Танец призраков

      Да, Роберт, это было сразу после Рождества. Помню, я только-только возвратился из Вестминстерского аббатства, куда имел честь сопровождать нашу государыню, как мне доложили о прибытии курьера из Шотландии. Меня сразу охватили недобрые предчувствия. Неужели письмо мое запоздало, и король Шотландский все-таки арестован или, не дай Бог, мертв? Или головорезы, которые укокошили Риччо и которым папистка в пику Генри разрешила возвратиться в Шотландию, устроили налет на какой-нибудь приграничный городок?       Нет, письмо содержало как будто добрые вести: король Шотландский находится в замке своего отца, под защитой неприступных стен Глазго. Правда, как утверждалось в письме, в Глазго он прибыл совершенно больным: то ли у него была жестокая простуда, то ли оспа, то ли еще что-то… Но, сказать по правде, Роберт, меня это не так уж интересовало… Если бы Генри Дарнлей умер своей смертью, то совесть меня не мучила бы.       Но в конце… в конце письма, Роберт, содержалось известие, которое весьма меня встревожило: королевский брат, Чарльз Стюарт, бесследно исчез. Было известно, что это он организовал бегство своего брата из Эдинбурга, более того, бежал вместе с ним. Однако до Глазго он не доехал. Исчез, как будто и не было его вовсе!       Признаться, я хотел скрыть эти известия от ее величества. Но слишком хорошо, Роберт, я знал, с каким жадным вниманием наша государыня прислушивается ко всем новостям об этом человеке… Я имею в виду Чарльза Стюарта. Ах, Роберт, это отношение королевы всегда было для меня загадкой. Оно состояло из поистине животной ненависти и… и странного вожделения… Но, тс-с, Роберт! Дальше я не буду распространяться на эту тему. Право, сейчас в Лондоне нет ни одной стены, которая не имела бы ушей.       О, Роберт, я хорошо помню ту аудиенцию у ее величества. Меня провели к ней тотчас. Ее величество сидела в своем кресле в кабинете, как раз по соседству с комнатой, где некогда состоялась ее последняя встреча с юным змеенышем.       За спинкой королевского кресла стоял юный и самоуверенный красавец, Филипп Сидни: этот напомаженный фанфарон, облитый духами, словно шлюха, да еще с серьгами в ушах! Ах, Роберт, эти юнцы при дворе окончательно обабились! Куда мы катимся, куда мы катимся? Прости меня, сын мой, но я часто благодарю Господа за то, что он наградил тебя отвратительным горбом, потому что именно горб оберегает тебя от разврата и пороков, в которых погрязли юнцы, которые обладают более привлекательной внешностью и телосложением.       Так вот, Роберт, я докладывал ее величеству вести из Шотландии. Но, судя по всему, мысли нашей государыни витали где-то далеко, ибо слушала она меня весьма рассеянно, поигрывая фарфоровой безделушкой, которую ей доставили из Китая. То и дело она оборачивалась и поглядывала на своего фаворита, а тот самодовольно улыбался.       Государыню, казалось, нисколько не интересовало то, что король Шотландский бежал из Эдинбурга, что он укрылся в Глазго у своего отца, что, наконец, он тяжело болен какой-то странной болезнью…       - Господь будет милостив к этому молодому человеку, и он выздоровеет, - заметила ее величество, улыбаясь своей новой игрушке - я, Роберт, имею в виду этого Сидни.       - Ах, ваше величество, - бесцеремонно вмешался в разговор прощелыга, жеманно растягивая слова, как будто находился не в присутствии королевы и ее первого министра, а в каком-нибудь борделе, - вся эта история довольно подозрительна, вы не находите?       - Что вы имеете в виду, дорогой друг? - знаешь, Роберт, эти слова королевы звучали более чем нежно!       - Мне кажется, ваше величество, - проговорил Сидни, дерзко глядя мне в глаза и дотрагиваясь до серег своими изнеженными, почти девичьими пальцами, - мне кажется, что милорд Сесил упустил одну важную. вещь.       - Вот как? - брови королевы удивленно поднялись, а я насторожился.       - А что если король Шотландский попросту отравлен? - о, Роберт, видел бы ты улыбку этого наглеца!       Я на мгновение потерял дар речи.       - Вы думали об этом, милорд? - осведомилась у меня королева, полуприкрыв глаза.       О, я хорошо знал этот взгляд королевы, обращенный к опростоволосившимся, по ее мнению, слугам! А мальчишка, дерзкий и самодовольный, смеялся мне в лицо!       - Разумеется, ваше величество, - уверен, мое лицо в тот момент было каменным, Роберт, но внутри меня все клокотало!       Я отчаянно искал выход из дурацкой ловушки, в которую угодил по милости этого фанфаронишки, способного лишь сочинять жалкие стишки. И, увы, Роберт, мне не пришло в голову ничего лучше, как перевести разговор на известного тебе змееныша.       - Пока нет никаких свидетельств, что король Шотландский действительно отравлен, - отвечал я. - Однако есть гораздо более серьезная новость: лорд Стюарт, королевский брат, который бежал вместе с королем из Эдинбурга, бесследно исчез.       Королева подняла голову. Впервые лицо ее утратило рассеянное выражение. Было видно, что в этот миг она даже позабыла про своего фаворита.       - Он… этот негодяй… он исчез, говорите вы? Куда исчез? - руки ее сжались в кулаки, глаза впились в меня.       - Пока неясно, ваше величество,       - Что значит «неясно»? Чем занимается свора ваших шпионов в Шотландии? Чем, я вас спрашиваю?       И тут в разговор снова вмешался проклятый фанфарон!       - Неужели, милорд Сесил, вы не способны найти этого… проходимца? - презрительно воскликнул он.       Но, услышав слова «этот проходимец», ее величество вздрогнула, и в ее глазах появилось нечто звериное. Даже я, многое повидавший, вздрогнул от этого взгляда, а юный фанфарон побледнел, несмотря на все свои румяна, поняв, видимо, что сделал что-то непоправимое.       - Оставьте нас, сэр, - холодно произнесла ее величество, обращаясь к тому, на кого еще минуту назад, смотрела так нежно. - Мы хотим поговорить наедине с лордом Сесилом.       Фанфарон стоял словно оплеванный.       - Вы не слышали, сэр? - в голосе ее величества было еще больше холода.       Сидни вышел из комнаты с ошеломленным видом, а я презрительно смотрел ему вслед. Глупость и самонадеянность - вот два порока, так свойственные юности. Запомни это, сын мой!       - Сесил, - глухим голосом произнесла королева, когда двери за униженным фаворитом закрылись. - Сесил, я хочу, чтобы вы нашли этого человека, и нашли как можно скорее!       - Как вам будет угодно, ваше величество, - поклонился я.       - Это очень опасный человек.       - Без сомнения, ваше величество.       - Найдите его! Пусть ваши люди ищут его повсюду, пусть они обшарят всю Шотландию, пусть они ищут его и здесь: не исключено, что он тайно проник в Лондон. Срочно отправьте депешу в Париж: возможно, он там объявится. Я хочу знать, где находится этот человек! Слышите? Я хочу знать, чем он занимается! И с кем общается, - последние слова ее величество произнесла чуть слышно.                                                       ***       О да, святой отец, у меня был план! Дерзкий, рискованный… Ах, если бы он удался, все было бы просто великолепно! Генри возвратился бы к королеве, Босуэл был бы отправлен сражаться с какими-нибудь горцами-еретиками, надменные интриганы вроде Меррея или Лентингтона остались бы ни с чем, а я… я стал бы некоронованным правителем Шотландии!       И потому я пришпоривал измученного долгой скачкой коня, стремясь быстрее добраться туда, где никому не пришло бы в голову меня искать: в Эдинбург.       Да-да, святой отец, а где еще мне было спрятаться от гнева королевы, ярости Босуэла и мечей его головорезов, как ни под боком у них? Страх всегда близорук, ярость - дальнозорка.       И я укрылся в своем доме, который располагался на узенькой улочке, в пяти минутах ходьбы от Эдинбургского замка и четверти часа ходьбы от Холируда.       Я прибыл в Эдинбург под вечер. Кажется, мне удалось проехать по улицам, оставшись неузнанным. Да и кто бы узнал королевского брата в забрызганном грязью всаднике на измученном коне? Двое проверенных слуг, которые стерегли этот дом, встретили меня с изумлением, ибо весь город уже знал о нашем с Генри бегстве. А я в свою очередь с изумлением узнал, что королева и ее проклятый фаворит спешно покинули Эдинбург и, несмотря на ужасную погоду, отправились в Стирлинг.       Хотя изумляться было нечему. Королева боялась, что Генри похитит маленького принца, и намеревалась укрыть ребенка за мощными стенами Стирлинга, комендантом которого был преданный ей как пес граф Мар. Эдинбургскому замку, откуда мне и Генри удалось совершить побег, она больше не доверяла.       И хотя те, кого мне надлежало больше всего опасаться, покинули Эдинбург, я приказал слугам зажигать в доме как можно меньше ламп, чтобы никто не догадался о моем возвращении в столицу, а сам укрылся в потайных покоях, окна которых выходили на глухую стену.       Немного отдохнув, я с верным человеком отправил письмо Генри, зашифрованное письмо… О, святой отец, я хотел как лучше, но кто мог представить себе, что это мое письмо толкнет Генри на путь, который очень скоро должен был завершиться морозной ночью под кровавыми сполохами в небе над Керк-о-‘Филдом!                                                       ***       Король Шотландский находился в замке Глазго. Мне говорили, Роберт, что болезнь совершенно обезобразила его лицо, которое прежде было таким прекрасным. Он чувствовал себя очень плохо и не вставал с постели, а его охраняли бдительные слуги его отца, старого графа Леннокса.       И все же в замок заползла змея - письмо королевского брата. Мои люди в замке Ленноксов (да, Роберт, даже там были мои люди!) сумели снять копию расшифрованного письма и переслать ее мне.       Это письмо было верхом вероломства, Роберт! Представь себе, Чарльз Стюарт подстрекал своего венценосного брата к тому, чтобы тот устроил заговор против своей жены, чтобы тот вербовал людей, писал к иностранным дворам с просьбой о помощи, дабы свергнуть эту папистку! Да, Роберт, змееныш считал, что эта папистка уже не была достаточно верна Риму, и потому полагал необходимым отстранить ее от власти и сделать Генри полноправным королем!       Нет, Роберт, я не склонен переоценивать извращенный, дьявольский ум этого трусливого негодяя. Я догадываюсь, что водило его рукой: жажда мести отвергнутого любовника. Ведь папистка делила постель не с ним, а с Босуэлом.       Но причина была не только в этом. Можно было только догадываться, какие могущественные и темные силы стояли за спиной этого озлобленного негодяя, так легко предающего всех подряд. Быть может, Роберт, он и сам не догадывался о могуществе сил, которые играли им как куклой. Ведь в эти дни он получил письмо от иезуита Сиаги, который покинул Мадрид и теперь находился в Брюсселе, где, как мне сообщали, проводил тайные переговоры с герцогом Альбой...                                                       ***       Мне было тоскливо, святой отец, я чувствовал себя одиноким и несчастным. Представьте себе, мой отец прислал мне письмо. Снова он обвинял меня во всех смертных грехах! Я, видите ли, желаю смерти и ему, и своему старшему брату, потому что мечтаю присвоить себе графский титул и все земли нашей семьи! Я, оказывается, увез Генри из Эдинбурга для того, чтобы бросить его, больного, умирающего, в чистом поле, посреди снегов. Нет, эта клевета не так уж трогала меня, но… она не добавила мне хорошего настроения.       Лишь письмо моего старого воспитателя, падре Сиаги, придало мне душевных сил! Милый падре, он, как всегда, строил грандиозные планы!       Что? Вы спрашиваете, что именно было в его письме? Да, право, уже не помню… Кажется, ничего особенного. Дело было даже не в его письме, а в том, что в письмо Сиаги было вложено письмо Антуана! Да-да, в ту пору он тоже оказался в Брюсселе. Это письмо было таким нежным, таким милым… Право, я не верил в чувства Антуана ко мне, я понимал, что он – лишь орудие в руках Екатерины Медичи и иезуитов, но в те черные дни это письмо стало для лучом света в непроглядной тьме! Мне хотелось покинуть заснеженные равнины Шотландии и обнять прелестного Антуана … которого я совсем было забыл.       А, вы спрашиваете о моем письме, адресованном Генри? Видите ли, святой отец, в этом письме я предлагал ему делать вид (только делать вид!), будто он намеревается свергнуть нашу королеву. Я был уверен, что тогда она испугается и снова приблизит к себе моего брата. А именно этого я и желал, всем сердцем!       Но… о, как мог предвидеть, что Генри закусит удила, что игра в заговор превратится в настоящий заговор и речь пойдет о жизни и смерти?                                                       ***       Когда, Роберт, в холодном, до лютости холодном, январе мои люди в Глазго и Эдинбурге перехватили письма Генри Дарнли к Маргарите Пармской, герцогу Савойскому и Екатерине Медичи, стало окончательно понятно: речь идет об ужасном заговоре одних папистов против других. О нет, судьба этих поклонников Ваала меня мало волновала. Но ведь, Роберт, в политике часто приходится делать выбор между плохим и очень плохим.       Заговор, который затеял Генри Дарнли, подстрекаемый своим вероломным братом, мог привести не просто к свержению или даже смерти безбожной Марии Стюарт, утонувшей во множестве пороков. Нет, дело бы кончилось тем, что в Шотландии разгорелась бы междоусобная война, в которой недалекий Генри не смог бы удержаться на престоле. Корону захватил бы его проклятый брат, это исчадие ада, он призвал бы на помощь войска Испании, Франции и проклятого императора, и они высадились бы на Альбионе, а затем вторглись бы с севера в наше королевство!       И тогда пала бы Англия - оплот истинной, незамутненной, неоскверненной веры. Разве мог я, добрый христианин, верный слуга моей государыни, допустить подобное?       Разве мог я спокойно наблюдать, как змеиные кольца антихриста сжимаются вокруг все новых и новых королевств и влекут мир к погибели?       