Танец призраков

      С той ночи, Роберт, именно с той ночи королевскую чету разделяла уже не неприязнь, но ненависть. Что касается Давида Риччо, то он на какое-то время исчез, и даже мои осведомители не могли узнать, куда он подевался, а уж они-то знали куда больше остальных! Наконец, в Чарльза Стюарта после той ночи как будто бес вселился: он стал устраивать попойки с головорезами, которых набрал себе в охрану, и эти попойки переходили в самые разнузданные оргии. И в этих оргиях нередко участвовал Босуэл.       Правда, предавался змееныш этому разврату все-таки не так открыто, как его брат-король, но все же по Эдинбургу ползли кое-какие слухи о том, что происходило в дальнем крыле Холируда и некоторых притонах этого города.                                                       ***       О, я прекрасно знал, святой отец, какие слухи ходили обо мне. Но не придавал этому значения, я старался быть выше слухов! После той ночи со мной что-то произошло, я как будто не понимал, что делаю. Мне было тоскливо и страшно, святой отец, очень тоскливо и очень страшно, и я хотел лишь одного: забыться. Забыться, забыться, не думать ни о чем. О, святой отец, если бы я мог видеть будущее, если бы я знал, что меня ожидает еще более страшная ночь, когда тяжелое, черное небо над Эдинбургом окрасится в багровый свет…       Но я всего лишь хотел забыться. Не думать о том, что меня окружают враги и предатели, не ждать каждую минуту, что в спину вонзится нож убийцы! Я набрал в свою свиту дворян – сильных, крепких воинов. Большая часть из них была из семей, что служили Ленноксам целыми поколениями. Но мне были нужны не просто телохранители.       Я нуждался и в защите иного рода…       Да, знаю, святой отец, это можно счесть чудовищным развратом, но, поверьте, мне просто необходимо было ощутить себя в объятиях сильных, крепких молодых мужчин, чтобы не сойти с ума от тоски и страха в те черные дни! Мне было мало одного мужчины, даже такого как Босуэл. Я начинал чувствовать себя в безопасности только тогда, когда в постели со мной было не меньше двух мужчин. И, честно скажу, чем больше, тем лучше.       Я отдавал им свое тело, а они в ответ дарили мне свою страсть, свою силу, свою мощь!       Сильные, крепкие, высокие шотландцы защищали меня не столько от убийц, сколько от куда более страшного врага – серых призраков, которые постоянно кружили перед моими глазами и звали в свой тоскливый мир, чтобы я был заточен в нем навеки. А мои любовники давали мне силы оставаться в мире земном.       О да, лучшим из них был Босуэл! С его жестокой, поистине звериной мощью не мог сравниться никто! Он даже не слушал, чего именно я хочу, он просто приходил и брал меня, прямо с порога! Он ставил меня на колени, заставлял повиноваться, просить его о ласке, умолять о пощаде. С ним было мучительно больно, с ним было страшно, но зато он дарил мне не только неописуемое наслаждение, но и чувство полной защищенности. Пусть это чувство и было обманчивым.       Нет, я не только отдавал свое тело. Когда я насыщался силой моих любовников, я сам брал их. Да, пусть я хрупок и нежен, но, может быть, именно поэтому мне доставляло наслаждение брать молодых, сильных мужчин, чьи тела были зачастую покрыты шрамами, полученными в сражениях. Это было невероятное чувство - осознавать себя повелителем свирепых воинов! И это позволяло мне не сойти с ума от безысходности.       Генри знал о том, что происходит в моих покоях. Он не раз прямо говорил мне, что хочет присоединиться к моим тайным играм. Но всякий раз я отказывал. Мысль о том, чтобы быть вместе с братом, вызывала во мне глубокое отвращение.       И еще я вычеркнул из своей тайной жизни Риччо. После того, как я застал его с королевой, я не мог воспринимать его иначе как собственного врага. Мне казалось, что Риччо предал меня.       Между тем вскоре после происшедшего в спальне королевы стало известно, что ее величество находится в тягости. Это была великая радость для королевства, ибо это означало, что призрак династических распрей, замаячивший перед Шотландией, исчезнет. Но для королевской семьи, для всех, кто был посвящен в тайну той ночи, всё выглядело иначе.       