Танец призраков

      Ох, Роберт, им помогал сам дьявол! В ту ночь навстречу им выехали Босуэл и около полусотни его головорезов из Данбара! Папистке и ее приспешникам удалось укрыться под их защитой, а люди Ратвена были вынуждены повернуть назад, в Холируд.       Но я веду речь даже не об этом. В ту ночь, Роберт, несчастный король Шотландский трижды едва не пал жертвой своего брата-каина. Да-да, Генри потом не раз рассказывал, как его брат трижды обнажал против него шпагу или кинжал и что лишь случайности, несомненно, по воле Божьей, спасали жизнь короля. А королева-блудница хладнокровно взирала на то, как пытаются убить ее супруга! О, Роберт, я уверен, что они не случайно заманили несчастного короля Шотландского на могилу этого христопродавца Риччо: они хотели там принести страшную, кровавую жертву… Но небо не допустило такого злодеяния. Все случилось позже…       А пока что эти исчадия ада и похищенный ими король укрылись в Данбаре – мрачной твердыне на берегу холодного Северного моря.       Мне доносили, что там они ежедневно и еженощно по своему обыкновению предавались безудержному пьянству и оргиям. И королеве, точнее той, кого они называли королевой, не мешало даже то, что она находилась на сносях.       Чарльз Стюарт особенно отличался своей гнусной похотью. Он совершенно завладел душой своего слабовольного брата и ввергал его в такие пороки, о которых невозможно даже упомянуть…                                                              ***       О, святой отец, Данбар в те дни превратился в нечто ужасное. Босуэл, Атолл и их головорезы дни и ночи проводили в немыслимом пьянстве и оргиях, и Генри, презираемый и ненавидимый всеми, тоже напивался до бесчувствия и предавался таким порокам, о которых невозможно даже рассказывать…       Что, святой отец? Принимал ли я в этом участие? Нет. Точнее, почти нет. Да, признаюсь, когда Босуэл приходил ко мне, я просто не мог противиться его дикой, разнузданной силе. Да, он брал меня – грубо, жестоко, безжалостно! Но я был лишь одним из многих, кого он брал. Увы, святой отец.       Мне больше по душе было проводить ночи с королевским пажом, Тони Стэндоном, который помог нам бежать из Эдинбурга. Тони был очень мил, ласков, податлив. Он был младше меня на пару лет, ему было всего 18. Я был опытнее него, во всех смыслах. И я ни на мгновение не верил словам Тони, что он меня любит. Я был уверен, этот паж спит с королевским братом, то есть со мной, в надежде сделать карьеру при дворе, не более. Но делал вид, что верю любовным излияниям этого миловидного интригана. Интересно, что его звали Энтони, то есть он носил то же имя, что и прежний мой любовник, Антуан де Лузиньяк. И тот тоже был королевским пажом. Странные бывают совпадения, святой отец.       Но я отвлекся. Между тем несчастная королева почти не выходила из своих покоев, куда долетали пьяные крики головорезов и их блудных девок. А я все больше времени проводил вместе с королевой…       О нет, святой отец, нет! Не подумайте ничего предосудительного. Да, я по-прежнему мечтал стать в один прекрасный день стать мужем королевы и шотландским королем. Но я знал, что час мой не настал. И я умел ждать.       Но Генри этого не понимал. Глупец, он снова стал бояться, что я хочу убить его, и думал, что я наставляю ему рога… Помню, как он, в очередной раз напившись, ворвался в покои королевы. От него разило бренди, физиономия его была шла малиновыми пятнами. Он думал застать нас в постели. Но ничего подобного не могло быть, потому что ничего подобного не было! Я дал ему хорошего пинка. Он вылетел за дверь, завизжав и заскулив, словно побитый пес.       Признаться, мне было его жаль. Он ведь чувствовал себя одиноким и несчастным, презираемым всеми - от королевы до последнего лакея. Никто больше не обращался к нему «ваше величество». Процеженное сквозь зубы лакейское «милорд» или презрительно брошенное «сударь» - вот и все, на что он мог рассчитывать. Даже за обедом ему подавали остывший суп. Но ведь он сам был во всем виноват.       Что, святой отец? Вы спрашиваете, что я делал у королевы? Читал и писал. Да-да, именно так. Мы с ее величеством сочиняли письма своим сторонникам и отправляли их во все концы Шотландии и за границу. О письма, сколько этих писем было написано! Бесконечные письма, которыми можно было выложить расстояние от Эдинбурга до Парижа или даже до Мадрида! В этих письмах была только политика, святой отец. Мне было всего-то двадцать лет, а мне казалось, что в груди моей бьется холодное сердце старика.       