Танец призраков

      Конечно, Роберт, мы были готовы к тому, что молодой Дарнли станет королем Шотландским, и все же известие о свадьбе стало для нас ударом.       Помню, как я докладывал об этом ее величеству… Ох, Роберт, лучше и не вспоминать.       Такого приступа гнева, такой ярости… А, впрочем, ее величество и до того пребывала в ярости. Как будто это не она отпустила Генри в Шотландию, а я ее от этого не отговаривал. Ее величество осыпала меня такими проклятьями, что я совсем не исключал скорого своего водворения в Тауэр, где меня ожидало бы общество милейшей леди Леннокс. Нет, не за эту проклятую свадьбу, в которой я никак не был виноват, а за то, что стал невольным свидетелем слабости, которую изволила проявить ее величество.                                                             ***       Конечно, святой отец, Елизавета пришла в неистовство, когда узнала о свадьбе Генри с королевой Марией. Она немедленно приказала конфисковать все наши владения в Англии. А ведь они приносили нашей семье неплохой доход!       Маленьким утешением было то, что в припадке ярости королева-еретичка хорошенько отдубасила Сесила. Говорят, она выхватила жезл у камергера и принялась лупить Сесила, едва не забив его до смерти! Так и надо этому старому мерзавцу.                                                             ***       Все обошлось, Роберт, все обошлось. Ах, сын мой, государыня наша умеет прощать, и это одно из величайших ее достоинств, сын мой. Всегда помни об этом.       Между тем медлить было нельзя. И каждый день я отправлял письма нашим союзникам в Шотландию. Но наши враги тоже не дремали. Едва весть об эдинбургской свадьбе пересекла границы Англии, как зашевелились паписты: мне докладывали о подозрительных гонцах, которых посылали в Париж, Брюссель и Мадрид Нортумберленд и Уэстморленд, о письмах которые получали они из Эдинбурга от Чарльза Стюарта. С севера на нас наползала гроза, тучи над Англией сгущались все сильнее.                                                             ***        С юга, от английских границ на нас надвигалась гроза, святой отец, тучи сгущались все сильнее. Я получал сведения о подозрительных гонцах, доставлявших какие-то послания из Англии лордам-еретикам, многие из которых даже не явились на свадьбу королевы!       Восторги черни по поводу свадьбы быстро закончились. Мой братец своей надменностью и заносчивостью стал вызывать всеобщее раздражение. Масла в огонь добавляло то, что он католик, а Эдинбург – город еретиков!       Я и Риччо советовали ему не посещать открыто мессы, ибо это могло вызвать еще большую ярость черни. Нас он не желал слушать, но королева, гораздо лучше чувствовавшая опасность, сумела его убедить.       Более того, святой отец, Генри побывал в соборе святого Джиллса – цитадели вождя еретиков, проклятого Нокса. Каюсь, святой отец, каюсь, именно я внушил ему эту идею.       Конечно, это ужасно, но мне казалось, что такое посещение поможет сохранить мир в королевстве, а затем – и возродить истинную веру, растоптанную еретиками!       Разумеется, поглазеть на такое зрелище – король-католик в соборе еретиков! – сбежался весь Эдинбург. Но наши надежды были напрасны. На безумного Нокса приход короля если и произвел впечатление, то противоположное тому, на которое мы рассчитывали. В присутствии молодого короля и тысяч зевак он произнес наглую проповедь, предрекая беды государству, оказавшемуся в руках «юнцов и баб». Да-да, святой отец, этот негодяй так и сказал – «юнцов и баб»! И за это его следовало четвертовать, хотя, должен признаться, в глубине души я был согласен с этим утверждением.       