О нет, святой отец, я не берусь ничего утверждать. Но я не знаю, чья кровь течет в жилах того, кого мне приходится называть своим племянником и кто ныне провозглашен шотландскими еретиками королем Яковом Шестым: кровь Ленноксов или же кровь какого-то итальянского проходимца… Увы, святой отец, никуда мне не деться от этих сомнений!       А у Генри вообще не было сомнений. Я хорошо помню тот день, ибо сам привез ему эту весть в замок Стирлинг, куда он уехал поохотиться.       Едва войдя в покои Генри, я сообщил ему, что его августейшая супруга находится в тягости. Генри захлопал длинными ресницами, как будто был не в силах понять, о чем я ему говорю. Его фарфоровое личико стало стремительно наливаться кровью.       - Это не мой ребенок! –завопил он, в ярости схватил со стола огромную вазу с персиками и швырнул прямо в огромное зеркало.       Раздался грохот и звон, зеркало мелкими осколками осыпалось на пол.       - Это не мой ребенок! – продолжал вопить Генри. – Моя жена – шлюха, она пригуляла его от итальянского пройдохи, которого надо повесить, повесить, повесить на воротах Холируда!       Он схватил еще одну вазу и запустил ею в окно. Снова раздался звон, в стекле зияла огромная дыра.       В передней и во дворе послышались встревоженные голоса, дверь приоткрылась и в комнату осторожно заглянула чья-то испуганная физиономия. Это привело Генри в еще большую ярость, и он запустил в эту физиономию – уже не помню, святой отец, чем он в нее запустил. Это все было ужасно, ужасно… После случившегося в Холируде я, конечно, не мог ничего исключать, но приступ бешенства у Генри стал для меня полнейшей неожиданностью…                                                       ***       О, Роберт, змееныш как раз хотел привести своего брата в ярость, чтобы толкнуть его к пропасти. Потому он лично отправился в Стирлинг, чтобы преподнести это известие соответствующим образом.       Конечно, у короля Шотландского были основания подозревать, что не он является отцом ребенка, который должен был появиться на свет. Но дело было не только в этом. Ведь Генри Дарнли был королем только будучи мужем королевы Шотландской. Но кто мог поручиться, что с королевой не случится какое-нибудь несчастье? Она могла умереть, например, от болезни или стать жертвой заговора… И в этом случае шотландская корона перешла бы к родившемуся ребенку. А незадачливый Генри мог рассчитывать только на регентство, и ему пришлось бы навсегда распроститься с надеждами когда-нибудь вернуть себе корону. Теперь понимаешь, Роберт, почему он пришел в ярость?       А брат его, этот подлый интриган, делал все, чтобы сильнее разжечь эту гибельную ярость. Ибо он желал, чтобы шотландская корона украсила в конце концов его собственную голову!                                                       ***       О святой отец, сколько сил мне пришлось приложить, чтобы хоть как-то затушить ярость, которая вела моего брата к гибели! Я даже упал на колени перед этим самодовольным бахвалом! Мне стоило поистине невероятных усилий, чтобы никто в замке так и не узнал, что же стало причиной вспышки его гнева.       По счастью, Генри был слишком слаб. Прошло четверть часа, и он уже сидел в кресле, поджав коленки, и рыдал словно маленький ребенок, кричал, что он никому не нужен, что все хотят только его смерти… А я твердил ему, что он должен добиваться от супруги официального провозглашения его полноправным королем, а не просто мужем королевы.       - Никогда, - кричал мне в ответ этот нытик, - никогда я не унижусь до того, чтобы просить о чем-то эту изменницу. Слышишь, никогда!       - Генри, предоставь это мне, - повторял я. – Клянусь, я сумею добиться всего, что ты хочешь! Королева пойдет нам навстречу, ей не нужен скандал!       О, святой отец, лучше бы я не клялся!       В тот же день я поскакал обратно в Эдинбург, примчался в королевский дворец совершенно разбитым, мечтая об одном: поскорее лечь в постель. Но вместо этого отправился к королеве. Я был уверен, что смогу убедить ее, но как я ошибался!       