Танец призраков

      - Предстоят важные события, милорд Стюарт, - взгляд королевы по-прежнему был холодным и враждебным. - Граф Босуэл посвятит вас в наш план, и пусть это станет свидетельством того, сколь глубоко мы вам доверяем.       - Несомненно, - проговорил Босуэл, глядя, как в темное окно белой птицей бьется метель, - несомненно, нельзя не оценить, что для лорда Стюарта воля королевы неизмеримо выше родственных привязанностей.       При этих словах я содрогнулся.       - Милорд, - произнес Босуэл, — милорд, королевство стоит на краю пропасти. И главным возмутителем спокойствия является ваш брат, лорд Дарнли.       - Супруг ее величества, - увы, святой отец, у меня не хватило мужества произнести «король Шотландский», но уж «вашего брата» из уст этого презренного головореза я стерпеть не мог.       - Ваш брат, - с угрюмой усмешкой повторил Босуэл. - Ваш брат развратен, порочен и бесстыден.       - Сударь! - воскликнул я, схватившись за эфес.       Уж кому-кому, но не Босуэлу было говорить о разврате, пороке и бесстыдстве!       - Граф Босуэл прав, - вмешалась королева. - И я больше не намерена это терпеть.       - Ваше величество говорит о разводе? - затрепетав, спросил я.       - О разводе? - королева горько рассмеялась. - О, милорд, вам прекрасно известно, что папа римский никогда не даст согласия на развод!       - Папа предпочтет смотреть, как граф Дарнли пятнает честь шотландской королевы, и все это прикрывается рассуждениями о жертвах во имя торжества католической веры, - презрительно заявил Босуэл.       - Замолчите, граф! - властно произнесла королева. - Вы - не католик и не смеете судить о нашей вере.       - Ваше величество, - произнес я, вонзив ногти в ладони, - видит Бог, я делал все, чтобы удержать моего брата от поступков, которые… могли бросить тень на шотландскую корону. Видит Бог, что сердце мое обливалось кровью от того, что я видел и слышал. Но… умоляю, будьте милосердны к моему брату!       Королева усмехнулась, глаза ее были сухи и мертвы.       - Хорошо, милорд. Шотландская королева умеет быть милосердной. Она куда милосердней своих подданных, которые смакуют подробности жизни своей повелительницы, насмехаются над ней повсюду: вельможи - в замках, чернь – в лачугах! Говорите, милорд Босуэл! Говорите, но только по существу.       - Лорд Дарнли повинен не только в отвратительном, позорном поведении, он еще замешан во многих заговорах, - сухо заговорил Босуэл. - Он пытался похитить наследника престола.       - Мне об этом ничего неизвестно, - твердо заявил я под пристальными взглядами моей повелительницы и ее фаворита.       - Он состоит в переписке с иностранными дворами, и в этой переписке всячески поносит имя королевы Шотландской, - продолжал Босуэл.       - Возможно, - выдавил я из себя.       - Он хочет, чтобы в Шотландию вторглись иноземцы, свергли ее величество и сделали его полновластным правителем королевства!       - Брат мой слишком глуп и слабоволен, чтобы осуществить подобный план, - сказал я, не в силах сдержать горькой усмешки.       - Это правда, - продолжал самозваный инквизитор, - это правда, ваш брат глуп настолько, что восстановил против себя почти всю шотландскую знать. По пальцам можно пересчитать лордов, которые еще не испытывают к нему ненависти. И потому его планы угрожают королевству мятежом и братоубийственной войной. Вы не согласны с этим, сударь?       - От моего брата в этом королевстве мало что зависит.       - От него зависит очень многое, благодаря тому положению, которое он занимает, - снова вмешалась королева.       - Учитывая вышеизложенное, - продолжал Босуэл, как будто зачитывая обвинительный приговор, - учитывая вышеизложенное, ее величество согласилась с тем, что нет другого выбора, как арестовать лорда Дарнли и отправить его под строгий надзор в один из отдаленных замков.       - Арестовать короля Шотландии! - воскликнул я. - Неслыханно!       - В истории Шотландии случалось и не такое, - заметила королева, - и, как знать, что еще случится.       О, святой отец, предполагала ли ее величество, что эти ее слова окажутся пророческими!       - Лорд Дарнли будет арестован, - проговорил Босуэл. - Он будет арестован здесь, в Эдинбурге, как только разъедутся иностранные послы.       - Хочется надеяться, - промолвила королева, - что ждать этого осталось недолго. Пять-шесть дней, а потом… потом пусть этого человека отправят на север, в какой-нибудь дикий Инвернесс!       - Зачем так далеко? - пожал плечами Босуэл.       И эти его слова меня поразили как молния. Не об аресте они вели речь! Они задумали убийство. Убийство моего брата.                                                       ***       В депеше, которую я получил, Роберт, речь шла о секретном совещании в Эдинбургском замке. Участвовали в нем папистка, ее головорез-любовник и этот змееныш. Разговор был подслушан. Правда, ни разу не было произнесено слово «убийство», но только глупец не догадался бы, что они имели в виду под «арестом» короля Шотландского. Итак, Роберт, король был приговорен к смерти собственной женой и собственным братом! Чем не сюжет для пьесы, а? Мне кажется, один из наших славных драматургов вполне мог бы написать нечто на эту тему… Благо, драматургов нынче развелось столько, что не счесть…       Я немедленно отправил гонца в Эдинбург с письмом королю Шотландскому, в котором предупреждал о составленном против него заговоре.                                                       ***       После ужасного разговора с королевой и Босуэлом я возвратился к себе, святой отец.       Под окнами стоял шум: пир по случаю крестин маленького наследника престола продолжался. Меня бил озноб. Я лежал в огромной мрачной комнате, укрытый двумя одеялами. Где-то в углу скреблась мышь.       Наконец, я провалился в тяжелый сон, полный серых призраков, кружившихся в монотонном танце. Сквозь мерный колокольный звон откуда-то издалека до меня доносился отчаянный вопль:       - Раз никому нет дела до тебя, почему тебе до кого-то должно быть дело?? Пусть все погибнут, перережут друг друга, пусть все идут в преисподнюю!       Это был мой крик. Я то приходил в себя, то проваливался в забытье. Надо было позвать врача, но я не доверял дворцовым лекарям: они запросто могли отправить меня на тот свет с помощью какого-нибудь порошка или пилюль. Я больше не доверял никому.       И, вцепившись в своего деревянного ослика, я блуждал по серому пространству, кружась в хороводе вместе с призраками, и все меньше верил в то, что сумею когда-нибудь вырваться из этого странного, тоскливого мира.       Однажды мне показалось, что я увидел королеву… Но она была равнодушна. А на вторую ночь сквозь серый туман я увидел Антуана де Лузиньяка. Он протягивал мне руки, звал меня к себе. Но я лишь рассмеялся ему в лицо.       - Когда ты в последний раз писал мне? - крикнул я ему с презрением.       Так прошло четыре дня. Я вышел из забытья, но был совершенно обессилен, так что едва мог пошевелиться.       А на столике рядом с кроватью меня ожидали два письма.       Первое письмо было из Парижа от падре Сиаги. Он писал о каком-то заговоре, который, по его сведениям, составил против меня Генри, вообразивший, что я хочу убить его и жениться на королеве Шотландской.       Я горько смеялся, читая это письмо. Страх вдруг оставил меня, сменившись чувством обреченности. Генри собирается подослать ко мне убийц? Да убийцами кишит весь Эдинбург, даже королевский замок полон убийц! И сама королева делит постель с убийцей!       А второе письмо было от матери, которая по-прежнему томилась в Тауэре. Это письмо меня тронуло. Матушка писала, что ужасно соскучилась и невыносимо страдает от того, что не может обнять ни меня, ни Генри (насчет Генри была, пожалуй, правда, а насчет меня…) Также она писала, что сердце подсказывает ей: над Генри нависла смертельная опасность, и она умоляет меня сделать все, чтобы отвести угрозу. А еще в ее письме были слова, что она всегда считала меня гораздо более тонко чувствующим, нежели мой старший брат. И эти слова тронули меня по-настоящему. Ах, святой отец, ну почему она так поздно написала это! Почему все детство мое прошло в нескончаемом холоде?       