Танец призраков

      Увы, Роберт, это был поистине черный день для Шотландии, когда на ее берегах высадилась развратная, жаждущая власти папистка, а в ее порочной и наглой свите – проклятый юнец, полный честолюбивых, черных замыслов. Ах, недаром наша государыня Елизавета так и не позволила королеве Шотландской проехать через наше королевство, и той пришлось плыть из Кале до самого Эдинбурга! Государыня наша хорошо понимала: пока Мария Стюарт будет восседать на троне в Эдинбурге, ни Шотландия, ни Англия не будут знать мира. И государыня наша оказалась права, тысячу раз права!       Помни, Роберт, всегда помни, что с тех пор как наш славный король Генрих Восьмой вырвал Англию из когтей римского антихриста, католики ни на день, ни на миг не прекращают строить против нас козни! Они страшатся нашего великого королевства, страшатся нашего могучего флота, нашей доблестной армии. А главное, они страшатся огня веры, которым полны наши сердца, ибо в их собственных сердцах нет ничего кроме холода и пустоты! Испания с ее армадой, Франция с ее надменной и алчной знатью, Австрия со своей имперской мощью, наконец, папа римский со всеми кардиналами, епископами, тайными орденами, фанатиками всех мастей – все объединились, чтобы уничтожить нас, чтобы в Вестминстерском аббатстве снова служилась католическая месса! Но этому не бывать, Роберт, не бывать, пока жива наша государыня Елизавета и пока жив я!                                                             ***              Согласен с вами, святой отец, совершенно с вами согласен: эти еретики – настоящие лицемеры. Вечно они обвиняют нас, католиков, в разврате, роскошествах, излишествах…       Но когда я познакомился в Шотландии с лордами-протестантами, этими неотесанными мужланами, то сразу понял, что мы просто агнцы по сравнению с ними! Они полны алчности, зависти и ненависти к тем, кто имеет счастье быть богаче и умнее их! Они желают лишь обжираться, напиваться, блудить, да вести друг с другом бесконечные войны. Я видел, святой отец, какие завистливые взгляды эти озлобленные еретики бросали на меня, потому что я не был похож на них, пропахших пивом, луком и потом… О да, это грех гордыни, я каюсь. Но пусть оправданием мне послужит то, что я искренен в своей гордыне.       О, святой отец, ведь в ту пору, мне было всего-то 17 лет. А я, едва прибыв в Эдинбург, сразу почувствовал эту глухую враждебность. Я видел, как бесит их мое превосходство над ними во всем: в уме, в речах, в манерах, наконец, в одежде.       Моим единственным другом по-прежнему был только крошечный игрушечный ослик. Только ему я признавался, как хочется мне бежать с этой дикой родины моих предков на первом же корабле. Но… пути назад не было. Впереди был ослепительный блеск королевской короны, и путь к ней лежал через эту страну варваров.                                                             ***       В Эдинбурге у меня было еще больше шпионов, чем в Париже, Роберт. Они следили и за паписткой, и за проклятым змеенышем с той самой минуты, как их корабль бросил якорь у берегов Шотландии.       Так вот, мои шпионы сообщали, что Чарльз Стюарт сразу после прибытия в Эдинбург впал в хандру. Еще бы! Этот изнеженный юнец привык к роскоши Лондона и Парижа, а тут он оказался в суровом краю, среди жестоких людей и диких нравов. Да все эти вертопрахи, которых привезла с собой Мария Стюарт, были просто белыми воронами, над которыми все насмехались и которых ненавидели.       Змееныш поначалу пал духом и даже сильно запил. Хотя ему было всего-то 17 лет…                                                             ***       Ах, святой отец, если бы не виски - единственный стоящий напиток, изобретенный этими мужланами, то в Шотландии можно было бы запросто умереть от холода и ветра! Право, и здесь, в этом каменном мешке мне очень не хватает виски. Я с удовольствием пропустил бы стаканчик, даже сейчас, на исповеди. Каюсь.       