О да, я забыл, что такое любовь, меня опьяняла лишь власть! Вместе с королевой мы думали о том, как одолеть мятежников, как с победой вернуться в Холируд и обрушиться на Англию! Ибо было ясно, что пока в Лондоне на троне сидит еретичка Елизавета, нам не знать покоя.       Но всё чаще ко мне и королеве присоединялся Босуэл. И я видел как королева смотрит на него. О, святой отец, ну почему, почему, между мной и нею сначала встал мой бедный брат глупец, потом пройдоха Риччо, и, наконец, этот мужлан и пьяница Босуэл! Неужели этот рыжий увалень был лучше меня, внука Генриха Восьмого? Ведь я всегда был куда красивее, куда благороднее его!       Впрочем, все это греховные мысли, святой отец, и я в них каюсь, каюсь, каюсь…       Но тогда, в Данбаре мне было очень тяжело. И я старался забыть обо всем в бесконечном сочинении депеш, чтении донесений, приеме посетителей… Так что вечером я валился без сил на отвратительную, неудобную кровать, от которой пахло соломой и клопами, и засыпал мертвым сном. А иногда я напивался. Или был вместе с Тони, который умел меня утешать… И этот юноша всё смотрел на меня влюбленными глазами. А я ему не верил.                                                             ***       Да, Роберт, этот змееныш в Данбаре не терял времени даром. Донесения из Шотландии вызывали у меня все большую тревогу, а у нашей государыни - все больший гнев: в Данбар стекались приверженцы королевы-блудницы, их с каждым днем становилось все больше, в конце концов их число достигло восьми тысяч человек! Это, увы, было неудивительно, ведь змееныш и папистка не скупились на щедрые посулы.       Но все же главной их силой были отряды Босуэла. Да, Роберт, звезда Босуэла восходила все выше, ибо отныне будущее Марии Стюарт зависело не от коварства и изворотливости Чарльза Стюарта, а именно от Босуэла и его головорезов! А бедный король Шотландский все больше превращался в тень, никому ненужную и всеми забытую…       И когда, наконец, эта свора с триумфом возвратилась в Холируд, короля ждало новое унижение. Мария вынудила его подписать декларацию, в которой он объявлял о своей полной непричастности к убийству Риччо и во всем обвинял Ратвена и прочих лордов. Это заявление было зачитано на рыночной площади в Эдинбурге и вызвало шквал насмешек. О, папистка и тот, кто надоумил ее это сделать, рассчитали все верно! Теперь король Шотландский вызывал презрение даже у черни, теперь его уже никто не принимал всерьез!       Но если бы дело ограничивалось презрением! Те, кто участвовал в заговоре, бежали к нам, в Лондон, когда поняли, что дело их проиграно. О, Роберт, если бы ты видел их лица, когда они говорили о Генри! В глазах этих безжалостных горцев я читал смерть шотландского короля и понимал, что не в моих силах это предотвратить. Шотландцы слишком жестоки, законы мести для них куда выше христианских заповедей.       Генри Дарнли был одинок, Роберт. Его ненавидела жена, брат только и думал о том, как отправить его на тот свет, даже его отец, старый надменный граф Леннокс, считал, что Генри показал себя трусом и полным ничтожеством.       Паписты ненавидели его за убийство Риччо и за то, что, как они считали, он хотел убить королеву. А большая часть шотландской знати ненавидела его за то, что он предал своих товарищей.       Мне известно, Роберт, что он писал испанскому королю. Но мрачный Филипп не простил ему заговора с теми, кого паписты называют «еретиками».       О примирении с папой после убийства Риччо не могло быть и речи. Ах, сын мой, как я хочу, чтобы ты никогда не оказался в положении, в котором оказался тогда Генри Дарнли! Во всем виновата его безвольность, его бесконечные переходы из лагеря в лагерь, нескончаемые предательства… Будь же верным, Роберт, тем, кто доверился тебе. И Господь тебя вознаградит.                                                             ***       Да, святой отец, Генри в ту пору нельзя было позавидовать. О нем слагали издевательские куплеты, а когда он проезжал по улицам Эдинбурга, чернь открыто насмехалась над ним! Однажды в него даже швырнули дохлой вороной! Дерзкого наглеца потом, конечно, повесили, но что это могло изменить?       