Танец призраков

      Когда заскрипела цепь, тянувшая со дна тяжелый якорь, я впервые понял, святой отец, что в жизни существует свобода. Я вдруг задохнулся и зашатался как пьяный. Из груди моей готов был вырваться крик, но я лишь сдавленно застонал, не в силах поверить своему счастью.       Бросив взгляд на английский берег, окутанный серовато-свинцовой дымкой, я больше не смотрел на него. Паруса надувались ветром, мачты поскрипывали, корабль, медленно разворачиваясь, выходил в бурлящий Ла-Манш, а я вцепился в спрятанного на груди маленького ослика, и мне казалось, что он тоже радуется нахлынувшей свободе.       И меня ничуть не расстраивало и не пугало, что шел дождь со снегом, море штормило, корабль то поднимался на гребни волн, то падал в бездну. Грозные валы, катившиеся навстречу кораблю, были полны свободы, они были моими друзьями!       А Генри весь позеленел, и падре Сиага, которому родители поручили присматривать за нами, отвел его в каюту. Там Генри стало выворачивать наизнанку. Он ныл и причитал, что корабль вот-вот пойдет ко дну и что его драгоценной особе угрожает смертельная опасность.       Он потребовал, чтобы я подал ему воды. Не попросил, а именно потребовал - плаксивым и капризным голосом, как он всегда обращался ко мне. Я же в ответ рассмеялся и плеснул воды из кувшина прямо в его глупую физиономию. Он зажмурился, заморгал, а потом заверещал:       - Как ты смеешь? Что ты себе позволяешь?       Я же склонился над ним и, тщательно выговаривая каждое слово, произнес:       - Никогда, братец, слышишь, никогда больше ты не отдашь мне ни одного приказа. Ты хорошенько это запомнил?       Генри пару раз хлопнул глазами, хлюпнул носом и глупо уставился на меня.       А я повернулся на каблуках и вышел на палубу. Вслед мне донесся крик Генри о том, что его никто не любит, что младший брат только и мечтает о том, как бы его задушить, утопить, отравить и завладеть его титулом и состоянием. Но матросам в штормящем море было не до криков Генри. Что касается падре Сиаги, то он сидел в соседней каюте, склонившись над медным тазиком.                                                             ***       Ах, Роберт, как ломит кости! Я ведь еще не стар, но силы уже покидают меня, я чувствую, ох, чувствую… Нет, сын мой, не думай, я ни в коем случае не предаюсь унынию. Я не могу быть спокоен, пока этот змееныш не сложил голову на эшафоте!       А вообще, я порой удивляюсь, как же эти два брата были друг на друга непохожи! Да, некоторым внешним сходством они обладали, но оно было довольно странным.       Ты, конечно, видел портреты Генри Дарнли, короля Шотландского, упокой Господи его беспутную душу! Спору нет, Генри был красив. Высок, строен, изящен, с вьющимися, светлыми волосами, голубыми глазами и лицом херувима. И его младший брат – тоже высокий, стройный, но вот изящества ему не хватало. Может быть, из-за тяжелой походки и привычки ходить чересчур прямо, при том что жесты у него очень нервные. К тому же, его лицо, несмотря на правильные черты, все-таки нельзя назвать красивым. Волосы светлые, но не вьются, губы тонкие, злые, взгляд – немигающий как у змеи.       И характерами братья сильно различались. Генри обожал веселые компании, легко сходился с людьми, несмотря на свое высокомерие. А младший брат – угрюмый, озлобленный одиночка. Такие как он живут только жаждой разрушения, такие должны идти прямой дорогой в ад, и я сделаю все, чтобы этот Леннокс поскорее там оказался.                                                             ***       Из Кале мы отправились прямо в Париж, город, о котором я так много слышал и в котором мне отныне предстояло жить. Погода улучшалась, и, наконец, засверкало солнце: золотое, счастливое, поющее. Ах, святой отец, мне тогда показалось, что вся моя жизнь отныне будет полна сверкающего золотого сияния!       