Танец призраков

      Они сломили короля, Роберт. Вырвали у него слова о том, что он признает ребенка своим. А затем заперли его в Эдинбургском замке, откуда он мог выезжать лишь в сопровождении головорезов, преданных его брату-каину. За каждым его шагом следили.       Но, как мне доносили из Эдинбурга, иногда Генри все же каким-то чудом выбирался из замка. Время от времени он появлялся в кабаках, где напивался до бесчувствия, иногда скакал по пустошам вокруг Эдинбурга, а несколько раз пастухи видели его купающимся в холодном Северном море… Но его младший брат неизменно посылал за ним погоню, и несчастного водворяли в покои мрачного замка. А Мария, именовавшая себя его супругой, наотрез отказывалась с ним встречаться.       Что? Ты спрашиваешь, почему они не убили Генри уже тогда? Да потому что они лелеяли чудовищный замысел, который грозил войной не только Англии, но и всему христианскому миру. Смерть Генри могла помешать им исполнить эти планы.                                                       ***       Это было бесцветное время, святой отец. С королевой я почти не виделся, посвящая все дни дипломатической переписке. Босуэл объезжал свои замки и набирал новых людей в свои отряды. Время от времени он появлялся в Холируде и приходил в мои покои безо всякого предупреждения. Слышались его тяжелые шаги, лязг шпор, дверь распахивалась, и входил он, а вместе с ним врывался запах вересковых пустошей – горьковатый и тревожащий. Светло-зеленые глаза горели желанием, на губах была жестокая улыбка. Он походил на хищника, готового броситься на свою жертву. И он бросался. Ни говоря ни слова. Хватал меня, сжимал в стальных объятиях, впивался поцелуем в мои губы, язык властно вторгался в мой рот. Я задыхался от страха и желания. А он в полном молчании срывал с меня одежду, грубо переворачивал, ставил на четвереньки и начинал безжалостно вбиваться в меня.       Это происходило многократно, святой отец, и, казалось, я должен был привыкнуть, но всякий раз испытывал чудовищную, раздирающую боль… Простите, что рассказываю вам столь низменные подробности. Но я лишь хочу сказать, что с Босуэлом каждый раз был как первый. Странно… Разумом я презирал этого грубого мужлана, в сердце моем не было никаких особых чувств к нему, кроме, разве что, страха, но тело… Тело не слушалось ни разума, ни сердца. Тело страстно желало этого хищника, оно ждало ужасной боли, которую он причинял, чтобы затем окунуться в океан наслаждения… Тело было покорно этому чудовищу, а не собственному разуму.       Босуэл никогда не заботился о том, чтобы доставить мне наслаждение. Мое тело само достигало наслаждения, а он думал лишь о собственном удовольствии. Получив желаемое, он натягивал штаны и уходил, часто не сказав ни слова. Но иногда говорил.       Как правило одно и тоже:       - Запомни, ты – моя шлюха!       Этот грубый мужлан говорил это мне, потомку английских и шотландских королей! Но я молчал. Потому что язык не шевелился. Не от страха, а от того, что тело хотело принадлежать этому мужлану. Увы, святой отец, плоть так слаба!       Если я и испытывал страх, то страх за моего милого Тони, к которому я привязывался все больше. Да, я питал нежные чувства к этому юному проныре и интригану. Он был так мил, а главное, я видел, что и он все больше привязывается ко мне. Да, может быть, мы и не любили друг друга, но испытывали чувство той близости, что объединяет товарищей по несчастью. Оба мы были одиноки при шотландском дворе, оба были окружены врагами, оба не знали, что ждет нас впереди. И потому тянулись друг к другу. И я боялся, что однажды в Босуэле проснётся ревность. Пусть этот хищник и говорил, что я для него – лишь один из многих, пусть он нагло и грубо именовал меня шлюхой, но я чувствовал: этот человек меня ревнует. И мне было страшно при мысли, что юный Тони, такой нежный и чувствительный, станет жертвой этой дикой ревности.       Впрочем, я опять отвлекся святой отец.       