А Генри пришел в ярость! Бледный и безмолвный, он поднялся с места и покинул собор, а уж, вернувшись в Холируд, дал волю своей ярости! Он переколотил посуду, отдубасил лакеев, а потом обрушился на меня с упреками:       - Это вы посоветовали мне явиться в этот проклятый вертеп, вы говорили, что одно мое появление вызовет всеобщий восторг, вы уверяли, что это примирит меня с проклятыми мужланами, именующими себя лордами! И что же? Меня, короля Шотландии, публично унизил длиннобородый еретик, и в этом виноваты вы, только вы, мой братец!       О, чтобы я хоть еще раз послушал вашего совета!       Я молчал, святой отец. Но не потому что не знал, что ответить, а потому что видел темные глаза стоявшей рядом королевы, и в этой тьме шевелился холод. Она смотрела на меня как на предателя. Но, видит Бог, я ни в чем не был виноват!                                                       ***       Конечно, Роберт, нет ни малейших сомнений, что змееныш неспроста надоумил своего брата посетить собор святого Джиллса. Он-то, в отличие от новоиспеченного короля, не мог не знать, что пламенный Нокс, не боящийся никого и ничего, кроме Господа, скажет прилюдно все, что думает о новом короле. Чарльз Стюарт хотел публичного унижения своего брата, и он этого добился.       Увы, Господь не дал разума молодому королю Шотландскому. Даже унижение, которое он пережил в соборе святого Джиллса, не помогло ему понять, на краю какой пропасти он оказался, ведомый лживыми советчиками и предателями. День ото дня Генри становился все более заносчивым, нетерпимым, капризным, блеск королевской власти ослепил его окончательно, и лишь одна его супруга - королева - ничего не замечала, поскольку сама пребывала в своем любовном ослеплении.       О, слепцы, поводыри слепых! Они вели свое королевство навстречу грозе…                                                       ***       Слепцы, святой отец, эти слепцы – прекрасная королева и мой злополучный брат - в своем опьянении властью и лестью вели всех нас прямо на грозу! И гроза разразилась.       Еретики подняли мятеж.       Я хорошо помню, святой отец, то хмурое утро, когда в Холируд пришла весть о мятеже. Генри вызвал меня в свои покои, забыв обо всех проклятьях, которыми он осыпал меня совсем недавно.       Да, святой отец, этот несчастный был совершенно испуган, растерян, его руки дрожали, ногти, обычно такие ухоженные, были изгрызены, он метался по комнате, растерянно глядя на всех, и было ясно, что он вот-вот зальется слезами, как слабая женщина.       Стоявший рядом встревоженный, но державший себя в руках Риччо просил нашего вздорного повелителя успокоиться, однако все было бесполезно. Королева стояла чуть в стороне – бледная, безмолвная.       Я смотрел в ее темные глаза, а она смотрела на меня – внимательно и задумчиво. Я хотел было обратиться к ней, но мы поняли друг друга и без слов: в эту страшную минуту, когда все мы оказались на краю гибели, только она, королева, могла спасти свое королевство. Только она, а не это жалкое, перепуганное ничтожество, мечущееся по комнате и в истерике брызжущее слюной!       Оставив Генри бесноваться, я, ее величество и верный Риччо отправились в кабинет королевы. Мы сочиняли письма и отправляли гонцов во все концы Шотландии с призывами и приказами подняться на защиту королевы. Прошло всего несколько дней, и нам удалось собрать войско, костяк которого составляли лорды, преданные истинной – католической - вере. У нас появилась надежда.       Генри, который с перепугу ударился было в пьянство, понемногу пришел в себя. Он даже смог дрожащей рукой подписывать письма, адресованные лордам. Но трусость, святой отец, соседствовала в нем с подлостью.       Однажды он сказал мне:       - Почему бы вам, брат, не отправиться к лорду Ратвену, который, как известно, возглавляет армию мятежников, и не попытаться отговорить его войны?       - Потому что я не забыл вашего посещения собора святого Джиллса, брат мой, - отвечал я, глядя прямо в его глупые глаза.       Кровь бросилась ему в лицо, но он промолчал.       