В Париже мы поселились в доме неподалеку от церкви Сен-Жермен-л’Оксеруа, то есть совсем рядом с Лувром. Этот дом мой отец купил еще в пору своей службы при французском дворе. Генри тут же стал ныть из-за того, что мебель была старой и рассохшейся, постели - жесткими, комнаты пропахли сыростью и по ним гуляли сквозняки. Но я не слушал его нытья. Потому что был счастлив. Меня ждал Лувр! Там мы должны были встретиться с вдовствующей королевой Франции Марией Стюарт. Пусть она со смертью мужа потеряла французскую корону, зато шотландская корона по-прежнему украшала ее чело. И мы еще посмотрим, Генри, на кого из нас королева Шотландии бросит более благосклонный взгляд! Так я думал тогда, святой отец. Каюсь!                                                             ***       Конечно, Роберт, с первого же дня, как сыновья Леннокса оказались в Париже, мои люди не спускали с них глаз. И с иезуита, который их опекал.       Генри не выходил из дома. Иезуит, как и следовало ожидать, тут же бросился к своим собратьям, коих в Париже было больше, чем ворон на деревьях. А Чарльз Стюарт стал шататься по кабакам и заводить знакомства… О нет, сын мой, не с блудными девками, как ты мог подумать, хуже! С содомитами, коих в Париже было ничуть не меньше иезуитов…                                                             ***       Я гулял по парижским улицам, святой отец… И хоть они по мрачности и зловонию ничуть не уступали лондонским, но я все равно был счастлив, потому что вокруг была свобода, которой я не знал в Лондоне! А Генри, растерявшийся от смены обстановки, не выходил из дома и все ныл, ныл, ныл…       Между тем наш добрый падре Сиага не терял времени даром. Уже через три дня после прибытия в Париж мы отправились в Лувр на аудиенцию к ее величеству Марии Стюарт. Нас ожидали. Мы поднялись по мраморной лестнице дворца, двинулись по длинным галереям и переходам… Нет, Лувр ничуть не смутил меня, ибо я привык к великолепию Уайт-Холла. Но, конечно, святой отец, обстановка во дворце французских королей была хоть и не богаче, но куда изящнее и изысканнее, чем та безвкусная роскошь, которой окружена эта несчастная еретичка Елизавета Английская.       Я не без удовольствия замечал, что спокойно и уверенно держусь среди разодетых в пух и прах французских вельмож и придворных дам, тогда как Генри побледнел и шагал, стиснув зубы и то и дело растерянно оглядываясь на шедшего за нами падре Сиагу.       И вот, нас ввели в большой кабинет, стены которого были затянуты великолепными гобеленами, и я впервые увидел королеву Шотландскую.       О нет, святой отец, она вовсе не поразила меня с первого взгляда. Конечно, ее величество была очень красива… Говорят, она и сейчас красива, несмотря на все страдания, которые ей довелось перенести. Но я давно, очень давно ее не видел… А тогда… Да, темные глаза с длинными ресницами, нежный овал лица, матовая кожа, прелестные губки, белоснежная шея… Простите, святой отец, что я все это говорю вам, священнику. Но я всего лишь хочу сказать, что, на первый взгляд, королеву Марию нельзя было назвать обворожительной красавицей. Правда, меня это не смущало.       Она тогда носила траур по своему умершему супругу Франциску Второму, лицо ее было печальным, и печаль эта, я верю, была искренней: ведь еще вчера она была королевой Франции, а теперь стала… никем. Во Франции для нее все было кончено. Ее уделом было сидеть в своих вдовьих покоях, а радость молодости, блеск власти, наслаждение величием – все это отныне предназначалось не ей…       Но когда она сделала шаг, так невыразимо легко и грациозно, когда она улыбнулась и заговорила… О, святой отец, темнота ее глаз очаровывала своей таинственностью, а голос, мелодичный, нежный, просто завораживал, опьянял… И я застыл на месте. Не знаю, полюбил ли я ее, но точно знаю: я хотел, чтобы она меня полюбила.       И тут до меня, словно издалека, донесся голос Генри. В нем больше не было ни тени смущения. Он звучал звонко, уверенно и в меру минорно.       - Наша семья скорбит о кончине супруга вашего величества, французского короля. Наш отец, граф Леннокс, и наша матушка, графиня Леннокс, направили нас сюда, чтобы выразить вашему величеству глубочайшие соболезнования. И поверьте, ваше величество, - тут голос Генри трогательно задрожал, - скорбь прекрасной королевы наполняет и мое сердце неизъяснимой скорбью.       Я заметил, какой взгляд бросила королева на моего брата. О нет, святой отец, я не мог оставаться безгласным!       - Поверьте, ваше величество! – воскликнул я, выступая вперед, - поверьте, что и мое сердце разрывается от горя, когда я вижу блистательную королеву Франции и Шотландии в траурных одеяниях. И я молю ваше величество лишь о том, чтобы вы позволили мне преклонить перед вами колени и сказать, что я готов служить королеве Франции и Шотландии в дни скорби и отдать жизнь за то, чтобы она снова познала дни радости!       - Ценю вашу пылкость, сударь, - голос королевы был похож на ангельское пение. – Сердце мое переполнено печалью об умершем супруге, но я верю, что Господь дарует мне и иные дни.       Я почтительно преклонил колено и поцеловал прекрасную руку королевы. Но когда я поднялся, то увидел, что она смотрит не на меня, а на Генри.                                                             ***       Мне доносили, Роберт, об этой аудиенции. Говорят, оба юных петушка вовсю кукарекали и просто из кожи вон лезли, хорохорясь перед Марией Стюарт, один старался оттереть другого, и выглядело это весьма комично…                                                             ***       - Как поживает наша добрая сестра, королева Английская? – осведомилась ее величество. – Я получила ее послание с соболезнованиями, но, увы, она почти ничего не написала о себе.       - Ее величество чувствует себя превосходно, - раздуваясь от важности, сообщил Генри.       - О да, она ведь не теряла супруга, - в голосе королевы Марии прозвучала едва заметная ирония.       - Накануне моего отъезда ее величество была чем-то опечалена, - произнес я, и перед моими глазами вновь пронесся тот проклятый февральский день в Уайт-Холле.       - Вот как? – взгляд темных глаз вновь был устремлен на меня, и это было лучшей наградой мне за ужас воспоминаний…- Что вы говорите, сударь?       Но тут в разговор вмешался падре Сиага.       - Ее величество была весьма опечалена кончиной короля Франции, вашего супруга, - произнес он, сжимая мою руку.       И я понял: падре опасается, что сейчас я начну болтать о том, что в действительности произошло в тот февральский день в Уайт-Холле. Неужели падре знал об этом? Ах, эти иезуиты знают все! Впрочем, я был не настолько глуп, чтобы рассказывать о том кошмаре направо и налево.       - Вы испанец, святой отец? – спросила королева Сиагу.       - Да, ваше величество. Я подданный его католического величества испанского короля и недостойный слуга Святой Церкви.       - Что вы знаете, святой отец, о наследнике испанского престола доне Карлосе?       При этом вопросе я вздрогнул и отступил на шаг.                                                                    ***       Она еще траур снять не успела, а уже думала о новом замужестве! Она всегда была блудницей, Роберт. Конечно, до нас к тому времени уже доходили слухи о том, что она приглядывается к наследнику испанского престола - дону Карлосу. А это ее намерение было как нож острый для леди Леннокс и обоих ее сынков!       Но нам-то, Роберт, нам тоже было от этого не легче. Королева Англии и мы, ее верные слуги, оказались в положении людей, которые сидят на бочке с порохом и на которых надвигается шквал огня. Порохом были паписты, которые особенно и не скрывали, что готовятся к мятежу. Им нужен был фитиль! И таким фитилем могло стать замужество Марии Стюарт. Наследник испанского престола в качестве мужа шотландской королевы был бы для нас еще опаснее, чем Генри Дарнли! В случае Дарнли мы столкнулись бы только с мятежом, а в случае дона Карлоса нам угрожала бы еще и испанская армада.       