Танец призраков

      - Я - королева! – темные глаза смотрели на меня почти неприязненно.       - Разумеется, ваше величество, - отвечал я с поклоном. – Но вашу голову не украшает корона.       - Какая дерзость! Будьте любезны объясниться, милорд! – я кожей ощущал исходивший от королевы холод.       - Корона Франции потеряна для вас навсегда, ваше величество. Корона Шотландии принадлежит вам, но находится в Эдинбурге.       - Это не самая драгоценная корона, милорд, - с легким вздохом произнесла королева.       Мы гуляли по саду, примыкавшему к Лувру, королева задумчиво теребила чудесную красную розу. Я смотрел на королеву и пытался найти те единственно точные слова, которые должны были ее убедить.       - Пусть корона Шотландии не самая лучшая, - сказал я, - но она – ключ к короне Англии. А именно корона Англии должна принадлежать вам.       - Эта корона принадлежит мне по праву, - резко возразила королева. – Никогда ни единым словом не признавала я прав моей сестры Елизаветы на английский трон! И потому она меня ненавидит и плетет против меня бесконечные интриги!       - Есть лишь один способ обезопасить себя от этих интриг, - сказал я твердо. – Получить то, что принадлежит вам по праву.       - Английскую корону? – горько усмехнулась королева. – Полноте, милорд! У моей доброй сестры Елизаветы есть армия, есть флот. Ее шпионы не спускают с меня глаз даже здесь, в Париже. А у меня? Что есть у меня?       - У вас есть целое королевство! Шотландия! Поезжайте туда, ваше величество, и у вас будет армия, будет флот, будет все, чтобы устрашить еретичку, похитившую вашу корону!       - Шотландия? – тихо повторила королева, и в ее прекрасных темных глазах я в который раз увидел мучительное сомнение. – Мое королевство? Там никто меня не ждет. Дикие кланы, лорды-головорезы… Они никогда не станут мне повиноваться.       - Мы заставим их повиноваться!       - Мы? Кого вы имеете в виду, милорд?       - Ваших преданных слуг, ваше величество.       - О, в вашей преданности я не сомневаюсь, милорд, – в глазах королевы я увидел насмешку. - Но этого мало…       - Ваше величество!       - Я думаю о вашем брате, милорде Генри, - проронила королева.       Я замолчал. Имя Генри было для меня подобно ножу, вонзающемуся в мое сердце.       Отвернувшись, я посмотрел на стены Лувра. И мне показалось, что в одном из окон я вижу черную фигуру королевы-матери. А рядом с ней – Антуана.                                                                    ***              Хоть этому змеенышу и было чуть больше 16-ти лет, Роберт, он только и занимался, что блудом и интригами! И, конечно, за спиной у него маячили черные фигуры проклятого испанского иезуита и преступной флорентийки… Жаль, что мы вообще дали уйти из Англии этому Сиаге. Лучше бы этот папский шпион случайно утонул в Темзе… Вместе со своим выкормышем. Но на все воля Господня.       Вообще, испанцы как мухи кружили вокруг Ленноксов. Во-первых, этот падре Сиага… А во-вторых, испанский посол в Париже – некий маркиз д’Алава. Сам-то я никогда его не видел и, надеюсь, не увижу, но мне его подробно описывали. Этакий расфранченный черноволосый красавец, донельзя изнеженный, готовый чуть ли не упасть в обморок от случайного укола булавкой. Так вот, этот д’Алава быстро стакнулся с Генри и стал его другом – и не просто другом. Если дни Генри проводил в обществе шотландской королевы, то ночи – в объятиях испанского маркиза… Да-да, сын мой, именно так. Де Лузиньяк быстро ему наскучил, и он предпочел объятия испанского красавца. Париж, этот развратный город, пробудил в младшем отпрыске дома Ленноксов самые порочные наклонности, увы.       А здесь, в Лондоне, леди Леннокс пристально следила за тем, что происходит по ту сторону Ла-Манша. Достопочтенная леди, наконец, поняла, что ее старший и любимый сын Генри, на которого она так надеялась, слишком глуп для того, чтобы участвовать в нужных ей интригах. А вот младший сынок Чарльз, на которого она прежде и внимания-то не обращала, как раз оказался большим мастаком по этой части.       Да, старой леди не откажешь в уме. Она в отличие от своего тупого муженька, понимала, что Чарльз ненавидит ее обожаемого Генри, и что теперь, когда змееныш выполз на волю, надо следить, чтобы он не искусал своего братца до смерти. И она посылала Чарльзу одно письмо за другим, приводила все новые доводы в пользу того, что он должен склонять королеву Шотландскую к браку с Генри, потому что это и ему самому открывает путь к блестящему будущему. Шутка ли, в один прекрасный день стать братом короля! Казалось бы, кто как ни Чарльз должен был это понимать!                                                             ***       Письма матери меня утомляли, святой отец. Почему я должен был стараться ради Генри? Он-то ведь думал только о себе. Ночи он проводил с этим испанцем, с д'Алавой, а днем имел наглость выговаривать мне за то, что я, видите ли, мешаю ему ухаживать за королевой! И матушка была на его стороне! Я, оказывается, должен был думать об интересах брата и всей моей семьи! А мои интересы, святой отец? Кто думал о них? Мой маленький деревянный ослик думать не умел…       Что? Да, святой отец, с д’Алавой спал Генри, а вовсе не я! Во всяком случае, в ту пору. Да, эта склонность к мужчинам проснулась и в моем брате тоже. Ах, святой отец, такова жизнь! Я все лишь откровенен с вами, как и подобает грешному человеку, доброму католику, который, несмотря ни на что продолжает уповать на милость Божию.       Впрочем, если уж быть откровенным, д’Алава ухаживал за мной. Но Генри вмешался.       Я уверен, он это сделал мне назло, святой отец. Я имею в виду то, что он лег в постель с испанским послом. Не стану скрывать, д’Алава был очень красив. Но все же меня больше привлекал Антуан. Поэтому я довольно спокойно отнесся к тому, что Генри отбил у меня этого испанского красавца. Иначе, каюсь, я убил бы своего наглого братца!                                                             ***       Мы перехватили одно из писем леди Леннокс к ее мужу, находившемуся тогда в их поместье в Шине. Письмо это было полно тревоги: достопочтенная леди опасалась, что их младший сынок задумал извести старшенького: отравить, задушить, подослать наемных убийц или что-то в этом роде. Леди Леннокс писала, что дело требует ее личного вмешательства, и она намеревается лично отправиться во Францию. Но тут уж вмешался я.       Подумай сам, Роберт, если бы в Париже оказалась еще и эта старая ведьма, то все и впрямь пошло бы вразнос! Но мало было не допустить отъезда леди Леннокс во Францию. Нужно было во что бы то ни стало удалить Генри от королевы Шотландской, а то, неровен час, дело и впрямь могло закончиться их браком.       Надо было срочно что-то предпринять.                                                             ***       Я хорошо помню, святой отец, то солнечное сентябрьское утро. Мы с Антуаном еще нежились в постели, когда внезапно раздался шум, и в спальню ворвался Генри, бледный, растерянный, в съехавшем набок берете…       - Матушку и отца арестовали, Чарльз! Их заключили в Тауэр! – завопил он с порога и тут же, как был, в пыльном плаще бухнулся в кресло, протягивая мне какое-то письмо.       Спросонья я никак не мог взять в толк, в чем дело. Каюсь, я чувствовал лишь ненависть и отвращение к этому существу, ворвавшемуся в нашу с Антуаном спальню. Это был мой мир, который я заслужил долгими годами одиночества и холода, и моему брату не было места в этом мире! Я в отчаянии взглянул на Антуана. Тот, не стесняясь присутствия моего братца, нежно поцеловал меня в губы и молча выскользнул из спальни.       А я стал читать письмо. Оно было написано матушкой, причем написано без всякого шифра, и не было сомнений: письмо это писалось с ведома Сесила или прямо под его диктовку.                                                             ***       Да, Роберт, мы арестовали леди Леннокс и ее муженька. О, поводов было более чем достаточно. Они поддерживали сношения с иезуитами, заговорщиками, которые лелеяли мечту поднять мятеж в северных графствах. Многие их письма оказались в наших руках, так что было совсем несложно выдвинуть против этой парочки самые тяжкие обвинения. Они несколько раз допрашивались Тайным Советом – как вместе, так и поодиночке. Разумеется, и леди Леннокс, и ее тупоголовый супруг все отрицали, но в итоге был составлен обвинительный акт из 15-ти пунктов.       Впрочем, в этот раз меня не очень беспокоили интриги этой семейки здесь, в Англии. Необходимо было, чтобы Генри, лорд Дарнли, возвратился в Лондон и чтобы он оставался в живых. Потому что королева Шотландская никогда не вышла бы замуж за младшего сына, пусть даже самой знатной фамилии. А значит, если Генри будет жив и если он будет в наших руках, то его младший брат для нас не опасен.       