Но продолжу. Меня угнетало то, что в Шотландии совсем нет изысканных дворцов, к которым я привык во Франции. Только замки - мрачные, неприступные, под сводами которых никогда не смолкает звон и лязг оружия, и гогот вечно пьяных, немытых мужланов.       К счастью, Холируд, королевский дворец, был приятным исключением. Нет, с виду он тоже был более чем мрачен, но все же внутри благодаря стараниям ее величества в его обстановке появилось нечто, напоминавшее мне великолепные залы и покои Лувра.       Ах, святой отец, нашей королеве тоже приходилось очень тяжко. Она ведь выросла во Франции, среди утонченных нравов, а теперь вокруг нее кишмя кишели грубые горцы-головорезы! Но ее величество оказалась куда мужественнее нас, мужчин. Мы постоянно жаловались на судьбу, мы приходили в ужас от Шотландии, вздыхали о Франции. Но с ее уст ни разу не слетела жалоба. Лишь грустный взгляд порой говорил о том, что творится у нее на душе.       Она не унывала. Она старалась приблизить к себе всех, на ком лежал отблеск сияния ее прежней жизни, когда она была королевой Франции. Конечно, все это не могло заменить блеск и изысканность французского двора. К тому же, среди тех, кто приехал с ее величеством из Франции, оказалось много болванов, которые понемногу перенимали грубые манеры этих презренных еретиков… Но все же были среди них и люди, заслуживающие внимания.       Да-да, святой отец, я имею в виду Давида Риччо, секретаря королевы. Конечно, этот лютнист-итальянец был низкого происхождения… Но он был весьма умен. К тому же, у него был тонкий вкус, прекрасные манеры. И он умел ценить мужскую красоту. Да, святой отец, Риччо стал моим близким другом. Говорю об этом откровенно. Чем-то он напоминал мне маркиза д’Алаву: тонкие черты лица, бледная, почти матовая кожа, черные глаза и черные как смоль кудри.       Со мной он был нежен и страстен. Он был полон желания, а главное, открыт ко всему. И я не без гордости открывал ему изощренные наслаждения, которым научил меня д’Алава. Ах, Риччо был прилежным учеником! Хотя он был и старше меня лет на семь. Мы постоянно менялись с ним ролями, пробовали всё новое и новое… Да, святой отец, всё это было. Каюсь, но такова жизнь.                                                             ***       Ну, разумеется, Роберт, змееныш сразу стакнулся с проклятым Риччо, сделал этого итальянца своим любовником. И эта парочка стала для нас очень опасной. Ведь змееныш имел тесные сношения с иезуитами, и я всегда подозревал, что он тайно состоит в этом ордене лжецов, клятвопреступников и убийц. А Риччо был личным агентом самого папы римского! Да-да, Роберт! Сначала шпионом папы Пия Четвертого, а затем, после его смерти – шпионом Пия Пятого. Этому Риччо, конечно, было безразлично, какому папе служить, лишь бы ему платили деньги…       Именно Стюарт и Риччо были главными подстрекателями, толкавшими королеву к войне с ее собственными подданными, отвергнувшими папизм!       Это очень меня беспокоило. К тому же, положение осложнялось. Здесь, в Лондоне, леди Леннокс донимала нашу государыню просьбами отпустить ее супруга в Шотландию. Я ведь говорил тебе, Роберт, что Чарльз Стюарт своими интригами добился возвращения Ленноксам всех их владений в Шотландии. И старый граф, разумеется, тут же возжелал посетить эти владения, в которых он не был уже 19 лет. Ох, я советовал государыне не отпускать его, я говорил, что добром это не кончится, но она лишь посмеивалась надо мной:       - Лорда Дарнли – вот кого нельзя отпускать в Шотландию, - беззаботно помахивая веером, отвечала она, - а этот старый глупец пусть едет. Он не опасен.       Увы, Роберт, мне нечего было возразить государыне, но меня терзали недобрые предчувствия.                                                             ***       Меня терзали недобрые предчувствия, святой отец. Мне было неуютно в Эдинбурге, в этом городе, похожем на огромную груду пепла и золы, которую ветер гоняет по зеленым холмам над свинцовым морем, под низким и тяжелым небом. Призраки были здесь повсюду: скользили по улицам, заглядывали в окна, проникали в полумрак дворцовых покоев, притворялись людьми…       Повсюду я натыкался на враждебные взгляды, повсюду - на улицах и в дворцовых покоях - я ожидал, что в спину мне вонзится кинжал! Страх пожирал меня. И я все чаще прикасался к своему спрятанному на груди маленькому игрушечному ослику. Он был единственным моим другом в этом темном городе. Потому что я не доверял даже Риччо. Ведь он вёл свою игру. Как, впрочем, и я.       Ах, святой отец, изнемогая от одиночества и тревоги, я даже стал мечтать, чтобы мой отец поскорее приехал в Эдинбург. Мне казалось, что прошлое останется в прошлом, и теперь мы сможем, наконец, стать теми, кем и должны были всегда быть: отцом и сыном.       Увы. Встреча оказалась короче, чем я ожидал.       Я не видел отца почти три года и попытался обнять его, но он холодно отстранился.       - Это правда? - произнес он, глядя мне прямо в глаза. - Это правда, сударь, что вы злоумышляли против своего брата? Это правда, что вы подсылали к нему убийц? Это правда, что вы сами хотите занять шотландский трон?       Я смотрел отцу прямо в глаза: голубые, чуть выцветшие, полные невероятного самомнения и непроходимой глупости. Такими же (только чуть более яркими) были глаза моего брата.       И я расхохотался. Расхохотался и повернулся на каблуках спиной к отцу.       - Сударь! – возмущенно донеслось мне вслед. – Как вы смеете!       - Старый глупец, - бросил я через плечо и вышел прочь.                                                       ***       Да, Роберт, едва встретившись, они окончательно разругались: отец и сын. Нет, я-то не печалился по этому поводу, ибо для нас было бы в сто раз хуже, если бы они принялись действовать заодно…       Впрочем, старый граф Леннокс недолго оставался в Эдинбурге. Он предпочел уехать в Глазго, обустраивать возвращенный ему замок. Нравы, которые царили в королевском дворце, были ему совсем не по нраву, прости мне эту тавтологию.       Да, сын мой, Холируд, дворец шотландских королей, с водворением там Марии Стюарт превратился в настоящее гнездо порока, в сущий бордель! Преподобный Джон Нокс хорошо сказал об этом… Что же он об этом сказал? Ах, память моя ослабела, я забываю многое из того, что надо бы помнить… Подбрось поленьев в огонь, Роберт, холод пробирает меня до костей.       Впрочем, нравы Холируда меня тоже не особенно волновали. Хуже было другое. Неуемная леди Леннокс осаждала нашу добрую королеву просьбами отпустить ее старшего сына в Шотландию. Поначалу государыня и слышать об этом не желала! Но леди Леннокс была упорна. Она не вылезала из покоев ее величества, она твердила, что старый граф Леннокс не сможет обойтись в Глазго без помощи Генри. Предлог, Роберт, уж я-то ясно видел, что это только предлог, а на самом деле речь идет о том, чтобы Генри женился на королеве Шотландской!       Я умолял ее величество не отпускать молодого Дарнли, но государыня, обычно такая мудрая и проницательная, вдруг вообразила, что Мария Стюарт уступила ее настойчивым советам и решила жениться на графе Лейстере. О, это был обман, и, что еще хуже, Роберт, самообман! Ведь было понятно, что граф Лейстер с его репутацией убийцы собственной жены никогда не станет супругом коронованной особы! Но ее величество почему-то была уверена, что вопрос о свадьбе уже решен, и потому отпустила Генри в Шотландию. К тому же она полагала, что Ленноксы не осмелятся ее ослушаться, потому что тогда под угрозой окажутся все их владения в Англии! Но я-то знал эту семейку, я-то понимал, что их эта угроза только подстегнет!       В отчаянии я бросился тогда к леди Леннокс.       - Подумайте! – сказал я ей. – Подумайте, куда вы отправляете своего сына! Вы хотите, чтобы пули, от которых он ускользнул в Париже, настигли его в Эдинбурге?       В глазах этой женщины я прочел страх. О да, Роберт, я ясно видел, что она боится, очень боится за сына! Но, как будто пересилив себя, она произнесла:       - В Шотландии мой сын будет под надежной защитой: у моего супруга, графа Леннокса сильные, хорошо вооруженные отряды.       - Несчастная! – воскликнул я. – Вы думаете, эти отряды могут защитить от яда в бокале, удара кинжалом или удавки во дворцовых покоях?       - Этот удар может настичь его и здесь, в Лондоне, - отвечала она с горькой усмешкой. – Но я надеюсь на милосердие Божье.       Ах, сын мой, я видел, что мои уговоры бесполезны. Эта женщина мечтала о блестящем будущем для своего сына и не желала меня слушать. О, если бы меня тогда послушались, лорд Дарнли был бы сейчас жив!                                                       ***       Генри смотрел на меня: красивый, выхоленный, самодовольный. Дело, святой отец, происходило в Уэмиссе, где в ту пору находился королевский двор, и ее величество только что дала аудиенцию моему братцу. В душе моей было черным-черно. Мои многолетние усилия пошли прахом: я сразу понял, что моя несчастная государыня все-таки влюбилась в этого глупца.       Он прибыл из Лондона, чтобы надеть шотландскую корону на свою красивую и пустую голову! А я… Я снова должен был отойти в тень. Неужели, святой отец, я заслуживал этой участи??       Помню, мы с Генри вышли из королевских покоев на свежий воздух и поднялись на стену замка. Дул пронизывающий февральский ветер. Серые, покрытые снегом холмы наводили уныние. Но здесь было лучше, чем в замке, где пировала свора пьяных лордов.       - Брат, - проговорил Генри, - ты ведь знаешь, о чем я хочу спросить тебя?       Конечно, я знал.       - Генри, - отвечал я устало, - неужели ты до сих пор веришь, что это я пытался тебя убить?       - Посмотри мне в глаза, - напыщенно произнес он.       Я повиновался. Но даже если бы я был трижды виновен во всех этих покушениях, несчастный самодовольный павлин все равно ничего не смог бы прочесть в моем взгляде: глаза его были слишком синими и слишком глупыми.       - Хорошо, - произнес он, хлопая длинными, пушистыми ресницами. – Мне этого достаточно. Я вижу, брат, что ты и впрямь невиновен.       Ах, святой отец, я испытал невероятное искушение сбросить его со стены в глубокий, безводный ров!       - Брат, - продолжал Генри, все больше становясь похожим на раздувшуюся лягушку, - ты видел, как смотрела на меня ее величество?       Я молчал.       - Надеюсь, ты понимаешь, что вопрос о моей свадьбе почти решен?       - Если, сударь, вы будете говорить о подобных вещах так громко, как сейчас, этот вопрос и впрямь будет решен, но не так, как вы рассчитываете, - холодно отвечал я.       Генри рассмеялся и покровительственно похлопал меня по плечу.       - Ах, братец, как же ты несчастен! - изрек он. – Будь более дружелюбным, люби жизнь, и ты увидишь, что она состоит не только из ударов в спину!       И этот глупец хотел стать королем Шотландии!       - Сударь, - проговорил я, по-прежнему держась холодно и отстраненно, - Шотландия – страна предателей. Вы не понимаете, как много у вас здесь врагов.       - Врагов? У меня? – Генри хмыкнул. – Да я только что сюда приехал!       - Вы видели свору этих лордов, от которых несет потом и перегаром? Вы видели отряды их головорезов? Они повсюду! Они ненавидят вас за то, что вы – католик, за то, что вы претендуете на руку королевы, просто за то, что вы есть!       - Какое мне до них дело! Не им решать, кто будет королем Шотландским!       - Возможно. Но им решать, кому не быть королем.       - Что ты имеешь в виду, брат? – синие глаза, без тени мысли, уставились на меня.       - То, что если вы будете неосторожны, как сейчас, никто не поручится, что уже через четверть часа вас не найдут в каком-нибудь темном коридоре замка с кинжалом в спине или удавкой на шее!       