Я, кажется, говорил, что все дни посвящал дипломатической переписке…                                                       ***       Каждый день в Эдинбург прибывали и из Эдинбурга отправлялись гонцы во все концы Европы: в Париж, Мадрид, Рим, Брюссель и, что самое опасное, сюда, в Лондон! Кое-какие письма нам удавалось перехватывать, но они были написаны таким дьявольски хитрым шифром, что разгадать его мы не могли. Опасность была близка, и мы даже не подозревали, насколько это грозная опасность.       Представь себе, Роберт, в это самое время в Тауэре находились два брата: Артур и Эдвард Пол. Да, эти мошенники. Они называли себя Плантагенетами, прямыми потомками самого Ричарда Львиное Сердце и на этом основании претендовали ни много ни мало на английский трон! Смехотворно, Роберт, смехотворно! Если бы все потомки незаконнорожденных детей наших королей стали претендовать на трон, боюсь, что в претендентах ходила бы половина Англии! Ну, пусть не половина, пусть треть.       Так вот, как выяснилось, Чарльз Стюарт вступил с этой парочкой в тайные сношения, и крепко подозреваю, что не без участия своей матушки, хоть они вроде бы были в ссоре. Нет, конечно, эти фальшивые Плантагенеты ему не были нужны, ибо змееныш и сам лелеял мечту увенчать свою голову английской короной. Но ему были нужны их связи с английскими папистами, ведь сам змееныш так долго отсутствовал в Англии, что поневоле все свои связи растерял.       Все эти мошенники и изменники составили новый заговор. Змееныш хотел собрать войско, чтобы вторгнуться в наши северные графства, где, увы, до сих пор живет слишком много папистов, при их поддержке захватить Скилли, Скарборо и двинуться на Лондон.       Ты говоришь, безумный план, Роберт? Не такой уж безумный. Ибо как раз в это время Богу было угодно, чтобы буря выбросила на наш берег неподалеку от Портсмута испанский корабль, который направлялся из Кадиса в Дюнкерк. На этом корабле было найдено письмо не кого-нибудь, а самого Филиппа Второго и адресовано оно было не кому-нибудь, а самому наместнику в Нидерландах герцогу Альбе! Так, промыслом Божьим мы узнали, что испанский король готовит мощный флот, якобы для оказания помощи Альбе в Нидерландах. Но в этом письме были намеки, что флот может изменить курс, если будут получены «добрые вести с севера». С севера, Роберт, с севера. Читай, из Эдинбурга! И недаром в эти дни в Эдинбурге вдруг объявился испанец-иезуит Сиага, тот самый, что воспитывал будущего короля Шотландского и его подлого брата.       Когда я доложил об этом государыне, она пришла в сильное волнение. Вообще, Роберт, я давно заметил, что любое упоминание о Чарльзе Стюарте вызывало у нее либо тревогу, либо ярость. Ее величество потребовала скорее узнать, что замышляет этот «изменник из Холируда» (она так и выразилась).       Легко сказать! А как это было сделать, если мы никак не могли расшифровать проклятые письма?       К счастью, нам помогла сама Мария Стюарт. В Холируде она давала бал по случаю рождения наследника и на этом балу сама разболтала все. Или почти все. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы мы могли вовремя принять нужные меры.                                                              ***       Все разболтал Генри, святой отец! Ах, как я умолял ее величество не посвящать его в наши планы! Но королева (о, эти женские сердца!) вдруг решила примириться с этим недоумком, потому что он, видите ли, ее супруг, и в знак примирения решила посвятить его в наш план. Разумеется, его пустая голова сразу же закружилась, он устроил грандиозную пьянку, якобы в честь рождения наследника престола, созвал на эту пьянку всякое отребье, напился до безумия и все разболтал! Через два часа даже последняя торговка на эдинбургском рынке знала о том, что мы готовили, а через три дня в Лондоне на стол Сесилу легли депеши его шпионов.       