Именно потому, Роберт, я, даже не посоветовавшись с государыней, сделал так, чтобы копии писем, которые писал из Глазго король шотландский, попали к Марии Стюарт. Этот заговор следовало остановить любой ценой, любой ценой, Роберт!                                                       ***       Не понимаю, святой отец, до сих пор не понимаю, как попали эти злополучные письма в руки королевы и, что самое страшное, в руки Босуэла! С этого момента мой несчастный брат был приговорен окончательно.       Нет, я всего лишь хотел припугнуть королеву. Сами знаете, святой отец: неясные слухи, невнятные доносы, намеки… Не более того. Но письма! Эти убийственные письма, которыми мой брат-безумец подписывал себе смертный приговор!       Несколько дней я ни о чем не подозревал, ибо жил, скрываясь ото всех в Эдинбурге. Королева в сопровождении Босуэла переезжала из замка в замок, словно боясь долго оставаться на одном месте, Генри по-прежнему находился в Глазго, терзаемый жестокой болезнью, которая стала расплатой за его пороки…       А я вдруг стал скучать об Антуане… Я смотрел в сторону моря, где в это время года – время снежных бурь и штормов - редко-редко можно было увидеть белый парус корабля, и все думал о том, что хорошо бы сесть на первый же корабль и отправиться в Париж, к Антуану, проводить с ним ночи, слушать звон колокола Сен-Жермен-л’Оксеруа, посещать королевские приемы в сверкающих залах Лувра… Ах, я был бы счастлив навсегда покинуть эту проклятую Шотландию, где кровь, пропитавшая землю, проступала даже через белый саван укрывших ее снегов!       Мои мечты были прерваны стуком в ворота. Слуги мои не хотели открывать, но за воротами раздался громовой голос:       - Именем королевы! Нам известно, что лорд Стюарт находится здесь, и мы требуем, чтобы ворота были немедленно открыты!       Кто-то выдал меня. Не было сомнений, святой отец: за мной явились, чтобы арестовать. О, я мог бы уйти через потайной ход, добраться до порта, попытаться сесть на корабль, а там — Франция, Антуан…       Но как будто неведомая сила схватила меня за волосы и повела к дверям, и я шел, не слушая горестных воплей слуг, умолявших меня бежать.       За воротами было несколько всадников. У меня несколько отлегло от сердца: это были не люди Босуэла, а гвардейцы, обычно охранявшие Холируд. Их командир в неожиданно учтивых выражениях заявил мне, что ее величество желает немедленно видеть меня, и пригласил следовать в сопровождении гвардейцев в замок Линлитгоу. Я лишь горько улыбнулся в ответ, зная, что сопротивляться бессмысленно.       В холодный и унылый Линлитгоу мы прибыли, когда уже сгущались лиловые сумерки. Всю дорогу я ехал молча, даже не пытаясь разговаривать с гвардейцами. Хандра сделала меня готовым ко всему. Думаю, если бы меня заковали в кандалы, в душе моей ничто не дрогнуло бы.       Но, к моему изумлению, в Линлитгоу меня встретили не как изменника, а как принца! Меня провели прямо в покои королевы, при этом все вокруг (в том числе и головорезы Босуэла!) отвешивали мне низкие поклоны.       И вот, меня ввели в кабинет королевы. Она была там одна, Босуэла рядом не было, хотя мне доподлинно было известно, что он находится в замке.       - О, милорд! - воскликнула королева. - Как я рада, что вы возвратились!       Она произнесла эти слова таким тоном, святой отец, как будто я сам, по своей воле, прибыл к ней!       Но самое главное, королева смотрела на меня, и в ее темных глазах мерцали те самые золотистые огоньки, которые всегда сводили меня с ума и которые так редко мерцали именно для меня! О да, я знал, как коварны бывают эти огоньки, но…       - Милорд, - произнесла ее величество с улыбкой, полной неизъяснимого очарования, - я нисколько не гневаюсь на вас за ваш внезапный отъезд из Эдинбургского замка. Поверьте, я верю, что вы спасали своего брата и моего супруга. Ведь ему и впрямь грозила смертельная опасность.       - Что я слышу, ваше величество? - растерянно пробормотал я, не веря собственным ушам.       - Лорд Босуэл - преданный мой слуга, слишком преданный, - в голосе королевы послышались горькие нотки. – Но, увы, мы с вами не во Франции, милорд. Там преданность проявляется в самопожертвовании, в Шотландии она становится грубой силой, и этой силе, увы, никто не может противостоять. Даже королева.       Эти слова, сказанные так просто и с такой невыразимой печалью, окончательно меня обезоружили. Я преклонил колено перед моей повелительницей и пробормотал нечто невразумительное.       - Милорд, - сказала королева. - Видит небо, вы вели себя благородно. Вы исполнили свой долг вопреки всему, как и подобает человеку чести.       - О ваше величество, - воскликнул я. - Видит небо, как мне было горько при мысли о том, что поступок мой мог быть истолкован как предательство...       - Повторяю, милорд, я ничуть не сержусь на вас. Тем более что своим поступком вы уберегли королевство от невиданных потрясений… От которых его не смогла бы уберечь и сама королева!       - Не говорите так, ваше величество! - воскликнул я, молитвенно сложив руки и чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы. – Умоляю, не говорите так!       Ах, святой отец, как объяснить, что в этом мире, полном золотистых искорок, не было места проклятым серым призракам, денно и нощно изводившим меня своим монотонным танцем!       - Присядьте, милорд, - мягко проговорила королева. – Присядьте, вы, верно, очень устали с дороги.       Я повиновался, сев в кресло. У меня и впрямь кружилась голова, но вовсе не от усталости. Королева села напротив, поправив свое темно-синее бархатное платье, украшенное золотистыми нитями, и протянула мне несколько писем.       - Читайте, милорд. И скажите мне, что вы обо всем этом думаете.       Это были письма Генри к Маргарите Пармской, герцогу Савойскому и Екатерине Медичи. И не просто письма. В них излагался простой и страшный план свержения королевы Шотландской, которую Генри прямо обвинял в измене католической вере. Но это было еще не все. Он обвинял ее в супружеской неверности, причем в числе ее любовников называл не только Босуэла, но и меня!       В глазах у меня потемнело. Мой брат бесчестил мое имя в глазах всей Европы!       - Он не мог написать подобное, - ошеломленно пробормотал я. - Он не мог написать подобное, эти письма — подделка!       - Увы, я получила их из самого надежного источника, - эти слова королева произнесла с такой горечью, что я даже не осмелился спросить, что это за источник.       - Ваше величество, мой брат болен. Возможно, он бредил…       - В этих письмах нет и тени бреда. В них - дьявольская логика и дьявольская клевета.       - Возможно, кто-то воспользовался болезнью моего брата и заставил его написать эти письма. Вы же знаете, что мой брат… слишком легкомыслен, чтобы самому составить подобный план.       - А вот в этом, милорд, вы правы, - глаза королевы были устремлены прямо на меня, золотистые искорки в них погасли, остался только мрак. - Вы догадываетесь, кто?       Мрак ударил мне в лицо холодной волной. Неужели она подозревает меня? Но не успел я сказать хоть что-то, как королева произнесла.       - Вы, должно быть, еще не знаете, милорд, что в Глазго объявился Бортвик? Помните этого человека?       - Бортвик? — изумленно воскликнул я.       Еще бы мне не помнить этого предателя!       - Не может быть, ваше величество! Этот негодяй бежал. Должно быть, сейчас он находится в Англии.       - Он действительно находился там. Но неделю назад прибыл в Глазго. Говорят, на великолепном корабле, хорошо вооруженном. И теперь этот корабль стоит в порту, готовый к отплытию в любую минуту. Вы понимаете, что это значит?       - Сесил! - воскликнул я. - Ваше величество, Бортвика прислал Сесил. У меня давно были подозрения, что этот паж продался англичанам…       - Возможно, - кротко произнесла королева.       - Это он подстрекает моего брата, это он заставляет его писать эти письма!       - Подумайте, милорд, какие силы стоят за ними! Вы понимаете, что нам угрожает?       - Ваше величество, умоляю вас, не стоит преувеличивать опасность…       - Милорд, - королева легким движением прекрасной руки прервала меня. - Вы уже доказали и свою преданность мне, и вашу безграничную любовь к своему брату. Именно поэтому я могу говорить с вами откровенно, ибо никто больше в Шотландии, даже самые верные мои слуги не способны меня понять…       - О, ваше величество, а разве я не самый верный ваш слуга? - воскликнул я, падая перед ней на колени.       - Разумеется, - о, святой отец, улыбка королевы сводила меня с ума! — Разумеется, милорд. И потому к чему скрывать: ваш брат и мой супруг глубоко мне отвратителен, даже одна мысль о нем вызывает у меня глубокое страдание… Но… но я знаю, что узы, которыми мы связаны, разорвать нельзя. Я мечтала бы о разводе, но папа римский никогда не даст на это согласия. Я согласилась бы на ссылку вашего брата, но вы видите эти письма… Это ли не лучшее доказательство того, что ссылка приведет только к заговорам и большой войне? Право, милорд, - голос королевы задрожал, - право, я не знаю, что делать! Порой мне кажется, что самая последняя нищенка в Шотландии счастливее королевы.       - Ваше величество, - произнес я, - вы видите, что после этих писем, в которых обо мне пишутся подобные вещи, я с трудом сдерживаю гнев. О, видит Бог, каких сил это мне стоит! Но есть ли у меня выбор, кроме примирения, во имя Бога, во имя моей королевы и во имя моего короля, во имя торжества католической веры, во имя Шотландии!       - Что же вы предлагаете, милорд?       - Ваше величество, посетите моего брата! Поезжайте к нему и возвратите его в Эдинбург!       - К нему?? - воскликнула королева, и на лице ее появилось невыразимое отвращение.       - Поезжайте, - упавшим голосом повторил я, - поезжайте, ваше величество! Я хорошо знаю своего брата, я уверен, что он мечтает лишь о том, чтобы вы его простили и возвратили в Эдинбург! Как только он будет вместе с вами, все заговоры мгновенно растают как дым!       - Но вы знаете, сколько врагов у вашего брата? Как много людей в Эдинбурге хотят его смерти? - глаза королевы снова стали странно холодными.       - Мой брат будет спасен, только если он будет рядом с вами! И спасено будет королевство!       - Спасен! Спасен! - прошептала королева. - Человек, которого я так ненавижу! Человек, о котором я предпочла бы никогда ничего не знать!       - О, государыня…       - Простите, милорд, я знаю, что вам больно слышать такие слова о своем брате.       - Ваше величество, я готов принять любую боль, ибо нет ничего слаще, чем боль от руки моей повелительницы.       Королева улыбнулась и протянула мне свою прекрасную руку. Я почтительно и нежно ее поцеловал.                                                       ***       Представь себе, Роберт, мое изумление, когда сначала я получил известие о том, что проклятый Чарльз Стюарт арестован в Эдинбурге и что его везут на допрос к Босуэлу в Линлитгоу, а всего несколько часов спустя второй курьер на взмыленной лошади доставил новое известие, совершенно невероятное: змееныша приняли в Линлитгоу с невиданными почестями! И, что самое главное, он оставался в покоях королевы до самого утра! Ты можешь себе это представить? Нет, бесстыдству этой папистки давно уже никто не удивлялся, но Босуэл! Ведь Босуэл тоже был в Линлитгоу и всё прекрасно знал!       Получается, он одолжил свою коронованную любовницу на ночь своему заклятому врагу! А тот принял это одолжение. Ты понимаешь, Роберт, всю развращенность, весь цинизм и безбожие этих людей??       Эта ужасная тройка опять была вместе, они улыбались друг другу, строили вместе адские планы, хотя в глубине души каждый из них ненавидел остальных и готов был их уничтожить! Что? Нет, я уверен, что Мария Стюарт никогда не любила Босуэла. Она видела в нем человека, который поможет ей избавиться от опостылевшего, порочного мужа, не более того… Что уж говорить о змееныше! У меня нет сомнений: она боялась его, ибо ядовитую змею невозможно не бояться. Папистка, прошедшая школу интриг самой Екатерины Медичи, она-то уж точно понимала, что этот юнец, развратный, порочный и эгоистичный, сам мечтает о королевской короне и не остановится ни перед чем, чтобы эту корону заполучить.       И все делали вид, что ничего не происходит! Королева делала вид, что влюблена в Босуэла, Чарльз Стюарт волочился сразу за придворными щеголями, хотя кто знает, что творилось ночью в его покоях, которые соединялись с покоями королевы…       Впрочем, спустя несколько дней королевский двор возвратился в Холируд. И туда (обрати внимание Роберт!) вдруг один за другим стали прибывать лорды-протестанты, все как один ненавидевшие короля Шотландского и жаждавшие ему отомстить. И папистка, которая за глаза называла лордов Конгрегации не иначе как гнусными еретиками, улыбалась им и осыпала всевозможными милостями, которыми не осыпала даже самых преданных своих друзей и слуг из числа папистов. Впрочем, нет, змеенышу она пожаловала какой-то замок, где-то в диких краях на северо-западе королевства…                                                       ***       О, святой отец, у меня не было никакого желания ехать в этот замок! Что мне, благородному человеку, привыкшему к утонченным нравам королевских дворов Франции и Шотландии, делать среди каких-то диких горцев?       Я оставался в Холируде, хотя чувствовал себя очень неуютно. Королевский дворец заполонили мужланы, именующими себя лордами Конгрегации. Мне казалось, что весь Холируд опять пропах пивом и потом! Этот запах стоял даже в королевских покоях, хотя ее величество стоически делала вид, будто ничего не замечает, и приветливо улыбалась этому мужичью.       Как будто бы ничего не происходило, но на самом деле весь дворец был полон многозначительных перешептываний, переглядываний, странные намеки разлетались по залам и переходам, и казалось, что даже ветер в оконных щелях и каминных трубах что-то лукаво шепчет.       