Ох, Роберт, сейчас-то эта опасность как будто ушла в тень, но я предвижу день, когда наш флот и армада сойдутся в страшном сражении, и молю Всевышнего даровать нам победу над этим грозным врагом! Тучи над Англией становятся все чернее, а ведь сгущаться они начали еще тогда, десять лет назад, когда Мария Стюарт принимала в Лувре самодовольного Генри Дарнли и его злобного, завистливого братца - Чарльза Стюарта! Так и вижу я его беспокойный, мечущийся взгляд, его тонкие, бледные, искусанные губы…                                                             ***       О, святой отец, падре Сиага был слишком хорошим иезуитом, чтобы разливаться соловьем о наследнике испанского престола.       - Увы, - произнес он с самым сокрушенным видом, - боюсь, что в последнее время здоровье его королевского высочества вызывает самые серьезные опасения.       Королева нахмурилась. И мне стало ясно, что Сиага не первый, от кого она это слышит.       - Святая церковь, - самым сладким голосом продолжал достойный иезуит, - святая церковь непрестанно молится об избавлении наследника испанского престола от тяжких душевных недугов, и нет сомнений, что Господь услышит и внемлет нашим молитвам.       - Значит, он действительно болен! – воскликнула королева, и в ее голосе я к своему изумлению услышал искреннюю, неподдельную скорбь. – Он болен! Господи, смилуйся над этим несчастным принцем!       И тут я совершил роковую ошибку. Позабыв о правилах этикета, я выступил вперед и произнес:       - Испанский принц страдает припадками бешенства, ваше величество. Он измучил всех собак и кошек в Эскуриале.       Ответом мне был ледяной взгляд королевы. Он словно нож вонзился мне прямо в сердце.       - Я молюсь о нем вместе с вами, ваше величество! – воскликнул я пылко, но на меня больше не смотрели.       Именно тогда впервые я увидел серых призраков, святой отец. Они кружились вокруг меня под перезвон, доносившийся издалека. Мне стало тоскливо и страшно.       А Генри… Генри, не говоря ни слова, почтительно склонился перед королевой. И наградой ему была милостивая улыбка, которая стала для меня вторым ударом.       Я вышел из кабинета королевы растерянный и оглушенный. Но я был уверен: битва только начинается.                                                             ***       Первая аудиенция у Марии Стюарт прошла для змееныша крайне неудачно, Роберт. Мне рассказывали, что она его просто выгнала, когда он стал говорить всякие гадости о доне Карлосе. Точнее, удалила его под благовидным предлогом, поручив отнести какую-то записку своей свекрови – Екатерине Медичи. О, сын мой, не бывает ничего случайного! Так юный демон встретился со старой ведьмой.                                                             ***       Я гнал прочь отчаяние, святой отец! Пусть меня выставили вон, оставив Генри, который наверняка принялся рассыпаться в самых пышных и глупых комплиментах… Пусть. Не для того я покинул Лондон и переправился через бурный Ла-Манш, чтобы потерпеть крушение в лабиринтах Лувра!       Господь подвергает нас тяжким испытаниям нам во благо, и Он же посылает нам утешение. Именно в тот день, явившись в приемную королевы-матери, я встретился с Антуаном. Он был еще совсем юным, как, впрочем, и я, и он показался мне прекрасным. Волнистые золотистые волосы, чудесные зеленые глаза, а его жесты, жесты - легкие и такие прекрасные, такие выразительные! Простите меня, святой отец, простите за то, что в вашем присутствии я так откровенно, даже бесстыдно, восхищаюсь мужской красотой. Это грех, я знаю. Тяжкий грех. Но Антуан… Если бы не он, я давно сошел бы с ума, погиб…                                                             ***       Чарльз Стюарт, едва выйдя от Марии Стюарт, встретился с Антуаном де Лузиньяком, пажом королевы-матери. Хитрый и пронырливый паж в два счета вскружил голову этому мальчишке… Тем более что ему было всего-то 16 лет…                                                             ***       Ах, святой отец, увидев очаровательного Антуана, я позабыл на время даже о королеве шотландской! Что уж там говорить о королеве-матери, которая не вызывала у меня ни малейшего интереса!       