И я знал, что в этом деле леди Леннокс, как ни странно, является моим союзником. Ведь если эта женщина чего-то и страшилась, то лишь одного: что младший ее сын расправится со старшим, ее обожаемым Генри, и сам попытается жениться на шотландской королеве. О, я знал, как она этого боится, и потому каждый день лично приезжал к ней в Тауэр и по многу часов беседовал, разжигая в ней этот страх. Я делал все, чтобы она сама написала письмо в Париж, умоляя Генри возвратиться в Лондон.                                                                   ***       Мне было ясно, святой отец: наших родителей взяли в заложники. Каюсь, это не вызвало во мне никакого сочувствия.       А Генри… Еще вчера самоуверенный и надменный, теперь он сидел напротив меня в кресле и горько плакал.       - Ах, Чарльз, - лопотал он, - если бы ты знал, как мне не хочется возвращаться в этот проклятый Лондон! Если бы ты только знал!       - Перестань, - отвечал я, запахивая халат. – С какой стати тебе туда возвращаться? Тебя арестуют, как только корабль бросит якорь в Дувре, и немедленно отправят в Тауэр. Будешь рыдать там в компании наших милейших родителей!       - Нет, Чарльз, - Генри шмыгал носом, его ярко-голубые глаза теперь были красны как у мыши. – Я должен ехать. Если я возвращусь, наших родителей выпустят из заточения.       Меня начинали выводить из себя его распухшее от слез лицо, дрожащий голос, глупые речи.       - Их не выпустят! – раздраженно отвечал я. – Сесил не такой глупец как ты! Ему только и надо, чтобы ты оказался в Лондоне! И уж поверь, он упечет тебя в такое место, откуда ты вовеки не выйдешь!       - Пускай! – воскликнул Генри с видом мученика, и мне захотелось влепить ему пощечину. – Я не могу жить спокойно, пока наши родители в Тауэре!       - Конечно, ведь они больше не смогут присылать тебе деньги на содержание, - ехидно заметил я.       - Наши родители в темнице, ты понимаешь это?? – завопил этот праведник.       - Тауэр - не самое ужасное место. Да и матушке нашей к нему не привыкать. Покойный король дважды отправлял ее в Тауэр.       - Чарльз!       - Надеюсь, ее нынешняя камера достаточно удобна. Что до нашего батюшки, то темница пойдет ему только на пользу: излечит его голову от всяких глупостей, которых в ней слишком много.       - Чарльз, Чарльз! Как ты можешь так говорить! – вскричало это ничтожество. – Неужели в твоей душе нет ничего доброго, неужели…       - Замолчи! – заорал я, не в силах больше сдерживаться. – Оставь свои напыщенные речи для королевы Шотландской или для своего любимого испанца, а мне они не нужны! Да, я неблагодарен. А за что мне быть благодарным моим родителям? За то, что вся их любовь доставалась тебе и только тебе? Меня для них просто не существовало! Вот и их теперь для меня не существует!       Ах, святой отец, конечно, я говорил ужасные вещи. Конечно, это грех, большой грех. Но зато я был искренен.       Я в ярости метался по спальне, разбил фарфоровый ночной горшок, а Генри смотрел на меня с изумлением и со страхом. Глупец.       - Да, - проговорил он через силу. – Да, Чарльз, я тебя понимаю. И не смею осуждать. Бог да будет тебе судьей. Может быть, у тебя есть причины так ненавидеть наших родителей…       - У меня нет причин их ненавидеть, - отрезал я, глядя в лицо этому праведнику, который наверняка только-только вылез из постели испанского маркиза. – Я просто равнодушен к ним. Как и они равнодушны ко мне.       - Но я-то не равнодушен! – воскликнул этот напыщенный осел. – Я-то не равнодушен, и я отправлюсь в Лондон!       - Точнее, в Тауэр.       - Пусть так.       - Тогда твою голову уж точно никогда не украсит шотландская корона. Ты ведь мечтаешь о короне?       - К чему эти разговоры! Мои родители в беде…       - Скорее всего, в Тауэре ты останешься не только без короны, но и без головы, - продолжал я, не обращая внимания на его причитания. – Там многие оставили свои головы…       - Пусть так, - на заплаканной физиономии Генри появилось странное выражение, смиренное и вызывающее одновременно. – Пусть так. Зато мне не в чем будет упрекнуть свою совесть.       - Особенно в том, что касается твоего отношения ко мне, - заметил я.       - Прости, брат. Твой упрек справедлив. Но я хочу исполнить свой долг перед родителями, которых люблю – глубоко и нежно…       - Лицемерие! Вся твоя любовь к родителям – лицемерна, ты любишь только себя! И они тебя не любят, им просто хочется стать родителями короля! - Хватит! – закричал Генри. – Замолчи! Я немедленно еду в Лондон, а ты – делай, что хочешь! Прощай.       