Ее величество приняла меня с приветливой улыбкой (о, она умела улыбаться так, что за ее улыбку можно было даже умереть с улыбкой!). И все же в ее прекрасных темных глазах я заметил те самые огоньки, которые увидел в ночь, когда мы с Генри вернулись в Холируд… О, святой отец, я до сих пор помню тот невероятный приступ любви и отчаяния, который я пережил, переступив порог покоев королевы! Дыхание перехватило, голова закружилась…        А королева смотрела на меня как будто с легким удивлением.       - Что с вами, сударь? - голос ее звучал так нежно и участливо, а движение ее руки было так изящно, что…       - Простите, ваше величество, бедного гонца, который почти весь день провел в седле, - пробормотал я, отчаянно пытаясь взять себя в руки.       Королева улыбнулась. Снова это наваждение, святой отец, настоящее наваждение!       Она разрешила мне сесть на стул и выпить бокал вина, что оказалось как нельзя кстати, иначе я просто рухнул бы на пол без сознания.       По пути в Эдинбург я пытался составить стройную систему доводов, которые должны были убедить королеву согласиться на то, чтобы брат мой стал полноценным королем, а не просто «супругом ее величества». Мне казалось, что эти аргументы должны быть убедительными.       Но когда я заговорил, то заметил, что зловещие огоньки в глазах королевы стали разгораться все ярче.       - Довольно, сударь, - проговорила ее величество, и теперь в улыбке ее сквозило презрение. – Я понимаю суть ваших намеков. Мой муж угрожает не признать своего ребенка и требует, чтобы я провозгласила его полноправным королем. Вы взяли на себя неблагодарную роль, милорд! Не моему мужу судить меня! Ибо я так же хорошо, как и вы, знаю, чем он занимался по ночам в Эдинбурге вместо того, чтобы делить ложе со своей супругой! В Евангелии сказано о сучке и бревне в глазу, и мне нечего к этому добавить.       Королева произнесла эти слова спокойно и с достоинством, но как убийственно это звучало! Мелодичный голос и презрительная улыбка довели меня до полного изнеможения: рука моя потянулась к бокалу, но я понял, что если возьму его, то просто расплещу вино.       - Я вижу, что вы умираете от усталости, сударь, - королева снова говорила мягко, почти участливо. – Давайте же закончим этот разговор. Он слишком неприятен и вам, и мне.       Я попытался приподняться со стула, но перед глазами моими закружился серый туман… Очнулся я уже в своей спальне.                                                       ***       Ах, Роберт, я и сам хотел бы узнать, о чем в ту ночь говорили королева Шотландская и ее деверь! Я знаю, что он потерял сознание прямо в королевских покоях, но не знаю, что случилось потом. И никто этого не узнал. Он, конечно, уверял, что слуги отнесли его в его же спальню, где он заснул как убитый. Но никогда не поверю я ни одному его слову. С воцарением Марии Стюарт Холируд превратился в гнездо разврата, а Чарльз Стюарт был одним из самых порочных обитателей этого дворца!       По плодам их узнаете их. Так сказано в Писании. И каковы же были плоды стараний милорда Стюарта? А вот какие: шотландского короля теперь даже не допускали в Холируд, и он вынужден был жить в Эдинбургском замке. Монеты, на которых вместе с Марией Стюарт было отчеканено и его изображение, изъяли из обращения, а к государственным делам его и вовсе перестали подпускать! Всю власть в королевстве захватили Чарльз Стюарт и Давид Риччо. Знатнейшие и благороднейшие лорды Шотландии (хотя, все они там, Роберт, были по большому счету бандитами с большой дороги) тоже оказались отстранены от государственных дел! И разве они могли спокойно смотреть, как безусый юнец и пройдоха-итальянец толкают несчастное королевство в объятия папизма?       Но, понятно, Роберт, что на пути у них все еще стоял несчастный король, пусть даже отвергнутый собственной женой, наделавший ошибок, презираемый многими… Чарльз Стюарт и Дэвид Риччо делали все, чтобы опорочить его окончательно.                                                             ***       Однажды, святой отец, холодным январским вечером, когда я читал донесения из Лондона, ко мне пришел Риччо. В те дни он выглядел очень усталым и изможденным, как будто чувствовал опасность, которая нависала над ним.       - Какие сквозняки в вашем кабинете, милорд! – проговорил он, сутулясь и кутаясь в шерстяную накидку.       - Весь Холируд полон сквозняков, - заметил я сдержанно, понимая, что этот лицемер явился ко мне не просто так. – Бедная королева, я все время боюсь, что она простудится.       - Ее величество, по счастью, отличается крепким здоровьем, - отвечал Риччо.       И с многозначительной улыбкой добавил:       - По счастью, по ночам, когда холод особенно силен, ее величеству не угрожает опасность замерзнуть. В ее покоях хорошо топят.       Я посмотрел на него, и этот наглый итальянец умолк.       - Зачем вы явились, сударь? – спросил я грубо.       - Я только что получил депешу из Рима, - проговорил Риччо с изящным полупоклоном и почтительной улыбкой, в которой все же сквозило нечто неуловимо издевательское. – Избран новый папа – Пий Пятый.       - Кто им стал? – живо спросил я.       - Кардинал Гизлиери.       - Гизлиери! – я не мог, да и не собирался скрывать свою радость.       Я давно состоял в переписке с этим римским прелатом. Можно было не сомневаться: он не пожалеет ни сил, ни денег, ни солдат, чтобы помочь нам в борьбе с проклятыми еретиками.       - Теперь Шотландия будет нашей! – воскликнул я, осенив себя крестным знамением и откидываясь на спинку кресла.       - Теперь мы можем действовать с удвоенной решимостью, милорд, - подхватил Риччо.       - Вы уже сообщили эту радостную весть ее величеству?       - Я полагаю, лучше сообщить ей об этом завтра, ибо эта новость может настолько обрадовать и взволновать ее, что она лишится сна.       - Вы правы, - пробормотал я. – Ее величество в последнее время очень плохо спит.       Я позвал лакея и приказал принести нам бренди, чтобы отпраздновать это событие. Риччо поморщился (он предпочитал вино), но ничего не сказал. Я же решил не обращать внимания на его плохо скрытое недовольство, простолюдин может и потерпеть. Впрочем, уже после второй рюмки Риччо тоже развеселился.       Я же думал о том, что, в сущности, Риччо не такой уж плохой человек. Да, он плел свои интриги, но, в конце концов, разве я их не плел? Да, он провел ночь с королевой, но разве… Впрочем, неважно.       И я сам не заметил, как моя рука уже лежала на унизанной кольцами руке Риччо. Он обернулся ко мне. Его черные глаза горели огнем, рот был полуоткрыт, обнажая ровные, белоснежные зубы, кудри обрамляли красивое лицо с матовой кожей, щеки были покрыты легким румянцем. Он встал и принялся медленно расшнуровывать свою одежду.       Я молча наблюдал за ним, наслаждаясь этим зрелищем. Риччо умел быть грациозным и соблазнительным, святой отец. Он пробуждал во мне желание – грешное и непреодолимое, а еще – желание отомстить за ту ночь, когда он оказался в королевской спальне. И я буквально набросился на него. Я был жесток. Я сам напоминал себе Босуэла. Я делал с Риччо все то, что Босуэл делал со мной, и мне казалось, что моя мощь только растет. Риччо бился подо мною, умолял меня о пощаде, но я не знал пощады… Пока не изнемог.       Наверное, я казался этому итальянцу настоящим чудовищем. Но он не знал, что я – агнец по сравнению с теми чудовищами, с которыми ему предстояло столкнуться.       Тогда мы с ним не подозревали, что занимаемся вместе любовью в последний раз.       А еще мы радовались, не подозревая, что избрание нового папы сулит нам не радости, а беды…                                                       ***       Да, Роберт, с избранием этого антихриста в тиаре, Пия Пятого все они закусили удила. Мария Стюарт, ее деверь-змееныш и секретарь-итальянец как будто бросились наперегонки с Дарнлеем: кто покажет себя большим папистом, кто заслужит милость папы, кому потекут обещанные Римом деньги, кто с помощью папы получит поддержку Испании, Франции и империи…       Подстрекаемые королевским братом и королевским секретарем шотландские паписты повылезали из темных нор, в которые их загнала Реформация и, уже не таясь, заявляли, что скоро пробьет их час, и папизм снова приберет к рукам это королевство!       