Танец призраков

      Я так и не узнал, святой отец, что происходило на тайных встречах в угрюмой башне Крейгмиллара. Точнее, узнал, но тогда, когда все уже свершилось, когда брата моего уже не было в живых… Что? Догадывался ли я о чем-нибудь? Нет! Нет… Я не хотел ни о чем догадываться. В те мрачные осенние дни мне казалось, что надо мной нависла темная туча смерти. Страх парализовал мою волю, святой отец, он не оставлял меня. Даже окруженный дюжиной телохранителей я все равно дрожал от страха, словно ребенок. Нет, святой отец, я не стыжусь признаться в этом. Ибо… это был страх не перед земными опасностями, а страх… перед Богом.       Впрочем, события понеслись стремительно, и я забыл о своем страхе. Наступил день крестин маленького наследника престола, принца Якова. Дело происходило в Эдинбурге.       Когда я подъехал к воротам замка, в котором должны были состояться торжества, то увидел толпу, окружившую множество всадников с шарфами и эмблемами короля шотландского. Мне стало ясно: происходит что-то необычное.       Меня узнали и пропустили, при этом из толпы зевак не донеслось ни одного приветственного возгласа в мой адрес, зато долетело несколько криков, весьма похожих на проклятья. А у ворот уже вовсю разорялся Генри, восседавший на вороном коне и снова окруженный свитой хорошеньких пажей и дюжих телохранителей.       - Негодяи! - кричал он. - Негодяи, ничтожества! Как вы осмеливаетесь не пускать в замок вашего короля? Я прикажу всех вас повесить на рыночной площади! Там давно уже заждались висельников!       Толпа глухо волновалась, и невозможно было понять, на чьей стороне симпатии народа: на стороне короля или же тех, кто приказал не пускать его в Эдинбургский замок.       Начальником стражи был тот самый тупой детина, который еще недавно служил лордам, отказавшимся впустить в замок меня и Босуэла. Теперь же он, похоже, переметнулся на сторону последнего.       - По приказу ее величества мы можем пропустить в замок только ваше величество, но не свиту вашего величества, — упрямо бубнил этот страж.       Генри в ярости обернулся, словно ища поддержки у своей свиты. И заметил меня.       - А! - воскликнул он, и, право, святой отец, я не знаю, чего было больше в его возгласе: ярости или отчаяния. — Это вы, сударь! Это вы! На чьей же вы стороне, на стороне вашего брата и вашего короля или же на стороне его врагов?       Этот глупец, опозоривший себя, нашу семью и корону Шотландии, вздумал преподать мне публичный урок благородства! О, святой отец, меня охватило бешенство! Мне хотелось надавать пощечин по его фарфоровым, кукольным щекам, на которых, впрочем, в ту пору уже начал проступать нездоровый яркий румянец, что обычно является печатью порока.       - Перестаньте! - бросил я. - Перестаньте, сударь, вы пока король и не забывайте об этом.       - Пока? - вскричал он. - Вы сказали: «Пока король»! О, дальше можете не продолжать! Вы заодно с моими врагами, и я давно это знал!       - Глупец! - вскричал я, не в силах больше сдерживаться и не обращая внимания на зевак вокруг. - О, какой же вы всё-таки глупец!       Генри открыл было рот, чтобы разразиться новой гневной тирадой, но тут у ворот замка возникло какое-то движение. Налетел порыв пронзительного, пробирающего до костей декабрьского ветра, ворота с глухим скрипом медленно отворились, и в них появилась темная фигура. Это был Босуэл.       При виде его Генри осекся и отпрянул назад, как будто испугался. Ах, святой отец, мне самому стало не по себе при виде этой зловещей фигуры, медленно приближавшейся к моему брату. Уже тогда мне показалось, что это приближается Смерть.       - Что все это значит, милорд? Кто осмелился запретить королю Шотландии войти в его собственный замок? - мой брат пытался говорить надменно, но голос его дрожал.       А Босуэл смотрел на него холодными глазами, никогда не знавшими, что такое жалость.       - Супруг ее величества, - проговорил он, - супруг ее величества имеет полное право войти в замок королевы тогда, когда ему вздумается, коли на то есть воля ее величества. Но ее величество не желает, чтобы в замок входили все эти люди.       И он пренебрежительно указал на свиту Генри. Вокруг послышались проклятья, юные красавчики-пажи принялись возмущаться, а головорезы Генри угрожающе зарычали.       Босуэл стоял с невозмутимым видом, как будто вовсе не он был причиной ярости трех десятков вооруженных до зубов людей. О, святой отец, признаться, в тот миг я стал еще больше страшиться его!       