В глупых глазах моего брата вдруг промелькнуло какое-то стальное упрямство, и я понял, святой отец: разговаривать бесполезно, он все равно уедет. О, святой отец, как я жалел тогда, что падре Сиага в то время как назло был в Риме! Уж он-то смог бы убедить этого глупца.                                                                    ***       О, Роберт, то чего опасались я и леди Леннокс, стало сбываться: наши враги в Париже делали все, чтобы не допустить отъезда Генри в Лондон. Испанский посол д’Алава, кардинал Лотарингский и, разумеется, Чарльз Стюарт, стали метаться от Марии Стюарт к Екатерине Медичи, требуя одного: задержать Генри!                                                             ***       - Ваше величество, мой брат погибнет в Лондоне! – я стоял на коленях, а Екатерина Медичи смотрела на меня немигающим, холодным взглядом.       - Я не могу воспрепятствовать его желанию уехать. Он – английский подданный, - невозмутимо произнесла она.       - Ваше величество, какое это имеет значение! Я умоляю вас спасти моего брата! Остановите его!       - Французская королева властна лишь над своими подданными, сударь.       - Ваше величество, вы не только королева, вы еще и мать! Подумайте, что станет с графиней Леннокс, если она узнает, что ее сын арестован, убит…       - Но ведь графиня сама вызвала его в Лондон, - глаза Екатерины были все так же темны и холодны.       - Ее вынудили написать это письмо, я уверен!       Ответом было лишь легкое пожатие плечами.       - Ваше величество, тогда задержите Генри ради меня! Ведь я же доказал вам свою преданность!       - Разве ваша преданность не получает хорошего вознаграждения, сударь?       Я осекся, святой отец. А на губах флорентийки мелькнула презрительная усмешка.       Было ясно: разговор бесполезен. Я поднялся с колен, отвесил почтительный поклон. И когда я уже покидал огромный, роскошный кабинет королевы-матери, вослед мне донеслось:       - Испанский посол тоже просил меня задержать вашего брата. Но лорд Дарнли слишком близок к испанцам, а они – мои враги.                                                             ***       Флорентийка отказалась, Роберт. И это была добрая весть. Но, конечно, враги наши не собирались складывать оружия.                                                             ***       - Останьтесь, милорд! – глаза королевы Шотландской были устремлены на Генри, и я видел, как он упивается ее взглядом, как млеет он от того, что сама королева его уговаривает.       - Увы, ваше величество, - томно вздохнул он. – Это решительно невозможно.       - Вы отказываете королеве, милорд?       - О, ваше величество, сердце мое разрывается, но я верю, что королева простит меня! Я должен спасти своих несчастных родителей!       - У меня почти не осталось друзей в Париже, - королева произнесла эти слова с таким тяжелым вздохом, что сердце мое едва не разорвалось, святой отец!       - Рядом с вами остается мой младший брат, и он вам предан, ваше величество, - при этих словах Генри посмотрел на меня, и в его взгляде был нескрываемый упрек.       К горлу подступило бешенство. Он выставлял напоказ свою самоотверженность, чтобы я, остававшийся в Париже, выглядел эгоистом и трусом!       Я ответил Генри холодным, презрительным взглядом. Я хотел сказать ему: «Твое показное самопожертвование меня не остановит. Если хочешь, отправляйся в Лондон, мне станет легче, если тебя не будет подле королевы!»       - Я ценю преданность лорда Стюарта, милорд, но для меня немыслимо потерять вас, - при этих словах шотландской королевы меня обступил холодный туман, а перед глазами закружились серые призраки.       Нет, я вовсе не упал в обморок, святой отец. Я слаб телом, но крепости духа мне не занимать! Однако услышать такие слова королевы было выше моих сил!       - Милорд, вам плохо? – эти слова ее величества были обращены ко мне.       Я что-то пробормотал и нетвердым шагом вышел из кабинета Марии Стюарт.       Пройдя через приемную, в которой гоготали дежурные офицеры, игравшие в кости, я оказался в небольшом безлюдном зале, увешанном гобеленами, с которых на меня строго смотрели ветхозаветные пророки, и остановился, чтобы перевести дух. И тут кто-то осторожно взял меня за локоть.       