Но Антуан быстро вернул меня к действительности. Он исчез за дверью, ведущей в кабинет королевы-матери, унеся записку Марии Стюарт, и через пару мгновений возвратился.       - Ее величество ожидает вас, сударь, - фраза была банальной, но как Антуан её произнес! Как он смотрел на меня!       И вот, я переступил порог кабинета Екатерины Медичи.                                                             ***       Эта старая ведьма, а я уверен, Роберт, что она действительно ведьма, сразу приняла этого змееныша в своем кабинете. Его, мальчишку, только-только прибывшего во Францию и ничего из себя не представлявшего! Ты думаешь, это была прихоть? Как бы не так! Екатерина, державшая в своих руках все нити интриг и власти, хорошо умела обуздывать собственные прихоти… Перед ней трепетали вельможи и принцы, ее опасался даже испанский король! Она не стала бы тратить время на пустую аудиенцию. Но вот о чем старая ведьма говорила с юным демоном, мне так и не удалось узнать. Ведьма хорошо умела хранить свои тайны.                                                             ***       Королева-мать Екатерина Медичи – ведьма, святой отец. Да-да, я понял это, когда увидел ее в самый первый раз, переступив порог ее кабинета, обставленного с такой изысканной роскошью, которая и не снилась английской королеве.       Екатерина смотрела на меня немигающим взглядом: грузная, белолицая, с темными, тронутыми сединой волосами, украшенными удивительно крупным жемчугом. Черное платье с жемчужными ожерельями. Рядом с креслом, в котором восседала королева-мать, на столике черного дерева валялась небрежно брошенная записочка, которую ей через меня передала королева Шотландская.       - Как вы похожи на своего отца, - низким голосом проговорила Екатерина после того, как я отдал ей положенные этикетом почести.       Голос был хрипловат, в нем слышалась одышка, как будто грузная королева только что поднялась по крутой лестнице.       – Я хорошо помню вашего отца, он долгие годы жил при французским дворе… Но ведь вы не любите своего отца, не так ли?       Я вздрогнул и отступил на шаг. Но меня ожидал новый удар:       - И еще вы ненавидите своего брата.       - Ваше величество, - пролепетал я, глядя в неподвижные темные глаза ведьмы.        - Не отпирайтесь, молодой человек. Я хорошо осведомлена о том, что творится при английском дворе. Мои шпионы не уступают в ловкости шпионам моей доброй сестры Елизаветы.       - Значит, шпионы эти не так хороши, как думает ваше величество. Или они сознательно вводят ваше величество в заблуждение, - я постарался произнести эти слова спокойно и с видом, преисполненным достоинства.       - Отлично, молодой человек, - маленький рот, накрашенный кармином, искривился в недоброй усмешке, - я вижу, вы прошли хорошую школу лицемерия. Иезуиты всегда считались отличными воспитателями.       Я молчал, святой отец, я старался превратиться в каменную статую, подавить все свои чувства. Ведь каждое слово, сказанное старой флорентийкой, было, увы, правдой!       - На вашем лице написаны честолюбие и ненависть, молодой человек, - продолжала старуха. – Вы готовы на все ради своей цели и готовы заплатить за это любую цену.       - Любой цене есть предел, - о, святой отец, эти слова вырвались неожиданно для меня самого, как будто их произнес не я, а кто-то другой!       Флорентийка задумчиво и несколько удивленно посмотрела на меня.       - Верно, - проговорила она после минутной паузы. – Любой цене есть предел. Но вам он пока не известен.       И снова по ее лицу скользнула усмешка – на этот раз горькая.        - Увы, к своему несчастью, я не понимаю, что имеет в виду ваше величество, - произнес я, отступая на шаг.       - А вам пока ничего и не нужно понимать, молодой человек. Во многом знании – многая печаль. Впрочем, кое-что вам будет полезно знать уже сейчас. Так вот, запомните хорошенько: королева Шотландская, внимания которой вы добиваетесь, глупа. Она глупее, чем ваш брат, которого вы ведь считаете глупцом, не так ли? Но, в отличие от вашего брата, королева Мария хорошо умеет притворяться, что, впрочем, не умаляет ее глупости. Она повинуется лишь своим страстям и потому губит всех, кто ее окружает. Однажды она может погубить и вас, учтите! Будьте же рядом с ней, но слушайтесь лишь меня. Тогда вы не погибнете.       Я внимательно смотрел в немигающие глаза старухи.                                                             ***       Что за дьявольскую сделку заключили в тот день в Лувре эти два отродья? Увы, это оставалось тайной, Роберт. Было ясно лишь одно: Чарльз Стюарт стал шпионом Екатерины Медичи при Марии Стюарт. На каких условиях, я не знал. Но он сделал все, чтобы втереться в доверие к шотландской королеве, и у моих людей в Париже не было сомнений, что он доносил обо всём, что видел и слышал, старой флорентийке. И делал он это через ее пажа де Лузиньяка, который стал его любовником. Приятно совмещать приятное с полезным, не так ли сын мой?                                                                    ***       Нет, святой отец, я ничего не обещал королеве-матери. Да, я мечтал о короне, я хотел в один прекрасный день стать королем Шотландии, я мечтал стать и королем Англии. И до сих пор я не оставил этой надежды, даже здесь, в этой сырой темнице!       Но ради этого я не собирался идти на сделку с дьяволом. Такая цена была бы для меня слишком высока.       Я вообще не занимался политикой. Помилуйте, я был мальчишкой. Мне было всего-то 16 лет!       И мои мысли, каюсь, были заняты Антуаном. Да, знаю, святой отец, это грешная любовь, осуждаемая людьми и Церковью. Но как быть, если любишь? К тому же любовь, моя в ту пору была совершенно невинна. Ничего, кроме нежных прикосновений и робких поцелуев…       Антуан… Он очаровал меня тем, что умел радоваться жизни, в отличие от меня. Я, лишенный родительского тепла, выросший среди холодного равнодушия, стремился к Антуану как стремится ночной мотылёк к огоньку свечи во тьме. Я не думал о том, что могу сгореть в этом огне. Потому что огонь этот был полон жизни, радости и любви! Я читал любовь в зеленых глазах Антуана, я трепетал от его прикосновений, я сходил с ума от его улыбки! Антуан! Веселый, жизнерадостный, красивый! Зеленые глаза, золотистые волосы, белая, удивительно нежная кожа. Лицо, походившее на лицо античного бога. Стройное, гибкое, сильное тело… Он был удивительно красив, и часто я задавался вопросом: почему он полюбил меня?       Нет, святой отец, я сам далеко не урод, меня даже называют привлекательным. Но от многих людей я слышал, что на моем лице написаны ненависть и зло, и это отпугивает многих. Быть может, это правда. Я с детства был озлобленным, я постоянно страдал от отсутствия внимания, да просто родительской ласки, ибо вся она доставалась Генри. Поверьте, святой отец, я радостью избавился бы от зависти, ненависти, зла, что клокотали во мне, но не знал, как это сделать! Их яд пропитал мою душу, мое сердце, погрузил мой разум во тьму. Антуан же был подобен солнцу, осветившему мрачные ущелья моей души. Но зачем это солнце взошло на мой темный небосклон?       Что, святой отец? Ах да, королева Мария… Да, конечно, я ухаживал за королевой. Я был соперником Генри, не скрою. Я видел, как он злится, но это лишь раззадоривало меня. И это было не столько политикой, сколько мечтой.                                                             ***       Этот содомит, спутавшийся с таким же содомитом, имел при этом наглость открыто ухаживать за Марией Стюарт, Роберт! Он писал ей напыщенные мадригалы, постоянно крутился у нее перед глазами, тратя все деньги, которые выделяли ему родители, на бесконечные наряды и украшения. Это выводило из себя Генри, который сам старался завоевать сердце юной вдовы.       