Что? Себялюбие – грех? Да, грех, святой отец. Я грешен, грешен, у меня много грехов, но себялюбие не самый страшный из них… И в чем корни этого греха? Не в том ли родительском равнодушии, которым я был окружен с детства?       Прочитав письмо матери, я стал одеваться. Слуги, которых Босуэл все-таки допустил ко мне, пытались было протестовать, уверяя, что я еще слишком слаб.       - Болваны! - отвечал я. - Думаете, я сам этого не чувствую? А ну, шевелитесь живее! Кстати, входную дверь по-прежнему сторожат ублюдки Босуэла? Так я и думал. Подать им бутылку вина, вон того, испанского! Пусть выпьют за мое здоровье.       Это, святой отец, было особое вино, которое я всегда держал при себе на всякий случай и которое сам не стал бы пить ни при каких обстоятельствах.       Когда я через четверть часа вышел из своих комнат, то увидел, что оба головореза, стороживших дверь, храпят прямо на полу. Чудодейственное вино! Кстати, мне его привез в свое время милейший падре Сиага…       А я по длинным и темным коридорам отправился к Генри.                                                       ***       Ах, Роберт, я считал часы и дни, я с надеждой и трепетом ожидал известий из Эдинбурга! Успеет ли мое предупреждение или опоздает? Нет, сын мой, никогда я не сочувствовал политике короля Шотландского, если то, что предпринимал этот юный сумасброд, можно было назвать политикой… Но я знал, что если его убьют, то я не смогу смотреть в лицо его матери. Тем более если он падет от руки собственного брата.       Чарльз Стюарт сказался больным и делал вид, что не покидает покои, которые отвели ему в эдинбургском замке. На самом же деле мне доносили, что по ночам человек, который очень походил на него, появлялся на улицах Эдинбурга и в кабаках, где собирается самый отъявленный сброд. Там он не только участвовал в чудовищных оргиях, но и встречался с теми, кто имел репутацию наемных убийц.                                                       ***       О, святой отец, я еле держался на ногах после болезни! Но все-таки упрямо шел по замку, выбирая самые дальние, самые безлюдные коридоры и переходы, чтобы визит мой к брату остался в строжайшей тайне.       По правде говоря, я думал, что Генри сейчас пьет или валяется в постели с каким-нибудь пажом или лакеем. А может быть, сразу с двумя, уж простите мне, святой отец, эту непристойность.       Но я ошибался. Генри не только не предавался порочным забавам, до которых он был так охоч, но и оказался совершенно трезв! Он сидел за столом и читал какое-то письмо.       Я не мог разглядеть, что написано в этом письме, однако одного взгляда на этот листок бумаги мне было достаточно, чтобы узнать неровный, угловатый почерк Сесила. О, этот почерк я запомнил на всю жизнь еще с лондонских времен!       Генри быстро спрятал письмо в карман, глаза его воровато бегали.       - Рад вас видеть, брат мой, - и голос его странно дрожал. - Слышал, что вы болели, и рад, что здоровье ваше пошло на поправку.       - О, брат мой, - я и не пытался скрыть усмешки, —-брат мой, я так благодарен вам за то, что вы регулярно присылали осведомиться о моем самочувствии.       Но Генри даже не обратил внимания на мой упрек. Мысли его, судя по всему, были заняты совершенно другими вещами. Видимо, в письме Сесила сообщалось нечто очень важное. Но что именно?       А брат мой все хлопал своими длинными ресницами, как будто пытаясь что-то сообразить, и тут я обратил внимание, что выглядит он ужасно: лицо его было покрыто странными пятнами малинового оттенка, глаза запали и горели лихорадочным блеском, на руках, прежде бывших белыми и гладкими, выступила красноватая сыпь.       - Как вы себя чувствуете? — спросил я.       - Ужасно, - отвечал он мрачно, - ужасно. Впрочем, это скоро пройдет. В этом замке все быстро проходит.       У меня перехватило дыхание. Передо мной на мгновение возник пустой и холодный взгляд королевы, промелькнула черная тень Босуэла… На чьей стороне вы, милорд, на стороне королевы или ее врагов? И вот, передо мной - мой брат, глупый, слабовольный, тщеславный, готовый предать всех и вся… Мой брат.       - Генри, - произнес я, понизив голос. - Вам нужно немедленно покинуть этот замок.       - Меня уже предупредили, - простодушно ответил он, и рука его непроизвольно легла на карман, куда он только что положил письмо Сесила.       Так вот о чем его предупредил старый лис! Интересно, кто мог выдать Сесилу эту тайну? И что в этом письме Сесил написал обо мне? Впрочем, ответ на последний вопрос мне был предельно ясен: ничего хорошего.       - Вас предупредили? - переспросил я. - Боюсь, что в Лондоне еще не знают того, что знаю я.       - Откуда ты знаешь про… Лондон? - теперь вид у Генри был испуганным. И усталым.       - Какая разница, брат! Послушайте. Вас хотят арестовать. И это может случиться в любой миг. Возможно, уже этой ночью. И я не поручусь, что вы останетесь в живых.       О, святой отец, видит Бог, чего стоило мне произнести эти слова в замке, где, возможно, каждая комната прослушивалась приспешниками Босуэла!       А Генри смотрел на меня, и в его глубоко запавших глазах, потерявших свой чистый синий цвет, читалась тоска.       - Проклятая шлюха! - горько воскликнул он. - Проклятая шлюха! Когда я узнал, что она приказала вернуть в Шотландию ублюдков, которые меня ненавидят, я сразу понял: она хочет меня убить! Убить, чтобы отдать мою корону Босуэлу! И вы, брат мой, вы были заодно вместе с ними! Как вы могли??       - Замолчите! - вскричал я, чувствуя сильное головокружение. - Вы хотя бы подумали о том, что этот визит к вам может стоить мне жизни?       - А моя жизнь? - закричал Генри. - Моя жизнь — жизнь вашего брата и вашего короля - она что-нибудь для вас значит? Значит ли она для кого-нибудь в этом королевстве хоть что-нибудь? О боже, боже, я проклят, я проклят! Матушка, милая матушка, где ты?       Жалкое зрелище, святой отец! Но все-таки мой брат был счастливее меня. Он знал, что такое любящая мать. А я никогда этого не знал.       - Брат мой, - произнес я, сделав усилие, чтобы не надавать этому истеричному глупцу пощечин, - выслушайте меня. Мы должны покинуть замок как можно скорее. Еще до полуночи. Вы понимаете? До полуночи!       - Но как? Как это сделать? - Генри, казалось, готов был разрыдаться. - Повсюду в замке сброд Босуэла! Я даже не знаю, где мои люди!       - Я найду ваших людей, - у меня снова началось головокружение и приступ слабости. - Я найду и ваших людей, и своих.       - Но как? - хлопал глазами этот болван.       Я лишь улыбнулся в ответ. Потому что я знал как.                                                       ***       Ах, Роберт, того, что произошло дальше, не предвидел никто. Даже я. Они бежали из замка! Они бежали из Эдинбургского замка, из которого, как утверждали, бежать просто невозможно, потому что никто никогда не бежал из этой твердыни, с огромной черной скалы над городом!       Они? Да, они бежали вдвоем: король Шотландский и его брат, этот проклятый Чарльз!       Как они сумели выбраться из замка? Право, не знаю. Похоже, что никто этого толком не понял. Говорили разное. Одни утверждали, что змееныш опоил охрану, другие шептались о том, что стража была подкуплена. Наконец, третьи с пеной у рта доказывали, что Чарльз Стюарт знал о существовании некоего подземного хода, который якобы проходил прямо под главными воротами и шел к собору Сент-Джилс. Не знаю, не знаю. Как они смогли покинуть замок, где они взяли лошадей, как смогли выбраться из Эдинбурга, в котором были закрыты городские ворота… Все это тайна, и, возможно, даже король Шотландский не знал ее разгадки. Она была известна разве что его брату.       