Между тем на Генри было жалко смотреть. Он налился кровью от злости и одновременно съежился, став похожим в своем нелепом пестром плаще на побитого петуха.       Наконец, он вытянул шею, и я понял, что сейчас он совершит непоправимое: прикажет своим головорезам убить Босуэла, а ведь не было никаких сомнений, что за полуоткрытыми воротами замка притаились люди Босуэла, и тогда… Резня! Причем именно в тот момент, когда в замке собрались послы чуть ли не со всей Европы, съехавшиеся на крестины маленького наследника!       - Постойте! — воскликнул я, выступая вперед. - Выслушайте меня!                                                              ***       О, Роберт, если бы в дело не вмешался этот подлец, люди короля Шотландского просто разорвали бы в клочья Босуэла, осмелившегося выйти за ворота замка! И тогда… тогда молодой король Шотландский был бы жив и сейчас. Но Чарльзу Стюарту нужно было, чтобы Босуэл остался в живых, потому что именно этот самоуверенный висельник должен был стать орудием его черных замыслов.       Да, Роберт, змееныш вмешался. Говорят, он внезапно продемонстрировал чудеса красноречия. Он уговорил зарвавшегося Босуэла впустить в замок не только короля Шотландского, но и всю его свиту. И тот согласился.       Правда, в самом замке несчастного молодого короля ждало новое унижение. Его не впустили в покои королевы. Возле них была выставлена вооруженная до зубов охрана, разумеется, составленная из людей Босуэла.       Более того, Роберт, более того! Король оказался пленником в собственных покоях, его никуда не выпускали из своих комнат, и даже его преданная свита ничем не могла ему помочь!..                                                       ***       Свита Генри, святой отец, оказавшись в замке, сразу стала пьянствовать и предаваться разврату. Признаться, его пажи и впрямь были соблазнительными. Многие из них строили мне глазки, а некоторые совершенно бесстыдно предлагали себя. Но я не поддался искушению, святой отец. После предательства Тони Бортвика я испытывал неприязнь и недоверие к пажам. А уж к пажам моего братца и подавно.       А между тем Генри предавался пьянству и разврату вместе со своей свитой и не изъявлял ни малейшего желания повидаться со своей супругой. Вместо этого он время от времени пытался встретиться с иностранными послами, но те бегали от него словно от зачумленного.       Так, в коридоре замка он заметил добрейшего и учтивейшего старика дю Крока, французского посланника. Генри был пьян: он замахал руками и попытался погнаться за стариком, чтобы что-то ему сказать, но старик проявил неожиданную для его возраста прыть, побежал прочь и забаррикадировался в комнате какой-то прачки.       Ах, святой отец, да что там говорить, даже английский посол Бедфорд прилюдно, вдумайтесь только, прилюдно отчитал одного из своих людей за то, что тот посмел приветствовать Генри как короля! Посол королевы-еретички, подумайте сами!                                                       ***       Возможно, Роберт, посол английский поступил не слишком осмотрительно, но ведь государыня наша Елизавета, да хранит ее Господь, весьма опасалась папистских симпатий короля Шотландского. Он мог быть для нас даже опаснее, чем его взбалмошная супруга. И об этом мы просто не имели права забывать при всём нашем сочувствии к этому заблудшему молодому человеку, которому судьба уготовила печальную участь.                                                       ***       О, как я умолял ее величество, чтобы она поговорила со своим супругом! В воздухе все сильнее пахло очередным скандалом, и лишь королева могла предотвратить его, ибо на Генри (как и на прочих) магически действовала ее улыбка, ее голос, мерцание ее темных глаз…       Но королева была непреклонна.       - Нет, милорд, - сказала она мне. - Нет. Мы не желаем видеть этого человека.       О, святой отец, с какой усталостью, с какой тяжелой ненавистью произнесла она: «этого человека»!       Взгляд королевы был устремлен даже не на меня: она смотрела на стоявшего рядом Босуэла, бесстрастного, неподвижного, словно высеченного из камня. И тогда я окончательно понял: отныне именно Босуэл правит Шотландией.       - Ваше величество, - повторил я, смиренно склонив голову, - подумайте! Может разразиться скандал!       - Королева не должна бояться какого-то, как вы изволили выразиться, скандала, милорд, - ее взгляд снова был направлен на Босуэла.       - Но, ваше величество, что будут говорить, если ваш супруг не придет на крестины?       Впервые за время нашего разговора ее величество взглянула на меня: и я прочел в ее взгляде недоверие – недоверие ко мне.       - Он не решится! - проговорила она неуверенно. - Нет, нет, он, конечно, не решится на подобное!       И снова она смотрела на Босуэла, ожидая поддержки от этой темной, нависавшей над ней скалы.       Босуэл улыбнулся, похожий на безжалостного льва. И эта улыбка решила все.       - Он не решится, — теперь в голосе королевы не было и тени сомнения.       Но Генри решился.                                                       ***       О да, Роберт, король Шотландский сделал то, чего больше всего опасались развратная папистка и ее преступный любовник! Он не явился на крестины наследника престола. Право, сын мой, это был скандал, грандиозный скандал, о котором потом долго судачили не только у нас, в Лондоне, но и по всей Европе. Признаться, мы-то не очень горевали по этому поводу, а вот паписты в ярости скрежетали зубами. Ведь, как ни крути, этот поступок короля Шотландского снова бросил тень на происхождение наследника престола…                                                       ***       Замок был заполнен разодетой в пух и прах публикой. Я сам надел наряд, который специально сшил для меня мой французский портной: чудесный белый камзол с малиновым рисунком и золотой отделкой, а также лучшие мои драгоценности. О, я не пожалел денег на этот наряд! И многие, святой отец, до сих пор с восторгом и завистью вспоминают то, как был одет лорд Стюарт на тех злополучных крестинах!       А королева была одета в платье из красного бархата, на ее белоснежной, стройной шее сверкало великолепное ожерелье, украшенное сапфирами и изумрудами. Первым в ее свите был Босуэл, как водится, в камзоле черного цвета: похоже, другого цвета он не признавал. Он был первым, а я снова оказался лишь вторым! Но все-таки я выглядел великолепно, как и подобает настоящему лорду, в жилах которого течет королевская кровь, не то что этот выскочка-головорез! И все смотрели в первую очередь на меня… после королевы, разумеется…       А королева была бледна как смерть. Она то и дело бросала на Босуэла быстрые, тревожные взгляды и время от времени о чем-то с ним шепталась. Я не слышал ни одного слова, но не нужно было обладать чрезмерной проницательностью, чтобы не догадаться: она спрашивала, где Генри. Босуэл сохранял ледяное хладнокровие.       И тут ее величество обернулась ко мне.       - Милорд, - произнесла она тихо, - где же ваш брат? Почему его нет на крестинах собственного сына?       И тут я не сдержался.       - Возможно, ваше величество, - проговорил я, - возможно, он решил, что вы не пожелаете видеть его на крестинах, как не желали видеть его все предыдущие дни.       Ответом мне был уничтожающий взгляд королевы. Но к тому времени меня уже невозможно было смутить подобным.       И тут появился архиепископ Гамильтон: в роскошной мантии и с сизым носом. Лицо этого достопочтенного прелата покрывала сыпь: все знали, что он болен сифилисом.       Бедная королева! Она не могла не допустить этого развратника к крестинам, слишком уж он был влиятелен. Но каких мук ей это стоило! Именно мне пришлось вести довольно малоприятные переговоры с ним: и я добился от него обещания, что ни разу во время крестин он не прикоснется к юному принцу.       Простите, святой отец, что я так дурно отзываюсь о князе Церкви, но я всего лишь говорю правду.       Так вот, этот… гм, архиепископ подошел к ее величеству, и она от него с отвращением отшатнулась, а он сделал вид, будто ничего не заметил.       - Мне известно, - тихо прогнусавил он, - что супруг вашего величества хочет похитить наследника престола и увезти его в Глазго. Милорд Дарнли уже дал указания своей свите, которая, как известно, была допущена в замок по настоянию лорда Стюарта.       Королева метнулась к ребенку, который мирно спал в своей колыбельке под присмотром нянек, а затем обернулась ко мне, и на сей раз взгляд ее был полон ненависти и страха. Это был взгляд тигрицы, готовой растерзать любого, кто осмелится прикоснуться к ее детенышу.       - Вы - старый мерзавец, - прошептал я архиепископу. - Если бы вы не были духовным лицом, я проткнул бы шпагой ваше сгнившее брюхо прямо здесь, на глазах у всех и в присутствии ее величества!       - Милорд, - проговорила королева, - учтите, что если с моим сыном что-то случится…       Она замолчала, как будто не в силах справиться с охватившим ее волнением. Все вокруг жадно прислушивались, но, кажется, никто не слышал, о чем идет речь.       И тут за нее продолжил Босуэл:       - Если с наследным принцем что-то случится, - произнес он, устремив на меня ледяной взор, - вы не выйдете живым из этого замка, лорд Стюарт.       Кровь бросилась мне в лицо. Чары Босуэла в этот раз на меня не действовали.       - Клевета этого сгнившего сифилитика ко мне не пристанет, - заявил я, положив руку на позолоченный эфес своей шпаги. - И вы можете не пугать меня, сударь…       Последнее слово я произнес с особенным презрением. Но лицо Босуэла оставалось невозмутимым.       - Учтите, что вы не выйдите живым отсюда, — повторил он ледяным тоном.       И тихо добавил:       - Я прикончу тебя в твоей же спальне. И ты знаешь, как я это сделаю, шлюха.                                                       ***       Да, Роберт, в день крестин пошли слухи о том, что маленького принца собирались похитить, причем многие считали, что это была затея оскорбленного короля. Но истинным вдохновителем этого заговора на самом деле был никто иной как лорд Стюарт.                                                       ***       Что может быть чудовищнее клеветы, святой отец? Что может быть унизительнее угроз? О, если бы вы знали, каких сил мне стоило быть на этих крестинах! Я не мог смотреть на старого сифилитика, именующего себя архиепископом, не мог смотреть на надменного Босуэла, уже мнившего себя королем Шотландии, на всю эту презренную свору, собравшуюся в часовне замка… О, если бы не королева, если бы не она, бледная и прекрасная, глядящая только на своего младенца, который безмятежно спал в колыбельке… О, если бы не она!..       Но на праздничный пир по случаю крестин я не остался. Сославшись на нездоровье, я отправился в свои покои, провожаемый холодным и подозрительным взглядом Босуэла.       Последние слова этого негодяя не шли у меня из головы.       «Я прикончу тебя в твоей же спальне. И ты знаешь, как я это сделаю, шлюха»       В ледяной мгле его взгляда читался приговор. Приговор мне.       Возвратившись к себе, я приказал усилить свою охрану и никого не впускать в мои комнаты ни под каким предлогом. Я внимательно всматривался в лица своих людей: спокойные, тупые, готовые на все. Но что таилось под этими видимыми спокойствием и тупостью? Мог ли я доверять этим людям? Может быть, они давно подкуплены Босуэлом? Слишком много раз знатнейшие люди королевства гибли из-за того, что доверялись изменникам!       Проклятая страна! Я со стоном упал в кресло, которое заскрипело подо мной. В огромном, украшенном потемневшей позолотой настенном зеркале я увидел свое отражение: осунувшееся лицо с мешками под глазами. А ведь мне было всего двадцать лет! И тогда я ужаснулся, святой отец, ужаснулся мысли о том, как давно чувствую себя стариком! Жалким стариком, потерявшим стыд и честь, погрязшим в череде отвратительных прегрешений… Мне захотелось исповедаться. Но кому было исповедаться в этом Эдинбурге? Старому сифилитику-архиепископу? О да, я знаю, можно было бы найти монаха, ибо в нашей стране еще оставались монастыри, хотя еретики и уничтожали их — медленно, но планомерно, словно чудовищная катапульта, мечущая огромные камни в стены обреченной крепости…       Но я никому не доверял, я разучился доверять кому бы то ни было, святой отец, и это приводило меня в ужас! И сейчас я сидел в кресле, закрыв глаза и вцепившись ногтями в своего деревянного ослика, и со страхом прислушивался к любому шороху, любому скрипу в пустынных покоях.       За окном завывал декабрьский ветер, на замок наваливались тяжелые, снежные сумерки. Сквозь этот ветер до меня долетали пьяные крики и завывание волынок: шотландская знать продолжала пировать. А я ждал, что вот-вот отворится какая-нибудь неизвестная мне потайная дверь и передо мной возникнут фигуры убийц.       Вокруг меня кружат серые призраки, и когда в меня вонзятся кинжалы, я стану таким же призраком…       Эта мысль пронзила мой разум холодным и острым клинком. Нет, я не хотел сидеть здесь и ждать смерти! Я вскочил и свистнул в серебряный свисток, призывая лакея. Но никто не пришел. Тогда я дважды свистнул в свисток, по этому условленному знаку ко мне должны были прийти люди, охранявшие вход в мои комнаты. И снова не было ответа.       