Танец призраков

      Да, святой отец, я знаю, тогда ходили слухи, будто я был в Бервике… Но обо мне всегда ходило много всяких слухов, даже самых нелепых. Дело не в этом, святой отец, дело решительно не в этом, право… Я жил среди серых призраков, не всегда понимая, что происходит вокруг и что, собственно, я делаю…       Мысль о том, что мне предстоит ехать в Глазго, меня ужасала. Мне казалось, что я не выйду живым из этого мрачного города – твердыни Ленноксов. Меня ненавидел мой отец, меня ненавидел мой брат… И если бы кто-то из их многочисленных телохранителей незаметно столкнул меня со стены и я разбился бы насмерть, они не долго горевали бы, поверьте! Или если бы я внезапно умер, выпив, скажем, стакан вина…       Да, Босуэл заставлял меня ехать в Глазго, потому что надеялся, что меня там убьют, но если бы я заупрямился и остался, то… моей кровью был бы забрызган какая-нибудь темная винтовая лестница или комната в Холируде, как это уже случилось с Риччо и со многими, очень многими…       Мне некуда было деваться, святой отец! Снова и снова я думал о бегстве во Францию, но появиться там униженным беглецом, обивать пороги домов вельмож, которым я был равным по рождению, а то и выше их, питаться из одного котла со сбродом жалких прихлебателей… Нет, это было выше моих сил! И потому я продолжал игру.       Да, святой отец, я надеялся одержать верх над всеми - и над Босуэлом, и над своей семьей… А если понадобилось бы, то и над королевой шотландской! Победить, несмотря на весь свой страх, победить, несмотря на чудовищную тоску, что разрывала мне грудь! И пусть я был всего лишь одним из призраков, танцевавших среди пятен крови на коврах дворцов и в грязи больших дорог, пусть! Я верил, что однажды в мою честь зазвонят колокола не только эдинбургских, но и лондонских соборов!       - Так ты будешь сопровождать ее величество в Глазго? – встретившийся мне в темном, полном холода коридоре Холируда Босуэл прижал меня к каменной стене.       На губах Босуэла играла жестокая улыбка, от него пахло вином, в зеленоватых глазах блуждали туманы похоти.       - А разве, милорд, у меня есть выбор? - с сарказмом отвечал я, коленом упираясь в твердый бугор в его штанах. - Или я могу отказаться?       - Нет, - проговорил он с улыбкой, покачав головой. – Нет, шлюха, ты не можешь отказаться.       Туман похоти в его глазах обволакивал меня, я поплыл в этом тумане, теряя и рассудок, и волю. Да, святой отец, я действительно вел себя как шлюха. Язык мой пробежал по губам, я поднял голову, дерзко глядя на этого мужлана, в его глазах появился хмельной восторг, и он впился зубами мне в шею.       Я вскрикнул от боли и попытался вырваться, но он сжал меня в стальных объятиях, и я с ужасом думал, что на шее останется яркий след от его жестокого укуса… Наконец, он разжал зубы, но лишь для того, чтобы тут же впиться в мои губы. И меня снова затянул мутный омут страсти. Я не пытался отстраниться, я позволял этому мужлану, пропахшему вином и потом, хозяйничать у меня во рту, я трепетал, мне снова до изнеможения хотелось принадлежать ему… Может быть, потому что я знал: пока он берет меня – я в безопасности. Пусть всего на несколько минут, но даже эти минуты, свободные от вечного страха, в котором я жил, даже эти несколько минут казались мне блаженством…       Внезапно он перестал меня целовать. Его взгляд стал осмысленным, ясным и пугающим.       - Какие вести из Бервика? – деловито осведомился он. - Говорят, ты был там?       - Обо мне много что говорят, - отвечал я, с вызовом глядя на него.       - Но твои люди, которых ты послал в погоню… Они уже вернулись?       - Еще нет. Но, надеюсь, с ними не случилось ничего плохого.       - Ты должен сообщить мне о происходящем, - угрожающе произнес он. - Иначе…       - Знаю, знаю, - насмешливо прервал я его. - Обязательно расскажу, граф. Как только вернусь из Глазго.       Он снова ухмыльнулся.       - А ты дерзкий, - заметил он.       - А ты – грубый, - отпарировал я.       - Но тебе же нравится. Нравится ведь? Так?       И, не дожидаясь ответа, он грубо заставил меня встать на колени и принялся стягивать с себя штаны. Я не двигался. О, святой отец, знаю, что вам глубоко омерзительно то, что я сейчас рассказываю… Но дело тут не в подробностях. Дело в том наваждении, которым был для меня Босуэл. Я ведь ненавидел его, презирал, я искренне желал ему смерти. И за его грубое отношение ко мне. И за то, что он встал между мной и королевой, а значит, между мной и королевской короной. Я ненавидел его за всё!       Но когда я смотрел в его светло-зеленые глаза, совсем не красивые, какого-то ужасного зеленовато-болотистого оттенка, я словно тонул в этом болоте, мой мозг затуманивало ядовитыми испарениями, и я как будто оказывался в другом мире… Да, тот мир был полон низменной страсти, похоти. И все же он был полон жизни – чудовищной, жестокой, отвратительной, но все-таки жизни! В отличие от моего безжизненного мира, полного серых призраков, без конца кружащихся в своем монотонном танце.       Он уже не принуждал меня, я сам с готовностью и даже алчностью взял в рот его член и принялся жадно его сосать… Пусть этот член был немытый, пусть от него несло мочой и семенем, но и эти запахи, казавшиеся отвратительными, на самом деле были полны жизни – той жизни, которой мне всегда не хватало! И я всасывал, всасывал в себя жизнь, которой был полон этот человек, я всасывал в себя силу и мощь, которой мне так не хватало и в которой я так нуждался, которой я так жаждал…       Да, наверное, я выглядел упырем. Может быть, я и был упырем, святой отец, нелюдем, нечистью… Мне самому страшно думать об этом, поверьте! Но это был единственный способ хоть ненадолго вырваться из заточения в мире серых призраков!       Я не оправдываюсь, святой отец, я каюсь в своем грехе, но я хочу, чтобы меня поняли…       И когда его солоноватое семя наполнило мой рот, мне вдруг показалось, что сила этого человека, наконец, вошла в меня, наполнила до краев мое тело и мой разум. Уверенность и спокойствие, вот что я ощущал в том миг. Даже радость. И в тот миг я вовсе не нуждался в плотском наслаждении, я был счастлив, я получил то, что искал! Поэтому я был благодарен Босуэлу, и мне не было обидно, что он, как всегда, ни сказав ни слова, молча натягивает на себя штаны.       - Отличная шлюха. Моя шлюха! – его шершавая ладонь потрепала меня по щеке и вдруг замерла… Почувствовав неладное, я обернулся и похолодел. В конце коридора я увидел королеву. Она стояла и смотрела прямо на нас. Не было сомнений, что она видела всё.       Да, я понимал, что наши с Босуэлом пристрастия и прежде не были секретом для ее величества… Но сама мысль о том, что королева видела нас, была для меня невыносимой. Словно бездна разверзлась передо мной, святой отец!       А королева, не сказав ни слова, повернулась к нам спиной и молча удалилась. Я поднялся с колен – оглушенный, растерянный. Лицо Босуэла было напряженным. Но тут же на нем появилась самоуверенная улыбка. И он решительно зашагал в ту сторону, куда удалилась королева.       Я же остался в коридоре. Признаться, святой отец, мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда и отчаяния… И я медленно поплелся в свои покои…                                                       ***       Мне доносили, Роберт, что шотландская блудница пару раз заставала Босуэла и Чарльза Стюарта за их омерзительными занятиями. И относилась к этому так, словно это было в порядке вещей. Для меня такое отношение поистине непостижимо! Эта блудница была окружена содомитами! Ведь и ее супруг, Генри, тоже был содомитом! У нее было какое-то пристрастие к этой нечисти! Почему? Как же так, Роберт? Ведь влечение двух мужчин друг другу должно быть вдвойне оскорбительно для женщины! Ибо это означает, что ею пренебрегают! Не говоря уж о том, что это смертный грех.       