Генри окончательно ополоумел. Помню, как холодным апрельским вечером верные люди сообщили мне, что он напился и написал слезное письмо – кому бы вы думали? Этой еретичке Елизавете, в Лондон! Не знаю, что было в этом письме, но, судя по воплям и причитаниям моего брата, которые доносились до меня сквозь толстые стены Холируда, это было весьма слезное послание.       Увы, мне не удалось перехватить это письмо, потому что человек, которого я послал в погоню за гонцом моего брата, напился в первом же придорожном трактире, упал в выгребную яму и сломал ногу. Впрочем, это было даже к лучшему. Потому что Елизавета ответила моему брату презрительным молчанием. Вместо нее письмо прислал мерзавец Сесил…                                                             ***       Нет, Роберт, наша государыня Елизавета не ответила на полное горечи письмо несчастного короля Шотландского. Она не хотела окончательно портить отношения с Марией Стюарт, ибо это не отвечало интересам Англии, а наша христианнейшая государыня всегда думала в первую очередь о благе своих подданных. Поэтому она поручила написать ответ мне, и в своем письме я, как мог, постарался ободрить несчастного, запутавшегося мальчика, окруженного бесчисленным множеством негодяев и предателей…                                                             ***       Это было очень злое письмо, святой отец, оно просто сверкало холодной, ледяной иронией, скрытой за лицемерным сочувствием!       О, тот вечер мне не забыть! Помню, брат позвал меня в свои покои, и когда я вошел, то нашел его совершенно пьяным и зареванным. Он протянул мне полученное от Сесила письмо и разразился новыми рыданиями.       - Ты с ума сошел! – воскликнул я, пробежав глазами текст, написанный рукой нашего заклятого врага. – Как ты мог вступить в переписку с этими негодяями, которые держат в темнице нашу матушку, отобрали все наши английские поместья, плетут против нас один заговор за другим!       - Мне конец! - вопил Генри, не слушая меня и пятерней утирая слезы и сопли, которые текли мутным ручьем по его раскрасневшимся щекам. – О, брат мой, я конченый человек! Эта проклятая корона раздавит меня! Брат мой, никогда не гонись за короной! Ты не знаешь, что это такое! Будь проклят тот час, когда я захотел стать королем, да еще в этой дикой стране!       - Тебя раздавит не корона, а твоя собственная глупость, - пробормотал я сквозь зубы, но Генри не расслышал и продолжал вопить:       - Брат, я больше не могу так, не могу! Моя душа превратилась в помойную яму, воздух вокруг полон смрада, в сердце – одна грязь! Я погиб, брат мой, я погиб! Все меня ненавидят! Последний нищий калека в Шотландии счастливее меня!       Он смотрел на меня с таким отчаянием, как будто молил об утешении. Но я не в силах был сказать ничего ободряющего! Я молчал и холодно смотрел на его смазливое личико, распухшее от слез, вина, бренди, и, как я с некоторых пор подозревал, дурной болезни, которую он подцепил во время своих ночных похождений.       О да, святой отец, я жестокосерд. Но я таков, каков есть! Я не мог говорить своему брату фальшивых слов утешения, а слушать горькую правду он сам не пожелал бы. Уж я его хорошо знал.       А Генри смотрел на меня, и подбородок его снова начинал дрожать.       - Ты бесчувственнее камней, из которых сложен этот замок, - проговорил он, содрогаясь. - Ты не способен никого жалеть, ты не способен никого любить, даже самого себя!       Кровь бросилась мне в голову.       А Генри схватил полупустую бутылку виски (еще одна - пустая - бутылка валялась на полу) и отхлебнул прямо из горлышка.       - Я покончу с собой, - завопил он и закашлялся, желтый виски стекал по его подбородку. – Я покончу, покончу с собой, мне незачем больше жить!       - Успокойтесь, сударь!       Мы обернулись. В дверях стояла королева. Прекрасная, властная, спокойная.       - А… а… ты пришла… - растерянно проговорил Генри, взъерошенный, красный и жалкий, но постепенно его снова начинала душить истерика. – Ты пришла! Ведьма! Это ты, ты во всем виновата!       - Во всем виноваты лишь вы, сударь, - голос королевы был полон холода, презрения и усталости. - И я прошу вас успокоиться. Ради остатков того чувства, которое мы некогда питали друг к другу, ради нашей любви …       - Любви? Ты говоришь, что любила меня?? – Генри зашелся истерическим хохотом. - О, какая ложь! Всюду ложь!       