Я обернулся и увидел испанского посла д'Алаву – женственного красавца, увешанного драгоценностями и окруженного облаком благовоний. Я замер. А он поднес тонкий наманикюренный палец к подкрашенным кармином губам и улыбнулся.       - Что вам угодно? – с трудом спросил я.       - Ваш брат у королевы, милорд?       - Да.       - Она не уговорит его, - д'Алава говорил вполголоса, почти шепотом, но в словах его звучала убежденность.       Я молчал. Мне хотелось уйти, но он словно гипнотизировал меня своими красивыми, черными, подведенными глазами.       - Вы ведь не хотите, чтобы ваш брат оказался в Лондоне, не так ли милорд?       Я по-прежнему хранил молчание.       - И я этого не хочу, - продолжал д'Алава, не сводя с меня глаз. – И этого не хочет мой король, его католическое величество Филипп Второй. Неужели вместе у нас не хватит сил воспрепятствовать вашему брату?       Тонкое, подрумяненное лицо испанца оставалось непроницаемым, в глазах горел темный огонь. О, святой отец, он… я… Одним словом, я понял, что иного союзника мне уже не найти.       - Мы можем поговорить у меня дома, - улыбнулся испанец с многозначительной улыбкой.       Я… о, святой отец, я хотел сказать: нет! А вместо этого…       - Идемте, сударь, - произнес я решительно.                                                             ***       Когда я получил из Парижа депешу о том, что Чарльз Стюарт о чем-то сговаривается с испанским послом, я сразу понял, в чем дело. О, Роберт, я ощутил полное свое бессилие! Леди Леннокс тоже чувствовала опасность, она засыпала меня письмами с просьбой спасти ее сына, но что мог я сделать? Мне оставалось лишь ждать новых известий из Парижа, и они не заставили себя ждать.                                                             ***       О, святой отец, да, я согрешил. К чему отрицать? Испанец был слишком красив, его объятия – слишком жаркими, а его умения – слишком филигранны. О, с ним я познал то, о чем и не подозревал, ведь мой опыт плотской любви ограничивался лишь забавами с Антуаном. Никогда бы не подумал, что маркиз д’Алава, с виду столь изнеженный, женоподобный, в постели окажется настоящим тигром! Нет-нет, святой отец, я не смею описывать то, что происходило между нами. Скажу лишь, что столь изощренных забав в моей жизни прежде не было. Нет, я не влюбился в д’Алаву. Но должен признать, что с того дня мои чувства к Антуану слегка остыли… Пусть совсем чуть-чуть.       Но довольно о моих прегрешениях. Клянусь, святой отец, я потребовал от д'Алавы, чтобы жизни моего брата ничто не угрожало! Он лишь молча кивал в ответ.       После пребывания в постели мы с маркизом сидели гостиной его роскошного особняка на улице Сент-Антуан и пили изысканное испанское вино. Но вино не бодрило меня.       - Наденьте эту маску, друг мой, - нежно прикоснувшись к моей руке, произнес маркиз, протянул мне бархатную маску и сам надел такую же, - нельзя чтобы нас узнали. Пойдемте.       Он отворил потайную дверь, и мы, пройдя по маленькому коридорчику, вышли из особняка в узенький переулок. Через четверть часа мы были в каком-то неприметном кабачке, где нас уже ждали.                                                                    ***       Мне было известно, Роберт, что пока королева Шотландская безуспешно отговаривала Генри от возвращения в Лондон, его младший братец отправился к его любовнику, этому содомиту д'Алаве! Чем они там занимались, можно догадываться… Нет, я, разумеется, там не был, но что хорошего, скажи на милость, можно подумать об этом визите? А впрочем, не это важно. Важно другое.       Вечером того же дня Генри вышел из Лувра, так и не поддавшись на уговоры Марии Стюарт остаться в Париже. Он шел один, без слуг, в направлении моста Менял. Уже смеркалось. Говорят, в Париже в это время небезопасно, как, впрочем, и у нас, в Лондоне. Но Генри был не робкого десятка.       И тут его окружили трое.                                                             ***       Генри следовало убедить, что ему не удастся добраться до Лондона. Он должен был остаться в Париже, святой отец.       Я был в Лувре на карточной игре у герцога Ангулемского, когда появился бледный, встревоженный Антуан. Наклонившись ко мне, он прошептал, что меня немедленно хочет видеть королева-мать.       Екатерина ждала меня в своем кабинете: бледная, спокойная. Мне было не по себе от пристального взгляда ее темных глаз.       - Лорд Стюарт, - проговорила она холодно, - вашего брата пытались убить возле моста Менял. Что вам об этом известно?       - Убить? – повторил я, отступая на шаг.       Но, признаюсь, святой отец, я не испытывал ни изумления, ни страха.       - Когда ваш брат подходил к мосту со стороны Лувра, на него напали трое неизвестных, - Екатерина говорила ровным, глуховатым голосом, не спуская с меня глаз. - Судя по всему, это были наемники. Они избили его и бросили в Сену.       - Какие негодяи! – отвечал я невозмутимо. – Надеюсь, их схватили?       - Их ищут, милорд.       Я вздохнул свободнее.       - Пусть их найдут и накажут, ваше величество!       - Вы даже не спросили, что сталось с вашим братом, - сверля меня взглядом, заметила флорентийка.       - Он хорошо плавает, - пожал я плечами.       Екатерина чуть заметно усмехнулась и продолжала меня допрашивать. Ей было известно, что я встречался с д'Алавой, и она требовала рассказать, о чем мы с ним говорили.       Каюсь, я кривил душой, святой отец. Но, в конце концов, никакой речи об убийстве в нашем разговоре с д'Алавой не шло!       - Ступайте, милорд, - наконец, сказала флорентийка. – Учтите, я твердо намерена дознаться, по чьему приказу напали на лорда Дарнли. И виновные понесут наказание, кем бы они ни были.       О лицемерие! Как будто она сама не хотела, чтобы Генри остался в Париже!       Прямо от королевы я ринулся к Генри, в его дом в Сен-Жермене, но мой братец, хоть и отделался только холодной ванной, искупавшись в Сене, тем не менее отказался встретиться со мной! До меня донесся его истерический вопль:       - Это он приказал меня убить! Я знаю! Это его рук дело!       - Болван! – презрительно бросил я, в сердцах расколотил какую-то уродливую вазу в гостиной и стал спускаться по лестнице во двор. И тут я увидел, что навстречу мне поднимается д'Алава.                                                             ***       Ты думаешь, Роберт, заговорщики успокоились? Как бы не так! Мне потом донесли, что Чарльз Стюарт и д'Алава встретились на лестнице в доме у Генри и о чем-то шептались. О чем? Это стало понятно на следующее утро.       Хоть Генри и простудился, но решил появиться утром в Лувре, на приеме у короля. Бедный юноша! Он просто не хотел, чтобы все решили, будто он испугался покушения.       Гордость, Роберт, гордость частенько толкает нас на неразумные поступки. Но все же после нападения у моста Менял Генри принял меры предосторожности. Он решил передвигаться по городу только в сопровождении хорошо вооруженных слуг. И все же, как оказалось, этого было недостаточно.       Едва он выехал за ворота, как прогремели выстрелы. Слуга рядом с Генри был убит наповал. А ему самому пуля оцарапала плечо. Спасло его лишь то, что лошадь, испугавшись, стала на дыбы и третья пуля пролетела рядом с его головой.       Генри тут же ринулся назад, в свой дом. Убийц так и не смогли задержать – они стреляли из окна дома напротив и скрылись через черный ход, возле которого их уже ожидали лошади.       Но у меня не было сомнений, кто направлял руку этих негодяев: Чарльз Стюарт и д'Алава.                                                             ***       Сесил, святой отец. Руку убийц направлял Сесил, у меня не было в этом никаких сомнений.       Да, не отрицаю, я был причастен к первому нападению на моего брата. Но это не было попыткой убийства. Я хотел лишь, чтобы Генри хорошенько испугался, искупавшись в ледяной воде Сены. Чтобы простуда задержала его в Париже, а там… Мы, в конце концов, нашли бы способ уговорить его остаться. Но, видит Бог, я не имею никакого отношения ко второму покушению!       Что? Д'Алава? Помилуйте, он еще меньше моего был заинтересован в смерти Генри.       Я… да, я провел с ним тогда несколько страстных ночей, каюсь. И испанец убедил меня, что у его короля на Генри были свои виды… К тому же, вы знаете, что д’Алава был не только моим любовником, но и любовником моего брата. Нет, он вовсе не нанимал убийц, я в этом совершенно уверен!       Повторяю, святой отец, за этим покушением стоял Сесил. Он хотел, чтобы род Ленноксов угас, и потому намеревался убить сначала Генри, а затем меня. Париж был самым удобным местом для покушения. Кто заподозрил бы в этом англичан, если Генри громогласно заявлял о своем намерении явиться в Лондон и добровольно сдаться?       Это был Сесил, и только он.                                                             ***       Знаю, Роберт, у этого юного негодяя, этого Каина, этого братоубийцы хватило наглости обвинить меня в покушении на Генри! О, лишь в его чудовищном, извращенном уме могла родиться подобная клевета!       По счастью, никто ему не поверил. Как мне доносили, весь Париж шептался о том, что это младший братец решил расправиться со старшим. Их вражда ни для кого не была секретом…       И сам Генри был убежден в виновности своего брата, так что до отъезда из Парижа даже ни разу с ним не встретился.                                                             ***       Ах, святой отец, этот глупец, я имею в виду моего брата, ускакал из Парижа под покровом ночи, в сопровождении полутора десятка слуг. Он не сказал мне ни слова, он вообще не встречался со мной, лишь прислал записку, в которой были одни проклятья в мой адрес… Даже д'Алава узнал о его отъезде лишь тогда, когда Генри был уже далеко от Парижа.       Похоже, братец мой так испугался, что уже не доверял никому.       Что? Да, разумеется, сначала я решил было снарядить за ним погоню. Но потом… Потом подумал: «Разве я сторож брату моему?» Ах, знаю, знаю, святой отец, это слова Каина! Но я не был Каином. Не был! Хотя после той ночи, когда небо над Эдинбургом окрасилось в кровавый цвет, я уже не могу так говорить…                                                             ***       Чарльз Стюарт немедленно послал погоню за своим братом. Все тех же трех головорезов. Один из убийц по забывчивости оставил записку в кабаке, где они пьянствовали. Мои люди следили за ними и подобрали эту записку. Она была написана измененным почерком, но все равно у меня нет сомнений, чья преступная рука вывела эти слова: «Вы дважды упустили его, не упустите же в третий, иначе вы дорого за это заплатите».       Но убийцы слишком поздно бросились в погоню. Когда они достигли Булони, корабль, на борту которого находился Генри, уже вышел в открытое море…                                                             ***       Что? Нет, я ничего не знаю о судьбе тех, кто стрелял в Генри, святой отец. Я даже не знаю, кто эти люди. Какие-нибудь наемники, как водится. Наверное, они нашли свою смерть где-нибудь на большой дороге. Какое мне до них дело?       А Генри… С ним случилось то, что и должно было случиться. Как только корабль бросил якорь в Дувре, его арестовали и доставили в Тауэр, где уже содержались мой отец и моя мать.       Каюсь, святой отец, меня это не очень волновало. Да, я жесток. Но кто ожесточил мое сердце?                                                             ***       Я был уверен, Роберт, что Чарльз Стюарт, упустив своего брата в Париже, постарается настигнуть его в Лондоне.       Именно поэтому, как только корабль бросил якорь в дуврском порту, Генри был арестован и препровожден в Тауэр. Там он был в безопасности, там его не могли настигнуть ни пули, ни кинжалы убийц, подосланных его братом-каином! Там его ждали объятья родителей, уже не чаявших увидеть своего любимого сына живым.       Ты думаешь, я услышал слова благодарности? Как бы не так! Все вокруг стали клеймить меня, называть чудовищем, которое упрятало в каменный мешок ни в чем не повинного молодого человека.       Люди слепы, Роберт, люди слепы! Все считали Ленноксов мучениками, а меня – их истязателем. Если бы возмущались только паписты, это было бы полбеды, но даже среди истинных христиан, среди благороднейших вельмож королевства пошел ропот. Слепцы, слепцы, поводыри слепых!       Даже государыня публично выразила мне недовольство. Хотя она-то уж, казалось, должна была прекрасно все понимать: тот зимний день в Уайт-Холле не изгладился из ее памяти, и она знала, на что способен юный лорд Стюарт! Недаром, при любом упоминании о нем лицо ее величества перекашивалось, как будто она вот-вот зарыдает. Или кого-нибудь убьет.       Увы-увы, Роберт, в скором времени наша государыня повелела выпустить семейство Ленноксов из Тауэра, приказав им выехать в свое поместье в Шине, а чуть позднее им было даже разрешено возвратиться в Лондон, более того, являться ко двору! Правда, перед Ленноксами было поставлено условие: они не должны были вести переписку о планах женитьбы лорда Дарнли на Марии Стюарт ни с шотландскими лордами, ни с кем бы то ни было. Конечно, они тут же дали такое обещание, но, разумеется, и не думали его выполнять. Людская неблагодарность, Роберт, людская неблагодарность!       