А дни неслись, тревожные дни и ночи… Мятеж разгорался все сильнее. В то страшное лето королеву бросили многие. Но я даже не помышлял о бегстве. Я постоянно находился рядом с ней. И мне кажется, что именно тогда ее величество стала понимать, что младший брат зачастую бывает лучше старшего…                                                       ***       О, Роберт, у этого змееныша была поистине дьявольская способность оборачивать себе на пользу даже самые опасные для него обстоятельства! В то лето, когда шотландский трон зашатался, он сделал все, чтобы приблизиться к королеве. После того, как многие сановники бросили ее на произвол судьбы, он по сути стал королевским секретарем по иностранным делам: вёл секретную переписку с папой римским, Екатериной Медичи, Филиппом Вторым и целой сворой их агентов, переполнявших королевства Европы.       Мы перехватили некоторые из его депеш, так что, по счастью, они так и не дошли до адресатов. Так вот, в письмах к Сиаге, своему наставнику-иезуиту, который теперь жил в Мадриде и сумел втереться в доверие к испанскому королю, змееныш прямо призывал направить испанский флот к шотландским берегам, а в письмах к Нортумберленду требовал, чтобы тот поскорее поднял мятеж на севере Англии. Ты скажешь, что все это были глупые бредни самонадеянного мальчишки? Я и сам поначалу так думал. Но одно перехваченное письмо, которое адресовал папский нунций Моретта испанскому послу у нас, в Лондоне, открыло мне глаза на ту бездну, которая едва не разверзлась прямо перед нами! Оказывается, змееныш додумался, где взять деньги на свои черные замыслы.       При содействии итальянского проходимца Риччо он вступил в переписку с флорентийскими банкирами, которые готовы были ссудить немалые суммы, поскольку, как ты знаешь, у них было много поводов для обид на Англию… И папа всячески этому покровительствовал. Еще бы, ведь именно в Шотландии в тот момент решалась и судьба Англии, а именно от Англии зависело, будет ли папизм в Европе повержен окончательно или же у этой гидры снова вырастут ядовитые головы. И папа слал в Эдинбург одну депешу за другой, умоляя Марию Стюарт безжалостно раздавить своих противников! Но ее и не надо было уговаривать.       Подстрекаемая этим мальчишкой, Чарльзом Стюартом, и пройдохой-итальянцем Риччо, она собрала под свои знамена все папистское отребье Шотландии, а вдобавок вызвала из Парижа Босуэла. Да-да, Роберт, того самого Босуэла, которому позже суждено было сыграть такую ужасную роль и в ее судьбе, и в судьбе Генри Дарнли. Я не сомневаюсь, что приезд Босуэла также был делом рук змееныша, но, по правде говоря, Роберт, мне кажется, что если бы сам змееныш знал, к чему может привести этот приезд, он бы, наверное, сделал все, чтобы не допустить появления Босуэла в Шотландии. Он бы подослал к Босуэлу убийц еще в Париже, как он в свое время подослал их к своему брату, он нанял бы пиратов, чтобы те потопили корабль, на котором это чудовище плыло к шотландским берегам...                                                       ***       К приезду Босуэла в Шотландию я был совершенно непричастен, святой отец. Это стало для меня полнейшей неожиданностью! Я знал, что этот человек может нам помочь, но уже тогда у меня были дурные предчувствия. О, если бы тогда я мог предвидеть будущее! Я не остановился бы ни перед чем: подослал бы к нему убийц еще в Париже, нанял бы пиратов, чтобы те потопили корабль, на котором это чудовище плыло к шотландским берегам, своими руками задушил бы того, кто зазвал этого безбожника и головореза в Шотландию…       О, я знаю, такие мысли - грех, святой отец, смертный грех. Но все же это тот случай, когда цель оправдывает средства. И разве все, что случилось позднее, не доказывает мою правоту?       