Он ринулся к стенному шкафу, украшенному изящной серебряной инкрустацией, крича:       - Я покончу с собой! В аду и то будет лучше!       - Берегитесь, ваше величество! – воскликнул я.       Мне было известно, что в шкафу Генри хранит револьвер, и я испугался, что он выстрелит в королеву.       И действительно, этот пьяный недоумок выхватил пистолет, но королева со смехом шагнула к нему и спокойно отобрала оружие.       Она больше не сказала ему ни слова. Но взгляд, который она бросила на существо, называвшееся ее мужем и моим братом, был убийственнее пистолетного выстрела.                                                             ***       Я знал, Роберт, что несчастного шотландского короля пытались убить в его же кабинете, причем не кто-нибудь, а его жена и брат! Подробности, увы, мне неизвестны, но многие во дворце слышали отчаянные крики несчастного короля. Каким-то образом ему снова удалось спастись.       О, проклятые убийцы! Они не заслуживают снисхождения, и их нынешняя плачевная участь, Роберт, это расплата за все их преступления!                                                             ***       Что? О, святой отец, конечно, все это и мне доставляло боль, что бы там ни говорили мои враги. Позор Генри стал позором всей нашей семьи, а значит, и моим позором. Моему отцу было запрещено появляться при дворе (хотя это меня ничуть не огорчало). Хуже было то, что у себя за спиной я все чаще слышал насмешливый шепот придворных. А королева… Впрочем, что об этом говорить, святой отец!       Но тут произошло долгожданное событие. 18 июня 1566 года у ее величества начались родовые схватки, а на следующий день она произвела на свет наследника престола, которого нарекли Иаковом. Пушки Эдинбургского замка, куда незадолго до родов перебралась королева, возвестили жителям столицы и всего королевства радостную весть. Немедленно полетели курьеры в Париж, Лондон, Мадрид, Рим и другие великие столицы. Улицы Эдинбурга заполнились ликующими толпами, да и в самом замке царило ликование.       Но шотландского короля нигде не было видно. Я отправил на его поиски всех слуг, но все было бесполезно. В душу мне закралось подозрение, что этот взбалмошный болван попросту сбежал из Эдинбурга, а может быть, даже из королевства, и я метался по своему кабинету в замке, не зная, что предпринять, в какую сторону посылать погоню и как избежать громкого скандала. Но тут в кабинет впорхнул Тони, надушенный и увешанный драгоценностями, и с таинственным видом прошептал мне, что нашел супруга королевы (никто давно уже не именовал Генри титулом «его величество»).       — Где он? — воскликнул я.       — Идемте, милорд, — многозначительно произнес паж.       Он повел меня по запутанным лабиринтам замка и привел к какому-то сараю на заднем дворе. У меня сжалось сердце. Я поцеловал Тони в подрумяненную щечку и велел убираться прочь, потому что догадывался, что сейчас увижу. Сарай был полон сена и еще какой-то гадости. Откуда-то из глубины доносились сладострастные стоны и проклятия. Я ринулся туда и увидел своего брата, полуголого, пьяного, в компании таких же полуголых и пьяных юнцов – не то пажей, не то лакеев. С яростью я надавал этим юнцам пинков под зад. Эти мерзавцы в бешенстве полезли было на меня, но я отвесил им пару ударов ножнами своей шпаги, так что они бежали в чем были, изрыгая проклятия по моему адресу.       Пьяный Генри, весь в сене, смотрел на происходящее бессмысленными, мутными глазами и икал. Рука его потянулась к бутылке, но я, окончательно выйдя из себя, дал ему затрещину.       - Как ты смеешь! — заблеял он, пытаясь принять гневный вид, но становясь от этого еще более жалким.       - Одевайся! — приказал я. - Ты разве не слышал, что у тебя родился сын? Тебя ищут повсюду, а ты сидишь тут как последняя пьянь…        - Никуда не пойду! - заорал он со злобой. — Это не мой ребенок! Эта шлюха нагуляла его от Риччо! Или от Мара! Или от тебя, да-да, от тебя!       У меня из груди вырвалось рычание, я снова замахнулся на него, но отчего-то рука моя повисла в воздухе.       - Одевайся, - повторил я, и видно было, что Генри испугался.       