Ах, черт бы побрал этого змееныша! Нет, Роберт, никогда я не мог понять, для чего ему, который только и мечтал о том, чтобы прикончить своего брата и побыстрее заполучить шотландскую корону, для чего ему понадобилось спасать жизнь Генри?       Может быть, потому что он не хотел отдавать корону Босуэлу? Но, по правде говоря, у Чарльза Стюарта было гораздо больше шансов получить эту корону. Ибо в его жилах текла настоящая королевская кровь, а в жилах Босуэла - кровь мужланов из Приграничья!       Знаешь, Роберт, мне кажется, что я порой не понимаю чего-то… Чего-то очень важного. О да, Чарльз Стюарт редкостный мерзавец, и все его поступки прекрасно можно объяснить чистым себялюбием и жаждой власти. И все же… Все же как будто есть в этом человеке что-то для меня непостижимое. Но что?       И потому, Роберт, теперь, когда Чарльз Стюарт, ныне ставший графом Ленноксом, наконец, очутился в наших руках, если, конечно, это действительно он, заклинаю тебя, сын мой, будь осторожен, ибо порой этот человек способен на поступки, ни с чем не сообразные. Понимаешь, Роберт? Ни с чем не сообразные!       Как тот побег вместе с братом из Эдинбургского замка. Ведь этот побег означал для Чарльза Стюарта конец его честолюбивых надежд. И он не мог этого не понимать.                                                       ***       Я и мой брат около полуночи встретились у стены за часовней замка. Дул ледяной, пронизывающий ветер, я плохо себя чувствовал, но молчал, стиснув зубы, в то время как Генри, опиравшийся на руку пажа, все время стонал, что у него болит голова и начинается лихорадка.       Издалека донеслись глухие, мерные удары колокола. Двенадцать ударов.       - Пора! - собственный голос показался мне чужим и странно враждебным.       - Мы погибнем! - чуть слышно простонал Генри.       Я с презрением посмотрел на него и, превозмогая собственную слабость, двинулся сквозь метель к темному проему ворот, сделав знак остальным следовать за мной.       Замок был погружен во мрак. На стенах по приказу Босуэла должны были стоять часовые, но я хорошо знал, что все они давно были пьяны. Ведь им было хорошо известно, что их предводитель в этот час слишком занят на важном совете в королевской спальне и не придет проверять посты.       Да, святой отец, покинуть замок оказалось вовсе не так сложно, как могло поначалу показаться. Тот рыжий детина, который прежде был на службе у Ратвена, а затем переметнулся к Босуэлу, охотно согласился открыть ворота. Разумеется, за тугой мешочек монет. О нет, вовсе не золота, а презренного серебра! Эти головорезы всегда продавались удивительно дешево, святой отец. Как знать, может быть, именно это всегда губило Шотландию…       За воротами замка, на улицах Эдинбурга нас уже ждали лошади и двое проверенных людей. Впрочем, я не доверял даже им. Конечно, безумием было пускаться в путь ночью, имея всего двух провожатых, но… Иначе мы не смогли бы вырваться из замка.       Мы помчались по безлюдным улицам темного и мрачного города. Наконец, он остался позади.       - Стойте! - неожиданно закричал Генри. - Остановитесь!       - Что такое? - воскликнул я, осаживая лошадь.       Но Генри ничего не ответил. Он смотрел назад, туда, где черным чудовищем спал Эдинбург, а над ним на мрачной громаде скалы нависал древний замок.       Теперь, когда я вспоминаю это, святой отец, у меня нет сомнений, что мой брат нечто предчувствовал. Но тогда я еще не предполагал, что Генри не суждено больше увидеть Эдинбург.       Зато я был уверен, что лично для меня все кончено. Путь в Эдинбург, к королевскому двору отрезан и, возможно, навсегда. Генри держал путь в Глазго, где жил наш отец. Там, за мощными стенами отцовского замка, мой брат мог чувствовать себя в безопасности. Но для меня был отрезан и путь в Глазго. Слишком ненавидел меня отец. В этом замке меня встретили бы как шелудивого пса.       