И опять во многом виноват этот юный змееныш, который все еще ползал по Парижу. Спустя год после отъезда Генри он таки выхлопотал у королевы Шотландской согласие на возвращение всех владений Ленноксов, конфискованных после идиотского похода старого графа на Думбартон.       Роберт, ты же понимаешь, змееныш делал это с дальним прицелом. Ему нужно было во что бы то ни стало прорвать плотину, мешавшую его семейству возвратиться в Шотландию, и он это сделал. Этот 17-летний юнец сумел тогда нанести поражение мне, Секретарю Ее величества, королевы Англии! И я до сих пор помню об этом, Роберт, я хорошо об этом помню. Чтобы припомнить ему все теперь, когда он, надеюсь, оказался в моих руках.                                                             ***       Я продолжал жить во Франции в свое удовольствие, святой отец. Благо рента, которую мне пожаловала королева-мать, позволяла не думать о хлебе насущном. Со мною был Антуан, хотя наши отношения были уже не столь теплыми. Но при французском дворе так много красавцев! К тому же, страстный д’Алава не давал мне скучать. Каюсь, святой отец! А кроме того, рядом была королева Шотландская…       О, нет, святой отец, нет! Тогда между мной и королевой ничего не было, клянусь! Но в темных глазах юной королевы я читал уже не только равнодушие… И она часто заговаривала со мной о Шотландии, ибо чем дальше, тем яснее понимала: ей неизбежно придется возвратиться в это королевство. Всесильная Екатерина не желала видеть ее во Франции. И это угнетало несчастную Марию. Еще бы, покинуть утонченный французский двор и отправиться в дикую страну, где грубые мужланы едят сырое мясо и разгуливают в овечьих шкурах!       По правде говоря, я и сам не хотел ехать в Шотландию и уже подумывал о том, не остаться ли мне во Франции навсегда?                                                             ***       Мне было известно, Роберт, что Чарльз Стюарт не очень-то рвался в Шотландию. Это и понятно, веселый Париж куда приятнее мрачного Эдинбурга. Тем более для такого порочного и развратного негодяя, в которого стремительно превратился этот юнец.       Но он целиком зависел от подачек королевы-матери и иезуитов, а они требовали от него поскорее добиться отъезда Марии Стюарт в Шотландию. И уехать вместе с ней. Шотландия, это несчастное королевство только-только начало исцеляться от папистской чумы, и они хотели снова принести туда эту смертоносную заразу!                                                             ***       Да, святой отец, Париж в тысячу раз лучше Эдинбурга, уж поверьте! Но королева… Я понял, что не могу, не имею права покинуть ее в трудную минуту.       Екатерина Медичи не любила нашу королеву, а король Карл Девятый, этот взбалмошный, истеричный пьянчужка, просто на дух ее не переносил… за то, что она его терпеть не могла. Мечты выйти замуж за испанского наследника дона Карлоса так и остались мечтами, и у нашей несчастной королевы выбор был невелик: либо стать затворницей в каком-нибудь французском захолустном замке, либо все-таки остаться королевой и сделать так, чтобы тусклая шотландская корона на ее челе засверкала, ослепив всех государей Европы!       Итак, она приняла решение возвратиться, и я не мог не сопровождать ее, ибо это был мой долг, долг ее подданного! И никакие фальшивые слезы Антуана, якобы не желавшего со мной расставаться, ни изощренные забавы с д’Алавой не могли заставить меня отказаться от принятого решения. Я был достоин большего, чем получать ренту от Екатерины Медичи!                                                             ***       Разумеется, Роберт, это Антуан де Лузиньяк с подачи старой флорентийки всячески подстрекал юнца к отъезду. Он внушал Чарльзу Стюарту, что тот должен ехать в Шотландию, ибо там его ждет королевская корона, которой рано или поздно он должен завладеть.                                                             ***       …Корабль качало на свинцовых волнах Ла-Манша, в ушах свистел обжигающий лицо ледяной ветер. Королева смотрела на удаляющийся берег прекрасной Франции и плакала. А мне было тревожно, хоть я старался и не подавать виду, и мне казалось, что серые призраки снова окружают меня и затягивают в свой монотонный хоровод. Впереди меня ждала Шотландия, которую я прежде никогда не видел, но которая манила меня, ибо я знал, что именно там, в этой скалистой и дикой стране будут решаться судьбы многих королей и королевств. И потому я должен быть там.       А на груди у меня спрятался маленький игрушечный ослик.