Можешь представить себе, Роберт, как смотрели истинные христиане Шотландии на эту дьявольскую вакханалию? Почти ежедневно я получал письма от лордов-реформатов – Ратвена, Линсдея, Дугласа и прочих. Все они твердили, что Мария Стюарт должна быть свергнута. И все они считали, что главное зло исходит даже не от королевы, а от Чарльза Стюарта и Давида Риччо. Ни у одного из лордов, с которыми я переписывался, не было ни малейших сомнений: Риччо должен быть убит. И я был с этим согласен, ибо этот выскочка не заслуживал иной участи. Но Ратвен предлагал убить и королевского брата. И тут, Роберт…       Ах, сын мой, я знал, что Чарльз Стюарт заслуживает смерти еще больше, чем этот безродный итальянец! Но, вот ирония судьбы, именно я спас жизнь этому демону. Ведь это я писал лордам одно письмо за другим, призывая, требуя, умоляя сохранить жизнь этому мерзавцу, ибо убийство королевского брата в тот опасный момент взорвало бы Шотландию! Да и скажи на милость, Роберт, как бы я мог смотреть в глаза его матери, леди Леннокс, которая по-прежнему жила в Лондоне…                                                       ***              Я знал, святой отец, что против меня зреет заговор. Падре Сиага в то время возвратился из Мадрида в Лондон и через верных людей сообщал мне, что Сесил в узком кругу приближенных постоянно говорит, что меня скоро должны убить.       Ах, святой отец, я каждый день видел в Холируде этих омерзительных Ратвенов, Линдсеев, Дугласов и иже с ними… Эти мужланы оказывали мне почести, которые положено оказывать королевскому брату, но на их спившихся физиономиях были откровенно презрительные ухмылки. Мне давно было известно, что за глаза они называют меня не иначе как сосунком и изнеженным юнцом. А теперь я узнал, что они составили против меня заговор, настоящий заговор, потому что испугались меня, сосунка и изнеженного юнца, представьте себе!       Со мной творилось что-то страшное, святой отец. Временами меня охватывал ужас, я бежал в королевскую часовню, где часами простаивал на коленях в горячей молитве. Иногда я надолго запирался в своих комнатах и часами сидел, забившись в угол и прижимая к груди игрушечного ослика… А порой я забывался в любовных играх со своими дворянами, особенно тогда, когда перед моим взором начинали кружиться зловещие серые призраки…       Временами мне хотелось отправиться к отцу, в Глазго, чтобы искать у него защиты. Но гордость была сильнее. А порой меня начинал мучить истерический смех и какой-то болезненный восторг. Обычно это случалось под вечер, и словно какая-то темная сила влекла меня прочь из Холируда. Я покидал дворец через потайную калитку, уходил в город в сопровождении двух или трех дворян и поступал так, как поступал мой брат, то есть проводил ночи с блудным отребьем в самых отвратительных притонах Эдинбурга. Каюсь, святой отец, я каюсь! Это было наваждение, и я уже мало что понимал.       А еще меня мучила обида. Я давно уже не приходил по вечерам в покои королевы, где собиралось избранное общество, где читали стихи, играли на лютне и клавесине. И королева как будто не замечала моего отсутствия: не посылала за мной, не спрашивала, где я пропадаю.       Но однажды вечером, когда я уже надел плащ, чтобы снова выйти в город, вошел королевский слуга и сказал, что ее величество желает говорить со мной. Я почувствовал и удивление, и радость, и тревогу. Почему королева вдруг пожелала меня видеть? Что-то произошло? Но что?       Я думал, что меня поведут в гостиную или в кабинет ее величества. Но доверенный лакей королевы неожиданно открыл передо мной скрытую обшивкой дверь, и я впервые в жизни оказался в потайной «комнате шепотов». Да, теперь эта комната знаменита, но тогда о ней мало кто знал.       Войдя, я опустил глаза, чтобы не выдать разочарования: королева была не одна, с ней рядом стоял Риччо.       - Вы знаете, где находится ваш брат, милорд? – сразу спросила меня королева. Она не сказала ни «король шотландский», ни даже «наш супруг». «Ваш брат» - вот были ее слова, сказанные с едва уловимым презрением.       - Государыня, в минувший понедельник мой брат, насколько мне известно, покинул Глазго и направился в Стирлинг.       И тут в разговор бесцеремонно вмешался Риччо.       - Это правда, милорд Дарнли третьего дня прибыл в Стирлинг. Но он там задержался всего на одну ночь.       Я вздрогнул: этот простолюдин, пусть и облеченный высочайшим доверием, посмел вмешаться в разговор августейшей особы с королевским братом! Да еще назвал моего брата не «его величество», а просто «милорд Дарнли»! А королева… королева милостиво смотрела на этого выскочку, одетого в камзол темно-синего бархата с золотой цепью.       - Отчего вы молчите, милорд? – спросила ее величество с совершенно безучастным видом, как будто не замечая, какому унижению меня подвергает.       - Мне неизвестно, где находится мой брат, ваше величество.       - Зато моему секретарю это известно, - королева кивнула Риччо, и этот наглец продолжил:       - Лорд Дарнли сейчас находится в замке Линлитгоу.       - В Линлитгоу? – удивленно переспросил я. – Но что он там делает?       Я не притворялся: эта новость действительно была для меня полной неожиданностью. Линлитгоу находится совсем недалеко от Эдинбурга, но Генри никогда туда прежде не приезжал.       - Лорд Дарнли встречается там с Ратвеном и Дугласом, - холодно произнес Риччо.       - Невозможно! – воскликнул я. – Они же ненавидят моего брата!       - Да, но еще больше они ненавидят нас, - кротко промолвила королева. – У синьора Риччо есть сведения, что лорд Дарнли вошел в заговор с лордами. Для этого они и собрались в Линлитгоу.       - Ваше величество, - проговорил я, не желая обращаться к Риччо, - ваше величество, я хотел бы узнать, откуда получены такие сведения.       - Их сообщил мне верный человек в Линлитгоу, - этот наглец ответил вместо королевы!       Я не удостоил его даже взглядом. То, что мы время от времени занимались любовью, не ставило нас на одну доску.       - Ваше величество, - продолжал я, - не могу поверить, что мой брат, ваш супруг, - при словах «ваш супруг» по лицу королевы пробежала недовольная гримаска, - мог войти в заговор с лордами-еретиками. О да, мой брат – не ангел, но всем известно, как он ненавидит еретиков, и как еретики ненавидят его.       - Иногда ненависть к кому-то третьему оказывается сильнее, - с грустной улыбкой заметила королева.       - Ваше величество…       - Милорд, - прервала меня королева, - нам грозит опасность, и мы должны ее предотвратить. Мы хотели бы, чтобы вы разузнали всё.       - Я, ваше величество?       - Да, вы, - эти слова были сказаны тоном, не терпящим возражений.       Поклонившись, я молча вышел – оглушенный и униженный. О, королева имела право так со мной говорить, ибо она – королева, но она не должна была делать этого в присутствии безродного итальянского пройдохи!       Я шел по темному, безлюдному коридору королевского дворца. В щелях завывал ветер. Мне было тоскливо и неуютно. Я остановился и прижался пылающим лбом к холодному стеклу.       И тут я увидел, что в темноте, вдоль дворцовой ограды, движутся три всадника. Меня охватила тревога. Кто эти люди? Что им нужно? Я закрыл глаза, пытаясь убедить себя, что мне нет до этого никакого дела. Но тревога не исчезала.       Я дошел до своих покоев и приказал лакеям, чтобы никого ко мне не впускали, даже если за мной пошлют от самой королевы. Усевшись в большое кресло возле камина, я искоса поглядывал в огромное старинное зеркало с помутневшей амальгамой. На меня смотрело усталое, недоброе лицо с ледяными, лживыми глазами. Святой отец, я испугался самого себя!       А вокруг кружили серые призраки, их рты беззвучно открывались, глазницы были полны тьмы. Я бормотал молитву и сжимал в руке маленького ослика.       И тут послышался тихий скрип открывающейся потайной двери. Но ко мне никто не должен был прийти через эту дверь! Я спрятал ослика на груди, схватился за кинжал и вскочил. На пороге стоял Генри.