Вы знаете, святой отец, что владения Босуэла раскинулись на юго-востоке Шотландии, ему подчинялись банды головорезов, которые наводили ужас на все приграничье, его страшились даже такие законченные бандиты, как лорды Мортон, Рутвен, Линсдэй. А в Париже он находился в изгнании за многочисленные свои преступления. Говорили, что он пытался похитить королеву. Не знаю, правда ли это, но, учитывая последующие события, думаю, что правда.                                                       ***       Я помню, святой отец, гулкий и тяжелый звук шагов Босуэла в опустевших коридорах Холируда. Он вошел в зал, где находилась королева, а с нею и мы, немногие, кто оставался предан ей в те страшные дни мятежа.       Ах, святой отец, едва я увидел этого человека, как сердце мое сжалось от тревоги и непонятного страха. Видимо, нечто похожее испытали и остальные присутствовавшие, ибо в зале воцарилась гробовая тишина.       Нет, он вовсе не был великаном, в чертах его лица, обрамленного рыжеватыми волосами, не было ничего выдающегося. Но каждый его жест, каждый звук его голоса был полон невероятной силы, мощи, как бы сжатой в самой себе… Эта сила пугала, она должна была однажды взорваться черной, убийственной бурей.       Генри вошел одновременно с Босуэлом через другие двери. На какой-то миг они оказались рядом, стоя прямо перед королевой. Генри был выше ростом, чем Босуэл, но… Представьте себе, святой отец: шотландский король - хрупкий, женственный красавчик с капризно надутыми губами, а рядом с ним – это угрюмое воплощение мощи, какое редко можно встретить при королевских дворах. Я увидел взгляд королевы. Таким взглядом она никогда прежде ни на кого не смотрела.       Сердце мое сжалось, святой отец. Меня охватило предчувствие опасности. Как сквозь туман долетали до меня приветствия, которыми обменивались Босуэл и королева. А рядом стоял Генри и глупо хлопал длинными ресницами.       Босуэл говорил решительно, даже дерзко. Он прямо потребовал себе пост командующего королевской армией. Пост, который в то время занимал наш отец.       - Обещаю вам, ваше величество, - произнес Босуэл, обращаясь к королеве и как будто не замечая стоявшего рядом Генри, - обещаю вам, что мятежники будут разбиты быстро и беспощадно.       Генри позеленел.       - Невозможно! - воскликнул он. – Нельзя в разгар военных действий менять командующего. У многих преданных нам храбрых воинов это вызовет недоумение.       - Недоумение могут вызвать разве что бесконечные поражения и отступления королевских войск, - отчеканил Босуэл.       О, святой отец, как он был прав! Уж у меня-то не было никаких иллюзий по поводу полководческих талантов моего отца еще со времен его печально известного похода на Думбартон.       - Ваше величество, - произнес Босуэл, обращаясь только к королеве, как будто Генри вообще не существовало, - вы хорошо знаете, что если дела пойдут так, как они идут сейчас, мятежники ворвутся в Эдинбург уже через три дня.       Взгляды присутствующих устремились на королеву. Она молчала, лицо ее казалось бесстрастным, и все что-то неуловимо подсказывало мне: она приняла решение.       - Ваше величество, - Босуэл чеканил слова, в них слышался металлический лязг, разносившийся по королевским покоям, - если вы дадите мне командование армией, мятеж будет подавлен.       Он даже не произнес слова: «клянусь», не преклонил колено, но, святой отец, какая сила исходила от него, какой мощью были полны его слова, которые в устах другого звучали бы простым бахвальством!       Все, затаив дыхание, смотрели на королеву. И тут она посмотрела на меня! Спокойно, с интересом. В гробовой тишине прозвучало:       - А как вы считаете, милорд? Кто должен быть во главе армии: ваш отец, граф Леннокс, или же лорд Босуэл?       На долю мгновения я окаменел. И произнес:       - Босуэл.       По залу пробежал шепот изумления. Я не смотрел на Генри, я и без того знал, что он думает в эту минуту обо мне. Взгляд мой был устремлен на королеву. А она улыбнулась легко и просто, как будто речь шла о сущей безделице, и, хлопнув в ладоши, сказала:       - Да будет так! Милорд Босуэл, вы назначаетесь командующим нашими войсками.       - Подлец! – услышал я шипение Генри. Но даже не обернулся.                                                       ***       Если бы не подлость змееныша, Роберт, если бы не его подлость! Все пошло бы куда лучше! Конечно, граф Леннокс – никудышный полководец, это было ясно как день. Но разве не было долгом Чарльза Стюарта защищать интересы своего отца и своей семьи?       Однако этот негодяй предпочел предательство. Он виноват в унижении своего отца, в унижении своего брата и короля! Он стал союзником будущего убийцы своего брата!       Более того, он стал его любовником!                                                       ***       Я возвращался от королевы совершенно один, святой отец. Я выскользнул из зала, как мне казалось, незаметно для остальных. По правде сказать, мне хотелось остаться одному. На душе было слишком тяжело. Да, я знал, что поступил правильно, когда фактически сместил своего отца с поста командующего королевской армией. Я спасал тем самым королеву, я спасал королевство! Но я понимал, что в глазах своей семьи стану предателем. И не только в глазах своей семьи! Мои многочисленные враги всегда будут напоминать об этом! Они будут смешивать мое имя с грязью, в этом не было ни малейших сомнений, святой отец.       Словом, я был подавлен и угнетен. Признаться, мне хотелось хоть немного забыться в объятиях Риччо, но он оставался у королевы. Так что, святой отец, не стану скрывать, за отсутствием Риччо я готов был удовлетвориться общением с бутылкой.       Но когда я уже взялся за ручку двери моих покоев в Холируде, позади раздались тяжелые шаги. Вздрогнув, я обернулся. Ко мне приближался Босуэл. Я снова почти физически ощутил волну сокрушающей мощи, что исходила от этого человека. И невольно затрепетал. Нет, святой отец, не от страха… Мне вдруг захотелось отдаться этой мощи, вобрать в себя ее часть… Я считаю себя сильным духом, пусть тело мое весьма хрупкое, не созданное для сражений и невзгод. Но Босуэл! Он был ураганом, сметающим всё на своем пути. И этот ураган подхватил меня и понёс на своих черных крыльях…       - Я пришел, чтобы поблагодарить вас, милорд, за столь неожиданную поддержку, - сильный, звучный голос Босуэла наполнил пустынный коридор Холируда. – Поверьте, я понимаю, что вам эта поддержка далась нелегко. И тем она ценнее для меня.       Я смотрел в его лицо с резкими, даже грубыми чертами, в лицо, на котором была улыбка человека, не знающего поражений, и понимал, что он уже одержал надо мной победу. Взгляд его зеленоватых глаз завораживал меня. Я почему-то вспомнил, что у Антуана тоже были зеленые глаза. Они были гораздо красивее глаз Босуэла, но эти глаза… В них читалась несокрушимая воля. И непреодолимая жажда обладания. Жажда обладания мною.       Эти глаза приближались ко мне все ближе и ближе. Я трепетал, но не в силах был сдвинуться с места… Босуэл уже стоял ко мне вплотную. Меня обдало жаром его дыхания, его губы властно впились в мои губы, он буквально вдавил меня в стену.       Я позабыл обо всем и очнулся только тогда, когда вновь увидел его глаза и услышал его голос.       - Красивый… Твой брат, конечно, еще красивее, но в тебе есть то, чего нет в нем…       Что Босуэл имел в виду? Ах, не знаю, святой отец. Да я и не задавался этим вопросом. Я просто опьянел, обезумел от его взгляда, от его голоса! Это было настоящее наваждение! Каюсь, святой отец, я ничего не мог с собой поделать! Сумасшедшая страсть напрочь лишила меня рассудка.       Я рывком открыл дверь и увлек Босуэла в свои покои. Помню, он сорвал с меня одежду и сам стремительно разделся, оставшись совершенно обнаженным, с мощным торсом, поросшим рыжеватыми волосками… Он был не так уж высок, но почему-то казался мне настоящим великаном.       