Да, всё можно оправдать политическими соображениями и государственными интересами, уж я это прекрасно понимаю, Роберт, ибо вся моя жизнь прошла в политике. И все же есть вещи, которые нельзя ни принять, ни оправдать, я в этом убежден, сын мой!       А эта блудница как будто нарочно собирала вокруг себя именно содомитов, заигрывала с ними, спала с ними! И делала вид, что ничего особенного не происходит!                                                              ***              Ах, святой отец, после случившего я в коридоре я сомневался, что королева захочет меня видеть. Но она вела себя так, словно ничего не произошло. Словно она ничего не видела. Ни словом, ни намеком не затронула она эту тему. И я, признаться, я был только благодарен ей за это.       Я рассчитывал поговорить с королевой по пути от Эдинбурга до Глазго мне не удалось подробно поговорить с ее величеством. Но проклятый Босуэл, знавший, что не может сопровождать королеву в Глазго, ибо в этом случае мой брат уж точно ни за что не покинул бы стены родовой крепости, Босуэл, словно дьявол угадывавший все, позаботился о том, чтобы я не сумел приблизиться к королеве. Ее величество окружали самые угрюмые головорезы из отрядов ее любовника! Королевская карета ехала в плотном окружении этих болванов, а я, лорд Стюарт, брат короля, большую часть пути вынужден был тащиться в общем обозе, словно жалкий лакей!       В отчаянии я приказал одному из своих слуг слепить снежок и метнуть в одного из этих бандитов. Ах, святой отец, видели бы вы, как побледнел мой слуга! Но страх передо мной оказался сильнее, чем страх перед людьми Босуэла. Он выполнил приказание. Снежок угодил прямо в широкую и сутулую спину стражника, который ехал справа от королевской кареты. Тот обернулся, на его тупой, испитой физиономии было недоумение и недовольство. Он не понял, кто метнул в него снежок. Следующий снежок метнул уже я сам. Болван снова оглянулся, теперь на его физиономии была ярость. Но он снова не мог понять, что происходит. Да что взять с этих горцев, святой отец! Тогда я в третий раз метнул снежок. Но теперь этот головорез исподтишка следил за мной, он направил своего коня прямо на меня. Я смотрел в его маленькие бледные глаза, в которых не было ни тени мысли, одна только ненависть и, признаться, понял, что сейчас меня не защитят ни мое происхождение, ни мои титулы, ни мои телохранители.       Но в этот момент из королевской кареты раздался смех. Оказывается, ее величество наблюдала за происходящим.       - Полно ребячиться, милорд, - воскликнула она, и голос ее был юным и звонким, словно ручей нимф в Фонтенбло! - Прошу вас, садитесь к нам!       Лица головорезов Босуэла вытянулись, а тот мужлан, над которым я насмеялся, просто позеленел от ярости! Но открыто противиться воле ее величества они не решились, а потому пропустили меня к королевской карете, и я беспрепятственно уселся напротив ее величества. Она же как будто не заметила ничего необычного.                                                       ***       Всю, я подчеркиваю это, Роберт, всю дорогу от Эдинбурга до Глазго, эта развратница проделала в одной карете с проклятым змеенышем! Причем в карете были опущены занавески — королеве, видите ли, было слишком холодно! О, какое бесстыдство, какое распутство!       Что? Откуда я все это знаю? Да неужели ты еще не понял, глупец, горбатый увалень, что я знаю все? А чего я не знаю, о том догадываюсь!       Да! Один любовник сменил другого! И самое отвратительное заключалось в том, что этот любовник был ее деверем! И содомитом! Всю дорогу эта преступная пара занималась блудом и обсуждала только одно: как заманить несчастного короля Шотландского в западню и уничтожить его! И дальнейшие события только подтверждали мою догадку.       Увы, Роберт, я жалею лишь об одном: было слишком поздно. О, если бы Драри не оказался таким глупцом! Если бы он вовремя прислал мне депешу обо всем, что происходило в Бервике! Да, сын мой, тогда бы я быстро связал воедино те странные события в Бервике и поездку папистки в Глазго. И тогда несчастный король Шотландский был бы жив!                                                       ***       Ах, святой отец, до сих пор мне не по себе от этой поездки в Глазго. Если бы я тогда связал воедино странные события, о которых сообщили мне мои люди, отправившиеся в Бервик, и эту поездку! Моего брата можно было бы спасти, он избегнул бы ужасных сетей, в которые заманил себя сам и которые были сплетены чудовищным лондонским пауком по имени Сесил.       Впрочем, когда вдали показались угрюмые башни Глазго, я уже не думал ни о Сесиле, ни о его коварных замыслах. Я думал о тех, кого не хотел видеть и кто не хотел видеть меня, но с кем мне теперь было не избежать встречи.       Копыта зацокали по булыжнику подъемного моста, мы проехали под тяжелыми воротами и оказались в мрачном дворе замка. Там я увидел своего отца, которого не видел уже… Право, не помню, сколько я его не видел к тому времени. Он поседел, похудел, щеки ввалились, глаза запали. Но держался он прямо. Надо отдать моему отцу должное: королеву он приветствовал не хуже самого изысканного придворного в Лувре или Фонтенбло. Недаром столько лет он жил во Франции.       А на меня… На меня он едва посмотрел, а в ответ на мой почтительный сыновний поклон лишь едва кивнул и тут же отвернулся. Ни слова, ни единого слова не проронил он, увидев меня, своего младшего сына! Конечно, я именно такого приема я и ожидал, я был готов к нему. Но горечь, горечь в моем сердце - куда я должен был девать ее, святой отец? Куда, скажите? Ах, помню, я готов был разрыдаться, и видит Бог, каких сил стоило мне сохранить невозмутимый, даже надменный вид. Ведь я понимал, что все, в том числе и ее величество, жадно следят за немой сценой, разыгравшийся между мной и моим отцом!       - Однако, дорогой граф, мы хотели бы поскорее увидеть нашего возлюбленного супруга, - с улыбкой произнесла королева.       - О, государыня, - отвечал мой отец с самым любезным поклоном, - поверьте, что и сын мой ничего так не желает как поскорее увидеть свою дражайшую супругу, королеву Шотландскую. Но боюсь, что ваше величество устали с дороги…       Королева кивнула, но потом, как будто спохватившись, произнесла:       - Как бы там ни было, долг обязывает нас поскорее увидеть и обнять нашего супруга.       - Но, ваше величество, - на губах моего отца оставалась приклеенная улыбка, - боюсь, что сейчас сделать это будет весьма затруднительно.       - Ах, боже мой, ему стало хуже? - вскрикнула королева, но ее испуг выглядел фальшиво, и это, святой отец, увы, хорошо поняли все, кто находился в тот момент во дворе.       - О, ваше величество, несомненно, ваш приезд самым благотворным образом скажется на здоровье моего несчастного сына. Но, боюсь, как бы неожиданная радость не ослабила его. Думаю, моему мальчику нужно должным образом подготовиться…       - Думаю, вы правы, граф, - королева сдалась, и все заметили, что сделала она это очень быстро и даже охотно. – Нам тоже стоит отдохнуть с дороги и подготовиться к встрече с нашим возлюбленным супругом.       И я вступил под своды фамильного замка, хотя чувствовал себя как человек, входящий во вражеское логово.       Я был готов ко всему. Но когда в узком коридоре, перед входом в главный зал на плечо мне легла чья-то рука, я вздрогнул.                                                       ***       Мне говорили, Роберт, что на змееныше просто лица не было, когда он прибыл в Глазго. Еще бы! Он страшился своего отца, очень страшился, ибо всем было известно, что старый граф Леннокс ненавидит своего младшего сына. Мне доносили, что когда старик напивался (а это с ним частенько случалось во время его отшельничества в Глазго), он всякий раз клялся и божился, что собственноручно убьет Чарльза Стюарта, потому что тот предал и опозорил род Ленноксов.       