Генри писал письма в Лондон своим родителям, в которых жаловался на брата… Конечно, все эти письма перехватывались моими людьми, я читал их копии… Уже тогда у меня возникли опасения по поводу того, как далеко может зайти мальчишка, я имею в виду Чарльза Стюарта, в этом соперничестве.                                                             ***       Генри ненавидел меня все сильнее, святой отец. За то, что я упорно стремился завоевать сердце королевы Марии. Что ж, я его понимал. Но уступать не собирался. И моя настойчивость приносила плоды.       На балу у герцогини де Немур ее величество дважды танцевала со мной и подарила мне несколько чарующих улыбок, а Генри… он стоял в стороне, бледный и злой. И то и дело прикладывался к бутылке.       Когда же после бала я садился на коня, чтобы отправиться к Антуану, ожидавшему меня в одной из укромных комнаток, которых так много в Лувре, ко мне подлетел Генри, раскрасневшийся, с растрепавшейся прической, и, не смущаясь присутствия многочисленных лакеев и кучеров, завопил, потрясая кулаками:       - Негодяй! Негодяй!       - О ком вы, брат мой? – я уже сидел в седле и, усмехаясь, смотрел на Генри сверху вниз.       - О тебе! Ты хочешь все мне испортить!       - Брат мой, вы, должно быть, пьяны, - это была правда, я сам видел, как Генри выпил по меньшей мере бутылку вина. - Здесь вокруг полно лакеев, не позорьтесь в их присутствии!       - Учти, я напишу родителям! Они этого не потерпят, они отзовут тебя в Лондон!       Казалось, он вот-вот разрыдается. Я лишь расхохотался в ответ. Не было в мире сил, которые заставили бы меня вернуться в проклятый Лондон! И, пришпорив коня, я весело поскакал к Лувру.                                                                          ***       Вражда между братьями из-за благосклонности королевы Шотландской становилась все более открытой, Роберт. Об этой вражде говорил весь Париж. Я знаю, что их родители были этим очень встревожены. Но отозвать Чарльза в Лондон они не могли. О, да я и сам на их месте тоже не стал бы его отзывать! Ведь здесь ему грозила в лучшем случае тюремная камера, в худшем – смерть. А отзывать из Парижа Генри они тоже не могли. Ведь он должен был завоевать сердце Марии Стюарт, за этим они его и отправили во Францию!       Письма леди Леннокс иезуиту Сиаге становились все более тревожными. Но старый иезуит, несмотря на свою дьявольскую изворотливость, был бессилен погасить вражду двух братьев.       Дело кончилось тем, что граф Леннокс прислал в Париж кругленькую сумму, на которую Сиага купил для Генри роскошный особняк в предместье Сен-Жермен. А Чарльз Стюарт остался жить в их прежнем, более скромном доме. К тому же, расходы на его содержание урезали, что, разумеется, привело молодого интригана в ярость. Но он быстро нашел новый источник дохода.                                                                   ***              Родители не нашли ничего лучше, как купить Генри особняк… Впрочем, этому я был только рад, ибо был избавлен от необходимости ежедневно лицезреть физиономию своего братца. Но они вдвое сократили сумму, которая полагалась мне на содержание! О, святой отец, это было поистине унизительно. Живя при французском дворе, нельзя быть нищим! Это стало бы позором не только для меня, но для всей нашей семьи. Но что толку было объяснять это родителям! Для них существовал только Генри, я же всегда был лишь досадной помехой…       Добрый падре Сиага все понимал. Но чем он мог мне помочь? В минуту отчаяния я рассказал обо всем Антуану. Помню, это было рано утром… Мы были изрядно утомлены пронесшейся ночью… Ах! Да, святой отец, каюсь. Наша любовь все же не была целомудренной. Антуан был старше и опытнее меня, и я не устоял перед его чарами…       - Что с тобой? - прошептал Антуан, обнимая меня за шею.       О, святой отец, он всегда так хорошо чувствовал меня! Я рассказал ему обо всем. Милый Антуан! Он весело рассмеялся.       - О чем ты беспокоишься! – беззаботно сказал он. – Неужели ты думаешь, что наша добрая государыня, королева-мать, оставит тебя в беде? Ведь ты столько раз доказывал ей свою преданность!       