Генри хлопал длинными ресницами, но в глазах его появился страх.       - Они не посмеют, - проговорил он, наконец. – В моих жилах течет королевская кровь. К тому же, я подданный английской королевы, а они испугаются ее мести.       - Этим людям не впервой убивать собственных королей, а уж подданных английской королевы и подавно.       - Наш отец защитит меня!       - Наш отец – старый болван, он не защитит даже себя.       - Сударь! Я требую, чтобы вы уважительно отзывались о нашем отце!       Я лишь расхохотался.       И тут что-то заставило меня обернуться. Позади, шагах в двадцати от нас я увидел королеву. Но ее темные глаза смотрели вовсе не на меня.                                                             ***       Да, Роберт, произошло худшее из всего, что могло произойти: королева Мария, эта взбалмошная сумасбродка, вдруг влюбилась в молодого красавца, воспылала к нему погибельной страстью, и в этом не было никаких сомнений! Она не отпускала его ни на шаг: если королева ехала на охоту, то рядом с ней скакал разодетый в пух и прах лорд Дарнли, если королева сидела за карточным столом, то, разумеется, Дарнли находился по правую руку от нее, если королева играла на клавесине, то ее избранник подыгрывал ей на лютне.       А позади неизменно маячили две черных тени: Чарльз Стюарт и Давид Риччо.                                                             ***       - Вы думаете, я намерен всю жизнь стоять за чьей-то спиной, Дэвид?       - Нет, милорд, вы заслуживаете большего, - Риччо смотрел на меня с загадочной улыбкой, его рука покоилась в моей руке, гибкое стройное тело дышало горячей негой.       Он провел языком по губам, явно приглашая меня продолжить игру. Но я отвернулся и стал смотреть в окно, на тучи, наползавшие на Эдинбург с моря.       - И вы полагаете, Дэвид, я допущу, чтобы мой брат стал королем Шотландии? – эти слова вырвались у меня сами собой. Слишком долго эта мысль бродила в моей голове.       - Я думаю, милорд, вам очень этого не хочется, - нежно прошептал мой демон-искуситель.       При этих словах итальянца я вздрогнул и внимательно посмотрел на него. На его смуглом лице по-прежнему была маска льстивой улыбки.       - И что же? – спросил я, чувствуя нерешительность.       Я не доверял Риччо. Совсем не доверял. Но мне хотелось узнать, чего именно он добивается, плетя свои интриги при шотландском дворе.       - Сегодня недалеко от Эдинбурга в тайной гавани бросил якорь корабль, - итальянец говорил тихо и вкрадчиво. – На этом корабле прибыл гонец его святейшества, который доставил послание понтифика королеве.       - Что в этом послании? – я предчувствовал ответ, и предчувствия меня не обманули.       - Согласие папы Римского на брак его величества королевы Шотландской и вашего брата.       В моей груди поднималась черная, тяжелая злоба, в глазах потемнело.       - Этому не бывать, - хрипло проговорил я.       - Вы добрый католик, милорд, вы не можете идти против воли святейшего отца! - с невинным и простодушным видом воскликнул Риччо.       - Я пойду против чьей угодно воли!       Каюсь, святой отец, именно эти слова я и произнес.       - Милорд, - и тут в обычно мягком голосе Риччо зазвенел металл. – Если вы решитесь предпринять что-то против своего брата, вы погубите себя!       Я посмотрел на него. Да, он красив. Но кто он такой? Простолюдин-чужеземец. Да как он смеет мне указывать!       - Примите это, милорд. Примите, - Риччо говорил вкрадчиво и настойчиво. - Этого хочу не я, этого хочет королева.       - Королева? – меня как будто пронзила молния. – Королева? И она выбрала вас, - в слово вас я вложил все презрение, которое испытывал к этому выскочке, - она выбрала вас, чтобы передать мне это?       - Она выбрала меня, - тут Риччо нагло улыбнулся, - она выбрала меня, чтобы я сказал вам: милорд, ваше величество вас ожидает через час в своем кабинете. Пора одеваться, милорд.       Да, Риччо был моим любовником. Но не более того! Какое право он имеет указывать мне, лорду Стюарту, в чьих жилах течет кровь английских и шотландских королей? Я испытывал искушение выгнать Риччо из своей постели, да и из спальни тоже. Но я знал, что это будет ошибкой. С этим итальянцем нельзя ссориться. Во всяком случае, пока.       И я вызвал лакеев, чтобы они меня одели. А заодно и Риччо. Наша с ним связь не была секретом для слуг. И, я уверен, не только для них.       Раз королева пожелала вызвать меня к себе, то я должен был выглядеть отменно. Поэтому я придирчиво выбирал наряд, остановившись на светло-зеленом шелковом кюлоте с золотистой вышивкой. Мой парфюмер наложил мне на щеки румяна, чуть-чуть подкрасил губы, смазал руки миндальным маслом и опрыскал флорентийскими духами. Из драгоценностей я выбрал два перстня: с изумрудом и рубином.       - Вы неотразимы, милорд, - льстиво сказал мне Риччо, внимательно наблюдавший за моим туалетом.       Я не склонен был доверять этому итальянскому пройдохе, но, признаться, мне были приятны его слова. Тем более, что я нравился сам себе. Из зеркала на меня смотрел красивый молодой человек со светлыми волосами, довольно хрупкий, но изящный. Изысканно одетый. Вот только взгляд мой пугал меня самого. Слишком жесткий, стальной. Злой. И как я не пытался смягчить его улыбкой, ничего не получалось.       Я последовал за итальянцем по темному потайному коридору, который соединял крыло Холируда, где находились мои комнаты, с покоями королевы. Риччо отворил маленькую дверь, и мы оказались в хорошо знакомом мне королевском кабинете. Я обернулся, но итальянец как сквозь землю провалился. Темная портьера раздвинулась, и я увидел королеву.                                                             ***       А знаешь ли ты, Роберт, что вскоре после того, как Генри Дарнли оказался в Эдинбурге, в Лондоне объявился де Лузиньяк? Ну да, тот самый парижский любовник Чарльза Стюарта, собственной персоной! Так вот, он явилась ни много ни мало как посредник между мной и этим змеенышем! Оказывается, Чарльз Стюарт через него имел наглость предложить мне следующий план: похитить своего старшего брата и доставить его в какую-нибудь английскую крепость, где тот содержался бы под арестом. Да уж, пожалуй, желание не допустить свадьбы Марии Стюарт и Генри Дарнли было единственным, что было общего у меня с этим негодяем…       Змееныш все рассчитал. Он вступил в переписку с Екатериной Медичи, а та отправила в Лондон этого Лузиньяка… Надо сказать, старая флорентийка умела подбирать пажей. Лузиньяк был хорош, очень хорош собой… Но на меня его содомские чары не действовали, сын мой! И я отверг план Чарльза Стюарта.       Чарльз Стюарт и Екатерина Медичи – слуги дьявола, Роберт, а с дьяволом и с его слугами нельзя заключать сделки!                                                             ***       - Ваше величество, - говорил я, прижимая руку к груди, чтобы унять лихорадочно бившееся сердце, - ваше величество, как вы можете говорить, что я злоумышляю против своего брата! Известно ли вам, что на днях ко мне явился посланец Сесила? Знаете, что он предложил? Похитить моего брата и передать его англичанам, чтобы они заперли его в какой-нибудь крепости. Я отверг этот гнусный план! Сесил – слуга дьявола, а со слугами дьявола нельзя заключать сделку!       - Вы поступили так, как должны были поступить, милорд. Увы, многие на вашем месте поступили бы иначе, - королева сделала шаг ко мне, и я едва не задохнулся: само ее присутствие опьяняло, сводило меня с ума!       - Но все же я не хочу, чтобы мой брат стал вашим мужем, - прошептал я чуть слышно.       Нежное и печальное лицо королевы стало строгим.       - Мы многим должны жертвовать в жизни, - этот голос наполнял мою душу, он звучал словно музыка небес, - принесите же и вы вашу жертву, милорд…       - Ваше величество…       - И вы будете вознаграждены…       О, святой отец, она была колдуньей! Почему, почему, когда я был вдали от нее, я мог размышлять о власти, о славе, но рядом с ней все сокровища мира теряли для меня всякое значение? Почему я в тот момент думал лишь об одной единственно возможной награде?       Это было наваждение, святой отец, это было самое настоящее наваждение, болезненное, томительное и сладкое!       И сквозь этот упоительный туман, в котором темными огнями меня звали к себе ее глаза, я слышал:       - Скоро я выйду замуж за вашего брата, и вместе мы начнем битву за английский трон. Наступит день, когда я стану повелительницей двух королевств. Вам я отдам Шотландию.                                                             ***       Конечно, Роберт, все они – и Мария Стюарт, и Генри Дарнли и, наконец, этот пройдоха-итальянец Риччо – все они боялись Чарльза Стюарта. Ни для кого не было секретом, что он сам мечтает и о шотландской, и об английской короне. А после событий в Париже - я имею в виду покушения на Генри – было ясно, что он не остановится ни перед чем.       Не знаю, как и что они ему пообещали, как им удалось его переубедить, но змееныш как будто перестал шипеть и уполз в свою нору, прекратив ставить препоны готовившейся свадьбе…       А между тем наша государыня Елизавета с каждым днем все больше теряла покой и худела. О, женщина! Сама она не хотела выходить замуж, но мысль о том, что замуж выйдет королева Шотландская, лишала ее сна. Однажды она вызвала меня, и, придя, я нашел ее в истерике. Ах, Роберт, нет ничего страшнее женского лица, по которому текут тушь и румяна!       - Они помолвлены! Или даже повенчались! – вот и все, что я смог разобрать сквозь эти рыдания.       Ее величество протянула мне письмо из Шотландии: в нем говорилось, что вскоре после Пасхи в часовне замка Стирлинг якобы состоялась тайная помолвка или даже венчание, и на этом обряде присутствовали Чарльз Стюарт, Риччо и две доверенных фрейлины шотландской королевы.       Я, как мог, утешал ее величество, но на сердце у меня было тяжело. Мне уже мерещились мечи католиков, скачущих из северных графств по дорогам в направлении Лондона мимо охваченных огнем городов и селений, я видел, как сквозь туманы Бискайского залива к нашему острову несутся тяжелые корабли смертоносной испанской армады…       Меня обступали призраки, Роберт, унылые серые призраки…                                                       ***       Призраки, святой отец, тоскливые серые призраки все чаще являлись мне, возникая ниоткуда. В ушах стоял унылый колокольный звон, и все вокруг было полно звона и тумана…       Признаться, в ту пору я все чаще прикладывался к виски. Пошатываясь, я выходил в прекрасные сады Стирлинга, утопавшие в ароматах великолепных цветов, и долго смотрел на изумрудные холмы и синеватые леса, окружающие замок. Мне казалось, что жизнь застыла.       С Генри я старался не встречаться, потому что он стал невыносимо надменным и заносчивым. Влюбленная королева сделала его бароном Арлингтоном, графом Росским и герцогом Олбени.       А когда он неожиданно заболел, подхватив сильную простуду на охоте, то королева ни на шаг не отходила от его постели, ухаживая за ним днем и ночью. Представляете, какую ярость вызывало это у лордов-протестантов, какие распускались сплетни о том, что творится в спальне новоиспеченного барона Арлингтона, графа Росского, герцога Олбени! А уж что несли с амвонов проклятые протестантские попы, речи которых похожи на вопли бьющихся в истерике баб! Особенно этот Нокс из кафедрального собора в Эдинбурге – этот нёс такое… Мне передавали его речи, но я не стану их повторять, дабы не оскорблять ваш слух, святой отец.       