Проклятый болтун! О, я знаю, святой отец, грех говорить так о погибшем брате. Но если бы не его болтливость, он восседал бы на английском троне, а не лежал в склепе эдинбургской часовни. Королева не томилась бы в заточении, а вершила бы судьбы объединенного королевства! А я не дрожал бы от холода в этой гнусной темнице для простолюдинов, а надменно взирал бы на Лондон из огромных окон Уайт-Холла!       О, я прекрасно помню тот день! Я был в кабинете у королевы и докладывал ей о том, что наш план раскрыт из-за болтливости ее супруга. Она сидела в кресле, как всегда, прекрасная и чуть задумчивая, на ее лице было выражение легкой досады.       Ах, святой отец, я смотрел в ее искрящиеся глаза, пытаясь увидеть в них еще нечто… Но, увы. Я для нее оставался лишь лордом Стюартом, деверем и политическим помощником, которому, впрочем, она никогда до конца не доверяла. И уже тогда мне казалось, что между нами маячит тень Босуэла.       - Я была слишком неосторожна, - грустно промолвила королева. - Вы были правы, милорд, мне не следовало посвящать его в это дело.       О, святой отец, сколько было в этих словах чарующей грусти, сожаления, огорчения!       - Ваше величество! — воскликнул я, падая на колени перед своей повелительницей. - Ваше величество, не сокрушайтесь, еще не все потеряно! Сегодня утром я получил письмо от папского нунция Мондови. Он уже в Париже и готов взойти на корабль, чтобы…       Но в этот момент в передней послышался сильный шум и в кабинет без доклада вошли, точнее, ворвались семеро лордов-еретиков. Мы замерли. Держу пари, что королева, как и я, подумала о том, что так однажды уже ворвались в ее покои… Тогда погиб Риччо. Неужели наступила моя очередь??                                                             ***       Когда, Роберт, протестантские лорды узнали, что задумали эти паписты, они ринулись в Эдинбургский замок, прямо в королевские покои. Нет, не я их к этому подстрекал. Я обо всем узнал много позже. Так вот, они отправились туда, чтобы прямо и честно заявить той, которая все-таки была их королевой, что если ее войска перейдут границу Англии, они начнут поход на Эдинбург.       Но что они увидели, войдя в королевский кабинет? Они увидели деверя королевы, Чарльза Стюарта, стоящим перед ней на коленях, а сама она, как говорят, склонилась над ним! Эта прелюбодейка, недавно потерявшаяся одного любовника, превратившая жизнь своего мужа в ад, теперь заигрывала сразу с двумя мужчинами: Босуэлом и родным братом своего мужа!                                                             ***       Я поднялся с колен, святой отец, гордо выпрямился, чтобы не склониться перед убийцами…                                                             ***       Лорды потом рассказывали, что этот мальчишка был бледен как простыня, его хилые ручонки, привыкшие к перу и кинжалу, а не к мечу, тряслись, казалось, что он вот-вот упадет в обморок…                                                             ***       Перед моими глазами, святой отец, закружились серые призраки, в ушах зазвучал навязчивый колокольный звон. Я чувствовал, что вот-вот упаду без чувств, но заставлял себя держаться, и никто, слышите, ни одна живая душа не могла потом заявить, что я, правнук английского короля, струсил, как тот презренный безродный итальянец!                                                             ***       Очевидцы говорили, Роберт, что он был воплощением страха. У безродного Риччо хотя бы хватило сил визжать и цепляться за подол королевы, а этот стоял как пригвожденный к полу истукан, и непонятно, почему он так и не упал в обморок….                                                             ***       - Опять! — донесся до меня голос королевы, гневный и далекий. - Опять вы врываетесь ко мне! Что это значит? Вы снова замыслили убийство?       - Никто из тех, кто пришел к вам, государыня, не причастен к гибели Давида Риччо, - раздался громовой голос.       