В душе моей росла тревога. Босуэл вопреки своему обыкновению перестал приходить в мою спальню. Во взглядах, которые он на меня бросал, читалось что-то недоброе. Неужели королева меня обманула? Неужели меня завлекли в западню? Ужасная участь Риччо стояла перед моими глазами. То и дело взгляд мой останавливался на кровавом пятне, которое намертво впиталось в паркет гостиной и которое никто не позаботился закрыть ковром (а может быть, его не закрывали нарочно, как знать?)       Но взгляды, которые бросала на меня королева, о, святой отец, эти взгляды заставляли меня забыть обо всем. Надменный Босуэл, уже мнивший себя королем Шотландии, мой несчастный брат, изъеденный отвратительными язвами, но все еще строящий козни, все это была политика - танец призраков, не более того. А реальность походила на сон: для королевы больше не существовало никого кроме меня, только мне были адресованы ее взгляды с их золотистыми искорками. Это было наше время!       Я больше не говорил с королевой о том, чтобы она отправилась к Генри в Глазго и уговорила его возвратиться в Эдинбург. Я не хотел думать ни о чем. И она мне об этом не напоминала. Счастливое время. Время, когда серые призраки покинули меня, когда я не видел их, и монотонный колокольный звон застыл где-то вдали.       Только черная тень Босуэла неизменно была рядом. О, этот демон внешне оставался невозмутим, но я не раз замечал, как его лед в его взгляде взрывался кипящей яростью, когда он смотрел на меня. Но мне не было страшно, святой отец, мне совсем не было страшно!       Однако тут случилось одно странное происшествие…                                                       ***       В тот вечер, Роберт, наша государыня Елизавета неожиданно вызвала меня в неурочный час. Стоял январь, было ужасно холодно, даже холоднее, чем сейчас… Подбрось дров в камин, сын мой… Эта проклятая сырость пробирает меня до костей, как будто я уже лежу в могиле. А ведь я не так уж стар, не так уж и стар…       Мы были в Тауэре. Ее величество почтила своим присутствием коменданта крепости по случаю крестин его первенца. Как же звали этого коменданта? Вечно имя его вылетает у меня из головы… Не помню, Роберт, не помню. Впрочем, это и не важно.       Когда ужин закончился, ее величество объявила, что намерена заночевать здесь же, в Тауэре, в своих апартаментах. И удалилась к себе. А сразу после этого вызвала меня. Я понимал, что мой приход должен остаться в тайне. И шел с тяжелым сердцем. Потому что в последнее время я вынужден был обсуждать государственные дела с ее величеством в присутствии какого-нибудь очередного юного вертопраха, к которым государыня питала поистине удручающую слабость.       Но, к моему удивлению, ее величество была одна. Она показалась мне очень усталой. Бледность просвечивала даже через толстый слой румян. От нее веяло… одиночеством, Роберт. Она как будто была соткана из одиночества, холодного и тоскливого… Впрочем, я отвлекся.       - Мы пойдем к леди Леннокс, барон, - произнесла государыня безо всяких предисловий.       Я молча поклонился. Хотя был в недоумении. Леди Леннокс по-прежнему содержалась здесь, в Тауэре. Ее величество порой интересовалась, как поживает эта… особа. Но ни разу не заходила речь о том, чтобы государыня удостоила эту неугомонную интриганку своим посещением.       Мы прошли по длинным и темным коридорам в сопровождении одного лишь помощника коменданта Тауэра - человека надежного и верного, умеющего держать язык за зубами в отличие от своего начальника.       К моему удивлению, леди Леннокс нас уже ожидала. В ее комнатах - довольно скромных, но ничего общего не имеющих с тюремной камерой (даже решеток на окнах не было), уже был накрыт стол.       Значит, этот визит вовсе не был минутной прихотью государыни! Его готовили заранее, а я, первый министр, ничего об этом не знал! Сознаюсь, Роберт, это больно меня задело. Впрочем, если бы мне не доверяли, то не пригласили бы на эту встречу… Встречу! Смысл этой встречи все время от меня ускользал.       С самого начала леди Леннокс тараторила без умолку, а государыня слушала ее с усталым, чуть отрешенным видом. Я смотрел на двух женщин, сын мой, и не мог понять, кто же из них узница, а кто повелительница?       Леди Леннокс - ей было уже за пятьдесят - выглядела весьма живо и молодо. Несмотря на то, что она была заточена в Тауэре уже больше полугода, ей были известны все придворные сплетни, все новости. И обо всем на свете она имела свое мнение. Ах, Роберт, если бы разговор вдруг зашел об устройстве внутренностей африканского слона, она бы тоже, несомненно, высказала бы свое суждение!       Но все же… все же она была чем-то встревожена. И это стало ясно, когда разговор (как и следовало ожидать) вроде бы невзначай свернул на шотландские дела.       