Босуэл грубо схватил меня за волосы и заставил встать на четвереньки. О, святой отец, никогда никто не смел со мной так поступать! Я знал толк в самых изощренных и изысканных забавах с умелыми утонченными любовниками, но впервые столкнулся с дикой, первобытной силой, которой ничто нельзя было противопоставить. С силой, перед которой мои умения ровным счетом ничего не значили. Но этой силе нужен был я сам!       Эта сила вторглась в меня – сразу, сильно, резко, чудовищно! Я испытал раздирающую боль, из груди вырвался крик, мне казалось, что я погибаю. Но эта сила, этот ураган и не думал ослабевать! Он проникал в меня, он подчинял меня себе – грубо, жестко, жестоко!       И вдруг меня затрясло, святой отец. Простите, что я живописую всё это, но никогда, никогда прежде не испытывал я такого наслаждения, такого ощущения сопричастности к дикой, смертельно опасной, всесокрушающей силе и мощи! Это было непередаваемое ощущение! И я помню, как меня ослепило, заполнило невероятное наслаждение, словно во мне взорвалась звезда, превратившаяся в мириады звезд.       А надо мной слышалось довольное, утробное рычание насытившегося хищника…       …Я лежал совершенно обессилевший, уткнувшись лицом в подушки, когда услышал над собой его низкий, звучный голос:       - Ты лучше многих баб, что у меня были. Я буду приходить к тебе. Иногда.       Хлопнула дверь. Он ушел.       И мне отчего-то стало тоскливо, святой отец…                                                       ***       Этот мерзавец и не думал тосковать, Роберт! Ему наскучил его прежний любовник Риччо, и он соблазнил Босуэла! Говорят, когда эти двое предавались разврату по ночам, то стены Холируда просто содрогались от их криков и стонов!       Да, сын мой, таков этот Чарльз Стюарт – порочный, циничный, алчный… Выставивший на посмешище своего брата и своего отца!                                                       ***       Да, и мой отец, и мой брат стали всеобщим посмешищем. Но, по правде говоря, святой отец, это не слишком меня огорчало. Скорее наоборот. Оба они заслужили это своей бездарностью и глупостью.       В тот момент мы стояли на краю пропасти, надо было спасать королеву и королевство. Сделать это мог только Босуэл. И он это сделал.       Череда поражений, которые потерпела королевская армия под командованием моего отца, сменилась блистательными победами Босуэла.       Мы выиграли войну! Я сам, несмотря на хрупкое сложение, участвовал в нескольких сражениях, жизнь моя не раз висела на волоске…                                                       ***       Змееныш, надо отдать ему должное, и впрямь проявил некоторую доблесть. И все же, Роберт, он из породы тех изнеженных и развратных мерзавцев, которые проводят жизнь в альковах и роскошных покоях, где предаются всевозможным порокам. Их стезя – интриги, а отнюдь не битвы, и никто не убедит меня в обратном!       Увы, сын мой, восстание шотландских лордов, на которое мы возлагали столько надежд, захлебнулось. Вожаки восставших бежали после того, как Босуэл нанес им поражение. О, проклятый богоотступник и клятвопреступник! Если бы не его меч и если бы не предательство Чарльза Стюарта, все было бы иначе.       В самый решающий момент мы были вынуждены перестать оказывать поддержку восставшим. Мы опасались, что интриги змееныша принесут свои ядовитые плоды, и французы или, хуже того, испанцы высадят свои войска на Альбионе. Проклятье, Роберт, до сих пор мне стыдно, что этот юнец сумел тогда переиграть нас!       Теперь же нам оставалось просто ждать. Ведь, несмотря на успех армии папистов, большинство шотландских лордов по-прежнему были врагами Марии Стюарт. Ее поддерживали всего-то четыре лорда: Босуэл, старый граф Леннокс, да еще Хантли и Атолл! Вот и все.       