Он попытался натянуть штаны на свои тощие ноги, но у него так тряслись руки, что мне пришлось помочь ему. Я поволок его в свои покои, нарочно выбирая самые безлюдные коридоры, дабы никто не увидел шотландского короля в таком позорном состоянии.       Но в Эдинбургском замке невозможно укрыться от любопытных глаз. У меня нет сомнений, что уже через четверть часа весь замок был осведомлен о том, что король Шотландский напился на заднем дворе. И вряд ли кто-то думал, что причиной тому была радость от рождения ребенка.       - Никогда, - давясь рыданиями и икотой, причитал Генри, - никогда мне не быть настоящим королем! Корона перейдет от моей жены-шлюхи к этому ублюдку! Все напрасно, все напрасно!       О святой отец, знали бы вы, каких сил мне стоило привести его в чувство!                                                             ***       О, Роберт, я получил извещение о том, что происходило в Эдинбургском замке в тот день, когда было объявлено о рождении наследника шотландского престола. Этот иуда, этот каин Чарльз Стюарт собственноручно избивал своего брата и короля сначала в каком-то сарае, а затем в своих покоях, добиваясь того, чтобы тот признал рожденного королевой ребенка своим сыном! Мольбы несчастного короля о помощи слышал весь замок, но никто не пришел ему на помощь! Все были охвачены страхом, потому что знали, что этот змееныш и коронованная блудница готовы на все, а вокруг замка стоят отряды изверга Босуэла!..                                                             ***       Как же вопил этот недоумок, какие чудовищные проклятья извергал он по адресу ее величества, своего наследника, да и по моему адресу! Он требовал, чтобы ему дали еще бренди, и кричал, что никогда не признает ребенка своим! Боюсь, что эти вопли слышали очень многие.       Наконец, он немного пришел в себя, и я решился позвать слуг, чтобы они одели его. На его лицо пришлось наложить толстенный слой пудры и румян, словно это было лицо старой кокетки. Но выбора не было, ибо его физиономия была слишком красной и опухшей.       Когда настало время отправляться к королеве, Генри стала бить такая сильная дрожь, что я был вынужден позволить ему выпить маленькую рюмку бренди. И сам выпил тоже.       Наконец, мы вошли в покои ее величества в сопровождении самых знатных вельмож Шотландии. Королева лежала на кровати - бледная, осунувшаяся, но прекрасная. На ее лице было написано умиротворение, в темных глазах читался глубокий покой. Рядом в колыбели мирно спал крохотный младенец.       - Супруг мой, - голос королевы был торжественным и звонким, словно она вовсе не обессилела после родов, - супруг мой, Господь даровал нам сына. И я призываю Господа в свидетели, что сына я произвела на свет от вас и только от вас!       Генри стал красным, несмотря на толстый слой пудры. Некоторое время он стоял неподвижно, сжав кулаки, а затем склонился над колыбелью. Все затаили дыхание. А он поцеловал младенца, выпрямился и снова замер.       В комнате воцарилась гробовая тишина. Все понимали, что Генри должен произнести то, что от него ждут - признания родившегося младенца своим сыном.       Но он хранил молчание.       - Супруг мой, - вскричала несчастная королева с трудом приподнимаясь на подушках, - супруг мой, я снова призываю в свидетели Господа нашего, которому мне предстоит дать ответ на Страшном суде: этот ребенок — ваш сын. Ваш, и ничей больше!       Генри молчал. Моя рука вцепилась в эфес шпаги. О, в тот момент я отдал бы все на свете, чтобы из глотки этого пьяницы вырвался хотя бы хрип! Но он молчал. Королева горько улыбнулась и внезапно сказала с тихим вздохом:       - Ты разбил мне жизнь.       И мне вдруг показалось, святой отец, что я воочию вижу между королевой и Генри призрак убитого Риччо, и Генри как будто тоже видел его!       - О мадам! - воскликнул он, прижимая руки к груди, и в голосе его неожиданно зазвучали боль и укор. - Вы же обещали все простить и забыть!       - Я все простила, но ничего не забыла, - едва слышно промолвила королева. И, помолчав, добавила:       - Помните, как вы держали меня за руки, а один из тех негодяев направил на меня пистолет? А если бы тот пистолет выстрелил? Что стало бы тогда со мной и с этим ребенком?       Генри задрожал и махнул рукой, словно отгоняя наваждение.       - Это мой ребенок, — пробормотал он растерянно, — это мой ребенок!