона дальше.