Гм, Роберт, ты видишь, что я и сам ненавижу этого молодого негодяя, но, сказать по правде, не знаю, что именно имел в виду его отец… Я не убежден, что он ставил в вину этому мерзавцу то же, что и я… Возможно, там были какие-то свои тайны. И, скорее всего, эти тайны семейства Ленноксов так и останутся неразгаданными.                                                       ***       Обернувшись, я увидел белокурого пажа. Тот приложил палец к губам и сделал знак следовать за ним.       Не скрою, святой отец, я заколебался. Одно дело, быть рядом с королевой, другое дело — идти вместе с неизвестным мне пажом неизвестно куда и зачем. Вряд ли этот паж хотел предложить мне заняться с ним любовью.       И все же что-то заставило меня отделиться от толпы придворных и последовать за этим пажом, по темным, освещенным редкими факелами лабиринтам замка. О, святой отец, прежде мне доводилось бывать в этом замке всего один или два раза, ибо детство и юность мои прошли в Англии и Франции, и, сказать по правде, я предпочел бы никогда не бывать здесь.       Темно-серые стены с плесенью и мхом - мне казалось, что я нахожусь в гигантском склепе и этот белокурый паж - на самом деле демон, который ведет меня по бесконечным лабиринтам и лестницам в черное святилище Вельзевула.       Но все оказалось совсем не так. Он отворил какую-то дверь, и мы очутились в жарко натопленном помещении, где мне в ноздри ударил резкий запах духов и снадобий. Внутри были еще одни двери, возле которых стояли два угрюмых стражника.       Они посмотрели на меня, почти не скрывая неприязни, но все же отвесили поклон.       Один из них отворил дверь, и я оказался в комнате с низким сводчатым потолком. В комнате царил полумрак, поскольку окна были задернуты плотными шторами, и лишь в глубине возле огромной кровати, над которой красовался шотландский королевский герб, трепетали огоньки свечей. На кровати, укрытый огромным стеганым одеялом, лежал Генри. Это, несомненно, был он! Но… Сделав два шага, святой отец, я остановился как вкопанный.       - Я стал отвратительным, не так ли, Чарльз? - о, святой отец, никогда прежде не доводилось мне слышать такой горечи в голосе брата.       В ответ я что-то промычал, попытался улыбнуться, но чувствовал, что на моем лице вместо улыбки появилась какая-то гримаса.       Ах, святой отец, было от чего прийти в ужас! Лицо моего брата, прежде столь привлекательное, теперь было обезображено. Кожа покраснела и покрылась отвратительными язвами и гнойниками, глаза глубоко ввалились, нос как будто почернел или позеленел.       А главное, сквозь резкий запах лекарств и духов, наполнявший спальню, пробивалось зловоние, какое обычно исходит от разлагающегося трупа.       Это было невыносимо, святой отец! Голова кружилась, меня мутило, я не мог смотреть на то, во что превратился мой несчастный брат. Мне хотелось бежать из этой проклятой спальни и забыть увиденное как страшный сон!       Приложив руку к груди, чтобы унять отчаянно стучавшее сердце, я медленно и осторожно опустился на стул у изголовья больного.       - За что? - спросил Генри, и снова в его голосе была эта невыносимая, тяжелая горечь. - За что эта кара обрушилась на меня?       Я молчал, отведя глаза. Я не мог ничего сказать!       - Разве я хуже тебя? Разве я более грешен, чем она? - о, святой отец, я содрогнулся, услышав, с каким выражением произнес мой брат слово «она». - Разве я более преступен, чем все её любовники, особенно этот Босуэл? Почему, Чарльз? Почему у них по-прежнему есть красота, есть сила, а я… Я теперь живой труп, безобразный, разлагающийся…       - Генри! - о, каких сил стоило мне выдавливать из себя слова. - Генри, послушай, ты еще поправишься! Ты ведь молод и силен! Врачи…       - Врачи, - перебил он меня презрительно, - врачи - лжецы. Они уверяют, что я подхватил французскую болезнь… Но они лгут. Меня отравили. И отравили по ее приказу!       - Генри!       - Да-да, по ее приказу! - он с трудом приподнялся на подушках, его глаза лихорадочно блестели. - Это она, Чарльз, она! Она отомстила мне.       - Нет, Генри, ты заблуждаешься!..       - А кто тогда? - о, святой отец, видели бы вы эту ужасную улыбку на его обезображенном лице! - Кто тогда? Ты? Право, Чарльз, мне приходила в голову эта мысль. Но ты… Ты слишком труслив, чтобы решиться на подобное.       В этот миг, святой отец, я был готов подняться и уйти прочь, оставить этого несчастного, чтобы не слышать клеветы - фантазии его воспаленного мозга…                                                       ***       Да, Роберт, я не раз думал о том, что несчастного короля Шотландского поразила вовсе не французская болезнь, которую он подхватил у каких-нибудь шлюх и проходимцев, с которыми якшался в Эдинбурге. Возможно, он был отравлен. Но кто это сделал? Его супруга? Босуэл? Или же… его брат, Чарльз Стюарт? О, если несчастный король и впрямь был отравлен, то я уверен, здесь не обошлось без его брата. Этот змееныш всегда был слишком труслив, чтобы действовать открыто. Яд - вот орудие, к которому лежала его черная душонка.       Но, сын мой, справедливости ради я должен подчеркнуть, что ни один из моих шпионов в Шотландии (а ведь мои шпионы, как ты знаешь, люди более чем осведомленные!) так и не смог получить ни одного достоверного подтверждения тому, что король Шотландский и впрямь стал жертвой отравления. Слухи, конечно, ходили разные, но это были лишь слухи. А ведь и про меня ходит немало зловещих слухов, не так ли, Роберт? Ха-ха, полно, сын мой, не надо отводить взгляд. Я не требую, чтобы ты рассказывал мне эти лондонские сплетни об ужасах, которые творит Сесил. Я знаю все эти слухи. А еще лучше я знаю то, что творю на самом деле. И, право же, этого мне вполне достаточно.                                                       ***       - Послушай, Чарльз, - зрачки Генри сузились и мерцали из мутной глубины ввалившихся глаз, - послушай, я хочу уничтожить ее, пока она не уничтожила меня. И я это сделаю.       - Ты сошел с ума, брат! - отвечал я, лихорадочно пытаясь подыскать нужные слова, но понимая, что все бесполезно. - Ты сошел с ума!       - Возможно, - Генри откинулся на подушки, его покрасневшие, воспаленные веки опустились. - Возможно. Но даже в своем безумии я хорошо понимаю, зачем она сюда приехала. И ты тоже понимаешь.       - Она хочет, чтобы ты возвратился в Эдинбург, чтобы ты снова был вместе с ней.       - Она хочет, чтобы я был в могиле. Потому что этого хочет мужлан, с которым она наставила мне рога, - Генри зашёлся тяжелым кашлем.       - Брат мой, - воскликнул я, - брат, вместе мы уничтожим этого мужлана, и ты станешь настоящим королем!       - Чтобы стать настоящим королем, нужно уничтожить не только его, но и ее, - Генри говорил с трудом, сквозь тяжелый хрип. - И она знает, что я хочу это сделать. И боится, страшно боится этого. Поэтому она и хочет заманить меня в Эдинбург, чтобы там со мной расправиться… Но у нее ничего не выйдет, - о, святой отец, видели бы вы, какая ужасная улыбка появилась на обезображенном лице моего брата! - Я не вернусь в Эдинбург. Не вернусь. Пока она не будет мертва.       Я хотел что-то ответить, но язык мой прилип в гортани. Облик Генри и его голос были настолько отвратительны, что мне казалось, будто я слышу слова не моего брата, но существа из другого мира, в котором не было и не могло быть ничего человеческого.       - Брат, - проговорил я. - Брат, пойми, настоящая опасность исходит вовсе не от королевы! Сесил — вот угроза! Это он подослал Бортвика, который едва не убил меня…       - …и которого ты проткнул шпагой, - с ухмылкой перебил меня Генри. — Ах, да я понимаю, Чарльз: ты ненавидишь этого несчастного юношу… Кстати, он прислал мне из Эдинбурга слезное письмо, в котором обвиняет тебя во всех смертных грехах, называет тебя исчадием ада…       - Он сам - исчадие ада, -пробормотал я.       - Оставь Бортвика в покое. Он выполняет важное поручение.       - Вот как? Могу я узнать, какое?       - Можешь… но не сейчас. Могу сказать лишь, что все едва не сорвалось из-за удара шпагой, который ты ему нанес… Впрочем, к счастью, теперь все, кажется, устраивается хорошо…       При этих странных словах Генри я насторожился.       - И все-таки, брат, ты позвал меня не для того, чтобы говорить загадками.       Новая ухмылка.       - Я позвал тебя, чтобы спросить: хочешь ли ты стать первым министром Шотландии, когда я стану настоящим шотландским королем? Хочешь ли ты стать шотландским королем, когда я, наконец, надену английскую корону? - адские стрелы из зрачков Генри впивались в мои глаза.       У меня захватило дух. Я смотрел на это обезображенное существо и не мог понять, серьезные ли это слова или просто бред мозга, изъеденного болезнью.       - Ты – сумасшедший, Генри.       В ответ раздался каркающий смех.       - Полно, Чарльз, ты ведь всегда мечтал о власти!       Я пытался что-то ответить, святой отец, но голова моя закружилась, и снова явились мне серые призраки, но на сей раз танец их был не медленным и монотонным, а стремительным, бешеным, пугающим. И я увидел их лица, страшные лица, они смотрели на меня, и я не знал, где от них спрятаться. А издалека, сквозь серый туман доносился шелестящий голос Генри, похожий на движение змеи по сухой траве:       - Знай, Чарльз, знай, что не пройдет и месяца, а может быть, и двух недель, как я возвращусь в Эдинбург. Но возвращусь уже настоящим королем. Корона и власть будут у меня и только у меня! Не будет этой проклятой шлюхи, а ее любовник и его свора будут висеть на стенах эдинбургского замка, и воронье будет выклевывать их мертвые глаза!       Нечеловеческим усилием мне удалось вырваться из плена серых призраков.       - Генри, - произнес я, дыша так тяжело, словно пробежал целую милю, - Генри, послушай. Все это пахнет безумием! Ты хочешь убить свою супругу, хочешь убить Босуэла, уничтожить его банду… Не знаю, кто еще состоит с тобой в заговоре, но помни: дело кончится войной. Эта стая волков, эти лорды разорвут тебя в клочья!       - Они не посмеют, - послышался его свистящий шепот.       - Не посмеют??? Ты что, их не знаешь? Ты перестал их бояться??       - Я устал бояться, - эти слова мой брат произнес неожиданно чистым, спокойным голосом. - Я устал бояться - знати, священников, своей супруги. И тебя.       - Не оскорбляй меня, брат!       - Я не оскорбляю тебя, я говорю правду. И если в королевстве разразится война, то пусть будет война, я к ней готов.       - Тебя убьют, безумец!       - Пусть. Зато я умру королем, а не жалким червем!       - Ничего у тебя не выйдет.       - Хорошо, - голос Генри снова стал походить на змеиное шипение. - Я вижу, ты отказываешься мне помочь. Пусть так. Но теперь, когда ты узнал мою тайну…       - Ну?       - Ты не выйдешь из этого замка.       Я вздрогнул.       - Ты угрожаешь мне, брат?       - Да, Чарльз, я тебе угрожаю.       - Ты отдашь приказ убить меня? В этом замке, замке нашего отца?       - Не бойся. Ты просто будешь арестован.       - Арестован!       - Да, арестован, - о, видели бы вы, святой отец, омерзительную усмешку, с которой это чудовище произнесло свои слова. - Ты проведешь дни, месяцы или годы в сыром чулане, в компании крыс. Их тут много… А я буду наслаждаться властью, ибо власть принадлежит мне по праву…       - Дело твое, Генри, - кажется, мне удалось произнести эти слова совершенно бесстрастно. - Если брат мой готовит мне такую участь, что ж… Тогда мой брат за все ответит перед Господом!       - Ты будешь сидеть в заточении, — продолжала шипеть эта змея, - ты будешь сидеть в заточении, а первым министром со временем станет Бортвик…       Это было уже выше моих сил, святой отец!       - Бортвик! - вскричал я. - Бортвик! Ты сделаешь убийцу своего брата первым министром!       - Ну, брат мой пока еще жив.       - Какая разница! Ты не решишься, Генри, ты не решишься!       Слышали бы вы его смех, святой отец! Я не мог этого вынести, решительно не мог и, вскочив со стула, ринулся прочь из спальни, наполненной смрадом разлагающегося живого трупа.