О, святой отец, я так и не узнал, чей это был голос, потому что перед глазами моими стоял туман, в котором кружились проклятые серые призраки!       - Зачем вы явились? — спросила королева.       - Мы ваши преданные слуги, ваше величество, - отвечал тот же ужасный голос, - и мы пришли предостеречь нашу королеву от опасности, которой ей угрожают интриги некоторых людей, втершихся к ней в доверие.       - Изъясняйтесь яснее милорд!       При этих словах королевы я выше поднял голову. Я смотрел прямо перед собой, но не видел ничего кроме серого тумана, в котором раздавался этот ужасный голос.       - Ваше величество, мы указываем на лордов Босуэла, Хантли и Атолла. Наконец, мы указываем на стоящего здесь лорда Стюарта, вашего деверя, - когда речь зашла обо мне, в этом ужасном голосе зазвучала настоящая ненависть. - Они хотят напасть на английское королевство, и этот поход будет гибельным для всего королевства Шотландского. Этот поход, затеваемый теми, кто называет себя католиками…       - Не забывайте, милорд, - холодно проговорила королева, - не забывайте, что ваша повелительница тоже принадлежит к католической Церкви…       - Мы помним это, ваше величество. И верим, что и вы, наша милостивая государыня, помните, что большинство ваших подданных не желает быть под пятою папы римского…       - Милорд!       - Большинство подданных вашего величества не желает этого, - голос ни на мгновение не утратил холодной уверенности, - и полно решимости спасти свою королеву от ее гибельных заблуждений.       - Что это значит, милорд? - в голосе королевы звучала ярость.       - Это значит, ваше величество, что если войска папистов двинутся на Англию, войска ваших верных подданных двинутся на Эдинбург, - отчеканил голос.       - Вот как? Вы угрожаете мятежом вашей королеве, милорд?       - Мы лишь выражаем готовность спасти ваше величество от гибели, к которой вас ведут интриганы, проникшие во дворцовые покои.       - Я не понимаю ваших слов, милорд. И этот разговор меня утомляет, - холодно произнесла королева.       - Ваше величество, мы, ваши подданные, благородные лорды Конгрегации, утверждаем, что находящийся здесь лорд Стюарт не только задумал нанести предательский удар вашей августейшей сестре - королеве Английской, но и вступил в тайные сношения с Римом.       - Лорд Стюарт католик, как и я, - быстро отвечала королева.       А я стоял, храня ледяное молчание, прикрыв глаза, и пытался вырваться из ужасного плена окружавших меня серых призраков.       - Нам известно, что на днях в Эдинбурге тайно побывал некий испанский иезуит Сиага, который некогда был воспитателем вашего супруга и его брата лорда Стюарта. Он прибыл от испанского посла в Париже дона Франсиско де Алавы. Этот Сиага вел тайные переговоры с лордом Стюартом с целью подготовить прибытие сюда папского нунция Мондови. И нам известно, что лорд Стюарт надеется получить от папского нунция 150 тысяч золотых крон для того, чтобы вооружить своих сторонников и бросить их против лордов Конгрегации и английского королевства!       - Ложь, - хрипло выдавил я, - это ложь.       О, святой отец, каюсь, проклятые еретики в тот раз говорили сущую правду!       - Лорд Стюарт, - продолжал тот же проклятый голос, доносящийся словно из преисподней, - лорд Стюарт должен знать, что он умрет в тот же день, когда корабль папского нунция бросит якорь в порту Эдинбурга.       - Что вы себе позволяете, милорд! — гневно вскричала королева.       - А ваше величество, - продолжал этот голос без тени дрожи, - а ваше величество, как мы надеемся, всегда будет помнить, что в тот же день между ее подданными начнется кровопролитная война, которая будет угрожать самому существованию шотландского королевства.       - Убирайтесь! - королева встала и выпрямилась, бледная и спокойная.                                                             ***       Мне рассказывали, Роберт, что когда пришедшие к королеве лорды прямо указали на этого мальчишку как на одного из главных заговорщиков, тот стал совсем серым и зашатался, едва не упав в обморок! Было видно, что он напуган до смерти! Этот изнеженный щеголь был смел, лишь когда водил пером по бумаге. А лицом к лицу с мужественными людьми он всегда трусил.                                                             ***       О, святой отец! После той ужасной сцены я впал в отчаяние, хотя старался не подавать и виду. Темные глаза королевы источали холод. И Босуэл, проклятый Босуэл, появился снова, и она встречалась с ним почти каждый день. Зверь почуял запах добычи.                                                             ***       О, Роберт, после того смелого, до дерзости смелого поступка лордов Конгрегации для змееныша и впрямь настали трудные времена. Королева больше к нему не благоволила. Вместо него на заседания Совета стали приглашать Босуэла. Даже празднества во дворце, до которых была так охоча коронованная папистка, стали проходить без участия Чарльза Стюарта.       А Мария Стюарт тем временем отправила письмо в Париж, папскому нунцию Мондови. И в письме этом, Роберт, как мне стало известно, она прямо спрашивала, даст ли папа согласие на ее развод с Генри Дарнли.                                                             ***       Да, святой отец, я сам мечтал о короне, я хотел однажды стать королем! Но тогда, узнав о письме королевы, я увидел гибель Шотландии, гибель брата и свою собственную гибель.       Я заметался. Я отправил письмо падре Сиаге, который возвратился в Париж, и умолял его сделать все, чтобы убедить нунция в той опасности, которую нес развод Марии Стюарт и Генри Дарнли всему католическому миру! Я не находил себе покоя, я делал все, пытаясь примирить моего брата и королеву. Я растолковывал Генри, что выжить мы сумеем, только если он помирится с королевой, а королеву умолял примириться с моим братом во имя спасения династии и святой Церкви. Но… Генри отнесся к известию о тайном послании королевы в Париж с каким-то тупым отчаянием и стал пить еще больше, а королева… Она просто его ненавидела. И презирала.       Она без него отправилась на празднества в замок Алоа, где развлекалась в компании вельмож. Разумеется, там был и Босуэл. Но приглашение в Алоа не получил не только мой несчастный брат. Не позвали и меня! Меня, святой отец! О, видели бы вы злорадные ухмылки моих врагов!       В отчаянии я обратился даже к своему отцу, который все еще сидел в Глазго, обиженный на весь свет за то, что его лишили поста командующего королевской армией. Я не жалел слов в своем письме, унижаясь и умоляя его вмешаться, ибо речь шла о судьбе нашей семьи! Письмо вернулось нераспечатанным. А гонец сообщил, что отец мой пьет уже третью неделю и что одно упоминание моего имени вызвало у него настоящую ярость.       После этого мне тоже захотелось запить, святой отец.       Но тут… В тот день, когда празднества в Алоа подходили к концу, из Парижа прибыл гонец от падре Сиаги. Он писал мне, что нунций отправил ответ ее величеству, в котором говорил, что папа никогда не даст согласия на ее развод с Генри. О, в тот день я чувствовал себя счастливейшим человеком!       Возвратившаяся из Алоа королева была мрачна. Раздосадованный Босуэл исчез из Эдинбурга.       А я решил устроить маленькое празднество в Траквер-хаусе, это очаровательный охотничий домик на юге Шотландии. Там, по моему замыслу, должно было состояться примирение королевы и моего брата. Я понимал, что это примирение не будет вечным. Но мне нужна была передышка.                                                             ***       Да, Роберт, в те дни змееныш из кожи лез, лишь бы примирить блудницу-королеву с ее мужем-содомитом. И как ни странно, ему это почти удалось: Мария и Генри даже снова стали делить ложе! Ну не демон ли этот Чарльз Стюарт!       Венцом его затеи должна была стать поездка королевской четы в Траквер-хаус. Но в Траквере случилось вовсе не то, на что рассчитывал этот интриган.                                                             ***       О, святой отец, там все рухнуло окончательно!       Было чудесное утро, мы стояли в скромно, но элегантно обставленной гостиной Траквер-хауса: я и королева. Она милостиво мне улыбалась, а я расточал ей самые изысканные комплименты, на которые только был способен. Мы вспоминали чудесные годы, проведенные в Париже, и это было чуть грустно и в то же время так радостно, святой отец! И зловещая тень Босуэла не стояла между нами. Были только я и королева. Только я и королева…       Но в этот момент в гостиную ввалился Генри, на нем был великолепный охотничий костюм, который, надо признать, удивительно шел ему. В последние дни мой брат почти не пил и потому его чуть поблекшая красота вернулась к нему.       - Сударыня, я собираюсь на соколиную охоту. Надеюсь, вы будете меня сопровождать? — осведомился Генри - сама любезность и непринужденность.       - Право, супруг мой, я вынуждена вас огорчить… — начала было королева.       - Что? — нахмурившись, воскликнул Генри. — Вы не поедете со мной?       - О, супруг мой, я опасаюсь…       - Чего вы опасаетесь? Вы великолепная наездница, сударыня, порой мне кажется, что вы держитесь в седле гораздо лучше меня!       - О, супруг мой, - улыбка королевы была нежна и очаровательна, — мне кажется, наше примирение не прошло даром и скоро принесет свой плод…       - Плод? - переспросил Генри.       - Да, сударь, - сияя, произнесла королева. - Я, правда, еще не уверена, но мне кажется…       Не успел я открыть рот, чтобы поздравить царственную чету с этим радостным для всего королевства событием, как Генри захохотал - неприлично громко, словно какой-то мужлан.       - Вот вы о чем, сударыня! Право, не беспокойтесь, если с этим ребенком что-нибудь случится, мы сделаем еще одного.       Улыбка сползла с уст королевы. Она не произнесла ни слова. Но взгляд ее был понятен даже такому глупцу, как мой брат.       - Милорд, - обратилась она ко мне, - прошу, оставьте нас. Нам с супругом нужно поговорить наедине.       На сей раз слово «супруг» было произнесено нарочито презрительно. Было ясно, что Генри ожидает гроза.       Признаться, я не испытывал ни малейшего желания уходить. Каюсь, святой отец, мне хотелось своими глазами увидеть ту трёпку, которую королева собиралась устроить этому идиоту. Но выбора у меня не было. Я отвесил поклон ее величеству и, демонстративно проигнорировав брата, вышел из комнаты.       Я прошел в другое крыло дома, где были отведены комнаты мне, моим телохранителям и прислуге. И где со мной остановился юный Тони. Но перед дверью в спальню меня остановил Лебрен – мой камердинер, которого я привёз из Парижа.       - Прошу прощения, милорд, - тихо проговорил он. – Здесь был король, ваш брат.       - Что? – вздрогнул я. – Мой брат был здесь? Что ему понадобилось?       - Он… он был в вашей спальне, милорд.       - В спальне? – мои кулаки сжались. – В спальне, вы говорите?       - Да, милорд, - виновато произнес камердинер. – Сначала король осведомился, где вы сейчас находитесь. Я ответил, что вы у ее величества. Кажется, ему это не понравилось. Он нахмурился и собирался было уйти, но тут дверь спальни отворилась и появился господин Бортвик…       - И? Что дальше? – я хмурился все сильнее.       - Ммм… - камердинер явно колебался.       - Говорите же, Лебрен, говорите, раз уж начали! – раздраженно сказал я.       - Господин Бортвик, увидев короля, улыбнулся. Король тоже улыбнулся и вошел в спальню. Дверь за ними закрылась.       - Сколько они пробыли вместе? – я старался говорить спокойно, до боли вонзив ногти в ладони.       - Не меньше получаса, милорд, - с сокрушенным видом сообщил камердинер.       Я стоял, пытаясь совладать с собой. В сердце бушевала ярость. Ах, святой отец я никогда не обманывался насчет Тони Бортвика. Да, я привязался к нему и мне казалось, что он тоже ко мне привязался. Но я понимал, что эта привязанность поверхностна. И я вовсе не исключал, что Тони шпионит за мной, вопрос только - в пользу кого. Боже, да при любом королевском дворе все шпионят друг за другом, что в этом особенного? Власть – это всегда клубок ядовитых змей.       