Разумеется, Генри быстро выздоровел, всего через неделю. Глупец! Если бы за мной ухаживала королева, я охотно проболел бы не меньше месяца! Когда же Генри вышел, наконец, из спальни, то его заносчивость и надменность перешли все границы. Мне он едва кивнул и сквозь зубы назвал меня пьяницей (это в присутствии королевы!), остальных шотландских лордов он едва замечал, а они бросали на него косые, полные ненависти взгляды.       Отойдя в сторону, я услышал, как один из лордов сказал другому: - Если этот молокосос так обращается с нами сейчас, то что же будет, когда он станет королем?                                                             ***       Ах, Роберт, мы, в Лондоне, ясно видели, что над Эдинбургом собирается гроза. Юный Генри Дарнли совершенно потерял голову от свалившихся на него почестей, а еще больше его опьянял запах близкой власти. Он уже ни в грош не ставил лордов, этих кровожадных волков, и было ясно, что они только и ждут момента, чтобы перегрызть ему горло. А рядом с ним затаился ядовитый змееныш – Чарльз Стюарт.       Но что мы могли поделать? Ее величество была вне себя от ярости, она вновь приказала отправить леди Леннокс в Тауэр, но та, по-моему, нисколько этому не огорчилась, давно уже привыкнув считать Тауэр своим домом. Старая интриганка была одержима одной мыслью: чтобы поскорее состоялась свадьба Генри Дарнли и Марии Стюарт, чтобы голову ее сына, наконец, украсила вожделенная шотландская корона.                                                             ***       И вот, святой отец, наступил день свадьбы моего брата и королевы Шотландской. Мне больно вспоминать об этом, до сих пор больно… Все было очень торжественно и очень пышно – настолько, насколько это возможно в такой дикой стране. Венчание проходило в часовне Холируда. Королева была одета просто, но достаточно было бросить на нее один взгляд, чтобы понять: это настоящая королева, молодая и прекрасная! А ее жених… О, этот был разодет в пух и прах, сверкал драгоценностями, глупо хлопал длинными ресницами… Он очень напоминал попугая.       Мой отец также присутствовал в часовне. Он стоял в двух шагах от меня, но мы с ним едва поздоровались и не перемолвились ни словом - даже в этот великий день, когда один из членов нашей семьи становился королем Шотландским! Но мне это было безразлично, святой отец. Каюсь. Это был не мой день и не моя свадьба.       Это не меня приветствовали восторженные толпы подданных, съехавшихся в Эдинбург, не для меня улицы столицы были украшены гирляндами и цветами. Мне предназначался лишь дувший с моря сырой и холодный ветер… Впрочем, в Эдинбурге всегда ветрено.       О да, я слышал льстивые речи: еще бы, отныне я был братом короля. Это приятно щекотало самолюбие, а кто свободен от этого греха, святой отец? Но за лестью я слышал змеиное шипение, за дурманом фимиама чувствовал могильную сырость, за бархатными завесами различал стальные клинки кинжалов. Я, но не Генри! Достаточно было взглянуть на этого разодетого болвана, чтобы понять, как он упоен собой и чувствует себя уже даже не королем Шотландским, но повелителем всего мира!       А королева… Бедная королева! Она была совершенно очарована своим новоиспеченным супругом, он для нее был даже не человеком, а полубогом. О, святой отец, тогда, в день этой злополучной свадьбы, я заглянул в ее темные глаза и увидел в них счастье, подлинное счастье! Ну почему, скажите, почему это счастье она нашла в моем брате, а не во мне??       …Когда свадебное пиршество было в разгаре, я незаметно выскользнул из-за стола. До меня никому не было дела. Я сел на коня и поскакал прочь от дворца. Поднявшись на высокий холм, я остановился. Позади меня, закутанный в лиловые сумерки, лежал Эдинбург. Он был похож на огромного черного зверя, его желтые глаза неотступно следили за мной, а клыки готовы были вонзиться в мое горло. Впереди были тяжелые свинцовые волны залива.       Пронизывающий ветер был полон запаха мятежа.