Что же оставалось? Путь в Англию? Там меня ждал в лучшем случае Тауэр. В худшем случае - удар ножом в спину где-нибудь на темных улицах Лондона. А так ли уж отличаются по ночам лондонские улицы от эдинбургских?       У меня мелькнула было мысль о Франции, но я лишь горько рассмеялся. Бежать одному, да ещё совсем больному, искать корабль, переплывать бурное декабрьское море, рискуя попасть либо в руки пиратов, либо в руки клевретов Елизаветы… Тогда эта мысль показалась мне дикостью. Но я еще не знал, что готовит мне судьба, я не знал, что наступают времена, когда подобные путешествия станут для меня чем-то обыденным…       Правда, образ Антуана на мгновение возник передо мной… И снова померк среди мириад снежинок, хлеставших по лицу.       И я продолжал путь в направлении ненавистного мне Глазго, хотя уже тогда твердо решил, что ни за что не переступлю черты этого унылого города, даже если мне придется замерзнуть в заснеженных просторах этой враждебной нашему роду страны.       - Брат! - долетел до меня сквозь ветер голос Генри. - Брат, я не в силах двигаться дальше!       О, святой отец, в тот миг я готов был его просто убить!       - Что еще? — воскликнул я, оборачиваясь к нему. - Что еще случилось?       Но в свете луны, которая как раз снова вышла из-за туч, лицо брата показалось мне ужасным: оно было смертельно бледным и покрытым отвратительными пятнами!       - Я не могу дальше ехать, мне плохо! - жалобно сказал Генри.       Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: он говорит правду.       - Генри! - воскликнул я, умоляюще сложив руки. - Генри! Мы не можем остановиться! Может быть, за нами уже скачет погоня!       - Я знаю, - пробормотал мой брат, и я видел, каких сил стоят ему эти слова. - Я знаю… но я не могу ехать дальше, не могу. Мне плохо…       О, святой отец, я был в отчаянии! Вновь меня охватила слабость, и я сам готов был свалиться в снег, и замерзнуть тут, на этой унылой, пустынной равнине.       - Мы погибнем вместе, - пробормотал я. - Мы погибнем здесь вместе, пусть будет так…       - Смотрите! - воскликнул паж. - Смотрите, там какая-то деревня.       Мальчишка был прав: впереди действительно мерцали дрожащие огоньки.       Кое-как мы добрались до захудалого постоялого двора, заспанный хозяин которого даже не понял, каких важных гостей принимает.       Там, на постоялом дворе, стало окончательно ясно, что дела Генри плохи. Он жаловался на жестокие головные боли, у него был жар. Я заставил его переодеть рубашку и тогда увидел, что все его тело покрыто гнойными язвами!       О, святой отец, тогда я, наконец, догадался, какого рода болезнь подхватил мой бедный непутевый брат! Да-да, ту самую, которую шотландцы зовут французской, а французы - итальянской, ту самую болезнь, которой был болен и достопочтенный архиепископ Гамильтон!       - Мужайся, брат, - твердил я. - Мужайся! Нам во что бы то ни стало надо добраться до Глазго!       Генри покорно кивал, но было заметно, что ему все равно.       И тем не менее мы двинулись в путь уже через час. Должно быть, небо услышало мои мольбы!       И мы скакали и скакали все дальше и дальше на запад, измученные, продрогшие. Не знаю, каким чудом Генри держался в седле. Но вот, наконец, впереди замаячили мрачные стены Глазго.       - Прощай, брат! - произнес я. - Прощай!       - Как? - спросил Генри, который находился уже в полубреду. - Разве ты не поедешь в наш замок?       - Нет. Прощай.       Генри не спросил, куда я собираюсь ехать совершенно один. Он даже не сказал мне ни слова благодарности за то, что я спас его от смерти! О, святой отец, я знал, что он болен, что мысли его путаются от жара, озноба и смертельной усталости, но… Но я так же хорошо знал, что благодарность отнюдь не свойственна моему брату. Как, впрочем, и моему отцу.       Я повернул измученного коня и двинулся в обратном направлении прочь от замка нашей семьи, который так никогда и не стал моим домом.       Но я не так уж огорчался, святой отец. Потому что в голове моей созрел план.