Ах, Антуан! Знаете, святой отец, теперь-то я понимаю, что был очарован Антуаном, но это не было любовью. Точнее, это была любовь иного рода: так любят старшего брата. Так любят отца. Та любовь, которой я всегда был лишен. Антуан, который был старше меня всего на пару лет, дарил мне уверенность и спокойствие. Он дарил мне заботу и ласку, которой я прежде никогда не знал.                                                             ***              Да, Роберт, со временем все стало проясняться. Мои люди в Париже разведали, что деньги (и немалые!) Чарльзу Стюарту платила именно Екатерина Медичи. Разумеется, на те деньги, что приходили ему из Лондона, он не смог бы вести столь роскошную и беззаботную жизнь: отделать свой дом, приобрести шикарную карету и великолепных лошадей, набрать целый штат слуг. И еще содержать пяток любовников, главным из которых был этот де Лузиньяк.       За все эти удовольствия юный Чарльз доносил Екатерине обо всем, что творилось в окружении Марии Стюарт. Видишь, с каких юных лет он стал предателем!                                                             ***              Я был счастлив, святой отец! До сих пор я вспоминаю свою жизнь в Париже как самую радостную и беззаботную пору!       Это был мир придворных празднеств и развлечений, любовных интриг и прочей суеты, которую так обожают во Франции. Конечно, я быстро понял, что веселость и беззаботность этого мира были не более чем миражом, под которым кипел другой, черный мир тревог и ненависти. Но старался не думать об этом. Я хотел взять от жизни все, чего был лишен в унылом детстве. Любовники, роскошь и полная свобода – я упивался и жизнью, и самим собой!       А еще рядом была королева – королева Шотландская. Я был рядом с ней, и я не собирался уступать своему старшему брату в борьбе, которая шла между нами с той первой минуты, когда я увидел прекрасные темные глаза Марии Стюарт! А она… она дарила благосклонность то мне, то Генри. О, святой отец, если бы я знал, к чему приведет эта война, которая развернулась за ее прекрасные глаза!       И еще была королева-мать. Ее сын, король Карл Девятый был глуп, тщеславен и капризен. Этот взбалмошный кретин ничем не интересовался, кроме своих многочисленных собак и не менее многочисленных любовниц. При этом он так часто и так сильно напивался, что не всегда мог отличить первых от вторых.       Вся власть при дворе принадлежала королеве-матери. Признаюсь, святой отец, я очень боялся этой королевы, неизменно одетой в черное. Хотя она очень много сделала для меня…                                                                    ***              Чарльз Стюарт был послушным орудием в руках этой флорентийки, Роберт. Она ненавидела свою невестку и страстно желала, чтобы та убралась восвояси из Франции. Она всячески подстрекала Чарльза Стюарта убедить Марию Стюарт возвратиться в Шотландию.                                                             ***              О, святой отец, несмотря на беззаботность, несмотря на радости, в которых я жил, мне было ясно: однажды все это кончится. Мария Стюарт должна вернуться в Шотландию. Потому что она не может носить призрачную корону вдовы французского короля. Ей нужна настоящая корона: не только корона Шотландии, но и корона Англии!                                                                    ***              Именно Чарльз Стюарт, именно этот змееныш, Роберт, день за днем, месяц за месяцем твердил этой распутнице, что именно она, а вовсе не наша государыня Елизавета, является настоящей королевой Шотландской. Именно он убеждал ее, что ей необходимо возвратиться в Шотландию и начать битву за власть.       Делал он это, конечно, по наущению старой флорентийки, которая оплачивала всю ту роскошь, в которой он жил. Но не только. Он и сам жаждал власти. Он старался не для шотландской королевы, он старался не для своего брата. Чарльз Стюарт всегда старался только для себя, Роберт.