Тут леди Леннокс стала с жаром просить нашу добрую повелительницу простить ее супруга, графа Леннокса.       - О, мы не так уж гневаемся на графа, сударыня, - голос ее величества звучал любезно, но в нем ощущалась холодная сдержанность. - Однако граф обязан возвратиться в Англию, если по-прежнему считает себя нашим добрым подданным.       - Ваше величество! - воскликнула леди Леннокс, молитвенно складывая руки. - Ваше величество, поверьте, мой муж ничего не желает так сильно, как возвратиться сюда, в Лондон, и броситься в ноги вашему величеству, ибо хорошо понимает, что ему не на что рассчитывать в этом мире, кроме как на милость английской королевы!       - Почему же он этого не делает? - осведомилась ее величество, отпивая из бокала превосходного фалернского вина рубинового оттенка. - Если граф возвратится в Англию, все проблемы решатся сами собой.       Тут я счел своим долгом вмешаться.       - Простите, ваше величество, - проговорил я, - простите, но одна проблема все-таки останется.       - Какая, милорд? - ее величество подняла брови с самым искренним удивлением, хотя я прекрасно знал: она понимает, что именно я хочу сказать.       - Проблема лорда Дарнли. Английского подданного, ставшего королем Шотландии вопреки воле вашего величества.       - О ваше величество! - леди Леннокс упала на колени. - Милорд Сесил прав, все дело в моем сыне! Да, я знаю, сын мой виноват перед вами, он поступил вопреки вашей воле...       - …и по вашему совету, сударыня, - эти слова ее величества были подобны леденящему ветру, и леди Леннокс побледнела как смерть, - ведь это вы подстрекали своего сына получить шотландскую корону. И это вы не раз говорили, что в будущем он может получить и английскую корону, то есть мою корону! Разве не так, сударыня?       Леди Леннокс склонилась перед королевой как приговоренная к смерти.       - Ваше величество, - пробормотала она. - Ваше величество, в жилах моего сына течет королевская кровь, но видит Бог, никогда я не злоумышляла против вас, никогда я и не думала о том, чтобы лишить вас короны!       - Эти вопросы вам лучше обсудить с лордом Сесилом, сударыня, - язвительно отвечала ее величество. - Он более сведущ по части заговоров, которые беспрерывно плетутся вокруг меня.       Эта более чем двусмысленная фраза, Роберт, весьма меня насторожила. На что намекала ее величество? Может быть, кто-то оклеветал меня и нашептал ей про какой-нибудь мифический заговор с моим участием? О сын мой, враги мои способны на все. Ведь и сам я в борьбе с ними также способен на все, что уже не раз доказывал. Ох, не раз, Роберт… Ну-ка, подбрось еще поленьев в камин.       - Ваше величество, - продолжала леди Леннокс, - ваше величество, я виновата перед вами, ужасно виновата и уже плачу за это своим заточением…       - Я счастлива лично убедиться, что ваше заточение не слишком сурово, - холодно заметила королева.       - Ваше величество! Заточите меня в самое глубокое подземелье, куда не проникает ни один луч света, я готова питаться черствым хлебом и водой, набранной из Темзы, готова умереть голодной смертью или пойти на эшафот, готова сознаться даже в преступлениях, которых не совершала, но об одном молю вас - простите моего мужа и моего сына! Умоляю вас, простите их!       - Муж ваш должен немедленно возвратиться в Англию, сударыня, - произнесла ее величество. - И тогда всё будет прощено, а ваше заточение здесь закончится.       - Но мой муж не может сейчас возвратиться!       - Что же ему мешает?       - О, ваше величество! Он - единственный, кто может защитить моего старшего сына, шотландского короля, против которого плетется преступный заговор… Сейчас сын мой, больной, обессиленный, находится в замке моего супруга в Глазго. Если граф покинет его, сын мой погибнет! О, ваше величество, неужели вы, королева, допустите гибель моего сына, в жилах которого течет кровь английских королей?       - О каком заговоре вы говорите, сударыня? Кто стоит во главе этого заговора? - невозмутимо осведомилась королева.       Леди Леннокс закрыла лицо руками.       - Лорд Стюарт, брат короля Шотландского и сын миледи, - торжественно произнес я, ибо нужно было, наконец, сказать правду, Роберт!       Ее величество буквально подскочила на месте и посмотрела на меня. О, Роберт, какая ярость, какая ненависть полыхала в ее глазах!       - Он! Он! - голос ее величества дрожал, и я видел, каких усилий ей, повелительнице могущественной Англии, стоило овладеть собой при одном упоминании его имени.        - Ваше величество, - прошептала леди Леннокс, - ваше величество... Мой младший сын - дьявол!