Но известие о том, что Тони спутался с моим братом, стало для меня подобным удару кинжала, святой отец! Клянусь, я спокойно отнесся бы к его измене с кем угодно, но измена с моим братом… Ярость превращалась в ненависть: в ненависть к обоим: и к развратному, продажному пажу, и к моему проклятому братцу, которому вместо королевской короны следовало носить шутовской колпак!       Совершенно разъяренный, я ворвался в спальню. Тони лежал в постели, укрытый стеганым одеялом. Увидев меня, он сладко улыбнулся и тут же скинул одеяло, явив свою наготу. Ах, каюсь, святой отец, в своих грешных мыслях и желаниях. Этот развратник был поистине обворожителен. Стройное, гладкое, ухоженное тело без единого волоска, нежная белая шея, ангельское личико – невинное и похотливое одновременно, призывный взгляд широко распахнутых глаз…       Кипевшая в сердце ярость непостижимым образом перемешалась с поднимавшимся изнутри желанием. Мне хотелось и покарать эту продажную тварь, и овладеть ею. Я схватил хлыст, валявшийся на столе.       - Становись на четвереньки, - прорычал я.       Похоже, только сейчас до этой шлюхи дошло, что я разгневан.       - Что случилось, милый? – пролепетал он. – Почему ты…       Вместо ответа я грубо схватил его за волосы. Тони отчаянно вскрикнул, а я заставил его встать на четвереньки. Его круглая, белая задница просто просила, чтобы ее выпороли. И я с наслаждением принялся стегать ее хлыстом, святой отец.       Тони визжал, пытался сбежать, но я всякий раз возвращал его на место и заставлял встать на четвереньки.       Что, святой отец? Нет, я даже не пытался ничего у него спрашивать. К чему это? Я и без него знал, что он изменил мне с братом. И, возможно, не один раз. Так что его признание или отрицание вины были мне совершенно не нужны.       Когда его белая задница покрылась ссадинами и багровыми рубцами, я стянул с себя в штаны и вторгся в него безо всякой подготовки. Тони снова отчаянно завизжал, попытался вырваться. Но во мне, святой отец, в тот момент не было ни капли жалости. Я устал от бесконечных измен и предательств… Нет, я не только Тони имею в виду и даже не столько его. Просто он в тот момент стал для меня воплощением всех предательств, с которые мне довелось пережить.       И я грубо насиловал его… Право, никогда не думал, что способен на подобное, святой отец. Во мне как будто проснулся голодный зверь, учуявший запах крови…       По счастью, излился я в него довольно быстро. И понял, что надо уходить, иначе я просто забил бы до смерти этого презренного пажа.       Тони лежал, уткнувшись лицом в подушку, тело его содрогалось от рыданий и боли. Истерзанная, окровавленная задница напоминала цветочную клумбу. Но во мне не было жалости. Только опустошенность и усталость…       - Убирайся отсюда, - бросил я ему. – И не смей больше попадаться мне на глаза, мерзкий ублюдок!       Не дожидаясь ответа, я вышел из спальни. Слуги смотрели на меня со страхом. Но я ничего им не сказал. Я лишь хотел куда-нибудь уйти. Но мои испытания в этот день не закончились, святой отец.       Ноги сами принесли меня в крыло дома, которое занимала королева.       - Доложите ее величеству о моем приходе, - приказал я камер-лакею.       - Прошу прощения, милорд, но ее величество никого не принимает, - с опаской ответствовал тот.       - Даже меня? – надменно осведомился я.       - Никого, милорд.       - Она с королем?       - Нет, милорд, король уже ушел.       - Она одна?       - Нет, милорд.       - С кем же она? – нахмурившись, спросил я.       - С лордом Босуэлом, милорд.       Я закрыл глаза. Королева с Босуэлом. С Босуэлом!       Из груди моей вырвалось проклятие, и я ринулся прочь из дома, в глубину парка, окружавшего Траквер-хаус…