Но все же, надо признать, королева-папистка торжествовала победу. С помпой въехала она в Эдинбург, а ее муж – так тот вообще, как мне говорили, раздувался от спеси, хотя он-то меньше всех был причастен к этому триумфу.                                                       ***       Ах, святой отец, победа над армией мятежников-еретиков, победа, к которой Генри не имел почти никакого касательства, совсем вскружила ему голову, столь же красивую, сколь и безмозглую! Он возомнил себя настоящим победителем и не замечал, что все вокруг превозносят Босуэла, а его презирают!       Я помню вечер в Холируде, когда в кабинете, примыкающем к спальне королевы, собрались ее величество, я, Генри и Риччо.       - Брат, - говорил я, - брат, мы по-прежнему в опасности. Еще одной войны мы не выдержим. Проявите же мудрость, брат мой, мудрость, достойную вашего королевского сана!       Я заметил, что при этих моих словах по губам королевы, которая склонилась над вышиванием, как будто скользнула усмешка.       - Ваши враги ждут от вас гонений – а вы покажите им свою милость! – продолжал я втолковывать этому болвану. - Они ждут от вас конфискаций, а вы осыпайте их щедротами! Они ждут разрушения своих замков – а вы подарите им новые! И тогда из врагов они превратятся в ваших защитников. Тогда еретические проповедники будут бессильны против вас, ибо шотландскими баронами движет вовсе не вера, а жадность и честолюбие!       - Может быть, вы еще посоветуете мне снова прийти в собор святого Джиллса? – надменно осведомился Генри.       - Брат мой…       - Я не просто ваш брат, я – ваш король и требую, чтобы вы обращались ко мне, как подобает обращаться к королю: «ваше величество»!       Я заскрежетал зубами и промолчал.       - Ваше величество, - мягко заговорил Риччо, - ваше величество, лорд Стюарт дает вам мудрый совет. Необходимо сделать ваших врагов вашими друзьями, такого же мнения придерживается и его святейшество папа, и…       - А вы, господин секретарь, - эти слова Генри произнес с подчеркнутым презрением, - вы, господин секретарь, запомните, что королем Шотландии являюсь я, а не его святейшество папа.       И снова я увидел едва заметную усмешку королевы.       - Я король Шотландии, - повторил мой братец, как будто сам пытался убедить себя в этом. – И я не пойду на поводу у этих мужланов-лордов. Если они снова осмелятся поднять оружие против своего повелителя, на них обрушится вся мощь моей армии!       Разговаривать с этим самодовольным глупцом было бесполезно. Но меня, святой отец, очень насторожило, что во время всей беседы королева не промолвила ни слова, а ее странные улыбки будили во мне тревогу.       Даже когда Генри встал и, небрежно кивнув нам, вышел из кабинета, она не промолвила ни слова. Я посмотрел на Риччо, но тот внимательно смотрел на ее величество.       - Мой муж отправился к своим друзьям, - произнесла королева с улыбкой, в которой удивительным образом сочетались и остатки былой страсти, и тень презрения, и оскорбление обманутой женщины. – Наверное, он снова возвратится во дворец лишь под утро.       Я окаменел, не зная, что сказать.       - Право, ваше величество… - вкрадчиво начал Риччо, но королева как будто не слышала его.       - Наш брак длится всего полгода, - задумчиво проговорила она, - что же будет через год?       Я готов был провалиться сквозь землю. О, если бы рядом был Генри, я бы не постеснялся дать ему пощечину в присутствии его царственной супруги!       Ни говоря ни слова, я отвесил низкий поклон королеве и покинул ее покои. Вернувшись к себе, я накинул на плечи теплый плащ, поскольку вечер был холодным и ветреным (а бывают ли иные вечера в Эдинбурге?) и покинул Холируд через потайной ход. Обычно я не выходил из дворца без нескольких вооруженных до зубов слуг, ибо слишком многие в Эдинбурге, да и во всей Шотландии хотели моей смерти. Не потому, что я причинил им зло, а просто потому, что я есть.