Тогда я, крадучись подошел к двери, и, позабыв о достоинстве королевского брата и правнука короля, заглянул в замочную скважину. От увиденного у меня по спине побежали мурашки: моих людей на страже не было, зато у двери на часах стояли двое вооруженных до зубов головорезов Босуэла!       Я отпрянул от двери, ринулся к окну и осторожно отворил его. В лицо мне ударила колючая метель, и сквозь нее я разглядел внизу, под моими окнами вооруженных до зубов людей. Это тоже были люди Босуэла!       «Я прикончу тебя в твоей же спальне…»       Это действительно был приговор. Я хотел дойти до кресла, но не смог. Повалившись на колени перед распятием, я стал молиться, истово, страстно, как не молился уже давно, может быть, никогда в жизни…       И тут в мою молитву ворвался тяжелый скрип отворяемой двери. Я заставил себя подняться, потому что не мог допустить, чтобы я Чарльз, лорд Стюарт, правнук короля Генриха Седьмого, встретил своих убийц на коленях.       - Вас ожидает королева, милорд! - произнес хриплый голос человека, лица которого я не разглядел.                                                       ***       Как мне потом рассказывали, Роберт, на этом мальчишке лица не было. После того, как по приказанию Босуэла его заперли в собственных покоях, дабы он не смог привести в действие план похищения маленького принца, этот слизняк окончательно перетрусил, вообразив, что его решили убить. Вот, представь себе, Роберт, этот мерзавец, отдавший столько приказов об убийствах, похищениях и прочих преступлениях, теперь дрожал за собственную жизнь. Он, по чьему приказу было пролито столько крови, теперь дрожал за свое хилое, изнеженное тело и за свою черную, трусливую душонку!       Но унизительней всего для него оказалось то, что никто не собирался убивать его в тот вечер. А жаль. Право, жаль.                                                       ***       Когда меня вели по мрачным переходам замка, освещенным редкими факелами, я думал, святой отец, где мне накинут на шею удавку или ударят в спину кинжалом? Здесь, на этой узкой винтовой лестнице? Или в этом безлюдном коридоре? Всё это было ужасно…       Но меня ввели в апартаменты королевы. И когда я вошел в залитые мягким светом покои ее величества, то понял: у меня есть шанс остаться в живых!       Королева полулежала на бархатных подушках, бледная и подавленная. По матовой щеке текла слеза. Чуть поодаль стояла колыбелька, в которой мирно спал маленький принц. А над ним черной скалой нависал Босуэл. Глаза его по-прежнему источали холод.       - Милорд, - проговорила королева, и ее усталый голос был полон невыразимой грусти и очарования, - милорд, я все-таки не верю, что вы состояли в этом отвратительном заговоре с… вашим братом.       - Ваше величество! - воскликнул я, склоняясь перед ней и прижимая руки к груди. - В чем меня обвиняют? Почему меня содержат словно узника?       - Никто не посмеет сделать вам ничего дурного, милорд, - кротко произнесла королева. - Никто, слышите?       И тут Босуэл выступил вперед. Его взгляд, полный ледяной ненависти, был устремлен прямо на меня.       - Не скрою, сударь, своей жизнью вы обязаны исключительно ее величеству. Если бы не она, вы были бы мертвы.       - Я вижу, сударь, у вас не хватает смелости сказать в присутствии королевы, что вы хотели меня убить, - мой взгляд тонул в зеленой бездне глаз Босуэла.       - Я убил бы всякого, кто осмелился бы поднять руку на наследника престола, - отвечал он, но тут вмешалась королева.       - Замолчите, господа! - произнесла она неожиданно сильным и повелительным голосом. - Замолчите! Я верю, что вы оба - самые верные мои слуги. Учтите, что тот из вас, кто осмелится затеять ссору с другим, нанесет смертельное оскорбление вашей королеве. Помните об этом. И подайте друг другу руки в знак примирения.       Я нехотя потянул руку Босуэлу, он взял ее с холодной улыбкой и, глядя мне прямо в глаза, сжал ее своими стальными пальцами с такой силой, что я еле удержался от крика боли, в глазах моих помутилось.       Босуэл презрительно усмехнулся.       - Я вижу, милорд, ваши руки слишком нежны и слабы для того, чтобы держать в руках меч. Что ж, я ваш покорный слуга, и лично готов защищать вас от любой опасности.       - Я не нуждаюсь в вашей защите, сударь, - процедил я сквозь зубы. - И сумею сам защитить себя… или умереть.       - Прекратите, милорд! - воскликнула королева. - Повторяю, я не верю в то, что вы могли злоумышлять против меня. Но, буду откровенна, я не могу сказать того же самого о… вашем брате.       Видя, что я молчу, королева продолжала.       - Милорд, вам ведь хорошо известно, что ваш брат злоумышляет против меня.       - Мой брат - несчастный человек, ваше величество. Он страдает от всего происходящего и потому… готов на всякие безумства.       - Эти безумства угрожают покою королевства! - воскликнула ее величество, поднимаясь с дивана и начиная нервно ходить по комнате. - Эти безумства угрожают покою моих подданных, покою королевы и даже самой ее жизни! О, милорд, я знаю, как тяжело вам слышать подобные вещи, но… поверьте… поверьте, что мне не менее тяжело чем вам. Я не желаю зла вашему брату, несмотря на все зло, которое он мне причинил. Но я понимаю, что вашего брата надо остановить. Ради его же блага, дабы он не натворил еще больших бед.       - Ваше величество, это очень мудро, - отвечал я, и поверьте, святой отец, слова эти были совершенно искренними.       Но я еще не знал, что последует вслед за этим.       Королева обернулась к Босуэлу, как будто предоставляя ему право сказать вещи, которые ей самой говорить было неприятно.       - Милость ее величества безгранична, и потому ее величество решила простить многих из тех, кто принимал участие в заговоре против Риччо, - произнес тот с мрачной ухмылкой.       Я застыл как громом пораженный.       - Это смертный приговор моему брату, - только и смог я вымолвить.       Ответом мне было гробовое молчание.       - Вы возвращаете в Шотландию этих людей, ваше величество, - бормотал я, пытаясь собраться с мыслями. - Вы возвращаете самых лютых врагов моего брата! И своих врагов!       - Не всех, - глухим голосом отвечала королева. - Не всех. Дуглас и Фэдонсайд останутся в изгнании. Первого я никогда не прощу за то, что это он устроил тот отвратительный заговор. А второй… как я могу забыть, что это он выстрелил мне в живот, в живот, в котором я носила тогда своего сына! И если бы не осечка…       Голос королевы прервался.       - Ваше величество! - воскликнул я. - Ваше величество, вы убиваете моего брата!       Королева молчала. Босуэл шагнул ко мне, я невольно отшатнулся от этой глыбы мрака.       - Лорд Стюарт, - проговорил он хрипловатым и пугающе ровным голосом, - лорд Стюарт, сейчас вы должны выбрать, с кем вы: с королевой или с ее врагами?       - Как вы смеете? – воскликнул я, чувствуя, что совершенно изнемог от этого ужасного разговора.       - Да вам дурно! - ухмыльнулся этот негодяй. - Может быть, велеть принести вам воды, милорд? Или позвать лакеев, чтобы они отнесли вас в постель?       - Перестаньте, граф! - произнесла королева. - А вы, милорд, - она посмотрела на меня, и я вздрогнул: ибо это был не взгляд королевы с золотистыми искорками в темных глазах, но полный смертельного холода взгляд Босуэла, - вы, сударь, отвечайте на вопрос, который вам задали: на чьей вы стороне?       Я смотрел в эти глаза, прекрасные глаза, которые очаровывали меня столько раз, и понимал, что говорю уже не с королевой Шотландской, а с существом, попавшим под власть чар презренного негодяя.       - Я - с моей королевой.       И эти мои слова были чистой правдой, святой отец.       Мне казалось, что они удовлетворятся и отпустят меня восвояси. Но меня ждало новое испытание.                                                       ***       Опасаясь, что король похитит маленького принца и захватит власть в Шотландии, папистка решилась на отчаянный шаг: она дала разрешение возвратиться в королевство почти всем, кто участвовал в заговоре, закончившемся убийством Риччо. Ты понимаешь, Роберт, что это означало? Это означало, что в Шотландию возвратятся все те, кого в свое время предал король Шотландский.       76 отчаянных, готовых на все, жаждавших мести людей! С этого момента не могло быть сомнений: король Шотландский обречен.       И кто же подсказал папистке этот чудовищный ход? Указывали на Босуэла, но я точно знаю, Роберт, совершенно точно знаю: кому принадлежала эта страшная идея: Чарльзу Стюарту. С этого момента он стал братоубийцей. Каином.       Я помню, как в три часа утра меня разбудили: прибыл курьер из Эдинбурга со срочной секретной депешей. То, что я прочитал в этой депеше, потрясло даже меня - меня, которого, кажется, уже невозможно было чем-то удивить.