Танец призраков

      Да, Роберт, странные вещи творились в Глазго, очень странные. Пусть их картина в целом ясна, но многое остается непонятным. А ведь зачастую одной-двух неизвестных прежде деталей бывает достаточным для того, чтобы грандиозное здание рассуждений, которое мы с таким трудом собираем по камню, рухнуло, словно карточный домик.       Что-то из тех событий в Глазго навсегда останется тайной, Роберт. Что-то, что могло перевернуть весь дальнейший ход событий. Впрочем, нет смысла гадать.       Из Глазго мне сообщали, что королева Мария выглядела очень озабоченной. Еще бы!       Она находилась в твердыне Ленноксов, и кто мог поручиться, что старый граф не решится заточить ее в темнице? Вздорный нрав старика был всем известен.       Так что надо отдать должное этой папистке: смелости ей было не занимать. Она упорно добивалась встречи со своим супругом и добилась ее. А ведь, говорят, Генри весь был изъеден гнойными язвами, от него исходило зловоние, и, как знать, может быть, даже находиться рядом с ним было опасно! Но все же Мария Стюарт вновь и вновь приходила к нему и разговаривала, разговаривала, разговаривала. Содержание бесед со временем стало известно, хоть они и велись наедине… Все тайное рано или поздно становится явным, сын мой, об этом нам говорит и Священное Писание.       Мне сообщали, что первая беседа супругов была ужасна. Они обменивались упреками, каждый обвинял другого во враждебных замыслах и кознях. Несчастный король Шотландский догадывался, что супруга прибыла к нему вовсе не с добрыми намерениями. Я знаю, что бедный молодой человек прямо обвинил свою супругу в заговоре против него.       Но чары папистки были слишком сильны. Она прикинулась оскорбленной, она кричала, рыдала, вздыхала, пустила в ход все средства, и понемногу несчастный больной король стал терять осторожность, начал верить ей. Генри снова оказывался во власти своей неверной супруги, которая желала только одного - его смерти!       Понемногу, шаг за шагом, то плача, то шутя, она выведывала у мужа всё, что тому следовало скрывать: кто именно сообщает ему обо всех непристойностях и мерзостях, творящихся с ее участием в Холируде, о чем она сговаривается с лордами, какие документы подписывает.       Она также выведывала у мужа его собственные намерения, а ведь намерения его были благородны и справедливы: вернуть себе власть, на которую он имел право, ибо чело его украшала шотландская корона! И когда папистка поняла, что Генри и впрямь не намерен отказываться от этих планов, она прикинулась, что и сама от всей души желает их осуществления. Она уверяла Генри, что ей страшно быть одной на шатающемся троне, и потому она ни о чем так не мечтает, как править вместе со своим обожаемым мужем! О, коварство!       И потому она принялась настойчиво убеждать Генри покинуть вместе с ней Глазго.       При этом она вовсе не вела речь о возвращении Генри в Эдинбург, а о переезде его в замок Крейгмиллар. Да-да, Роберт, в тот самый Крейгмиллар, в котором она незадолго до того советовалась с сообщниками о том, как лучше избавиться от своего мужа! И коль скоро несчастный молодой человек знал об этих совещаниях, разве это не могло его насторожить?       Увы, увы, он все больше оказывался во власти чар этой ведьмы. Измученный одиночеством и болезнью, он уже готов был согласиться решительно на все.       Ах, Роберт, сын мой, берегись красивых женщин, берегись, потому что их ложь бывает смертельно опасна для тех, кто ей внимает! И вообще, держись подальше от красивых женщин. И если какая-то из них вдруг начнет расточать тебе любовный мёд, знай, что мёд этот отравлен. Но ты, на свое счастье, горбат и уродлив. Ты спрашиваешь, почему на свое счастье? Да потому что тебе с твоим горбом легко отличать правду от лжи. Все комплименты, что ты услышишь в свой адрес от женщин, будут ложью. Женщины не любят уродцев. Так что, сын мой, тебе не придется мучиться раздумьями, какими мучился несчастный король Шотландский, который был куда красивее тебя… Ну, конечно, в пору своей болезни он уже потерял всякую красоту и, говорят, был просто отвратителен, но мыслил всё ещё как человек, от которого сходили с ума первые красавицы Англии, Франции и Шотландии…       Но королева Шотландская уже не сходила по нему с ума. Днем она беседовала с ним, а по вечерам возвращалась в отведенные ей покои и писала письма своему любовнику Босуэлу… Да-да, те самые, печально знаменитые «письма из ларца». Теперь они опубликованы, их знают все. В них же ясно говорится, что она ни о чем так ни мечтает, как поскорее спровадить своего мужа на тот свет. И письма эти - подлинные, в этом не может быть сомнений… Они написаны с такой преступной страстью, подделать которую невозможно! Эти письма выдали ее окончательно. Но слишком поздно, сын мой, слишком поздно.       Во всей этой истории мне непонятно только одно: чем занимался Чарльз Стюарт в отцовском замке?                                                       ***       О, святой отец, я до сих пор с содроганием вспоминаю ту ужасную ночь в отцовском замке! С содроганием - не от страха, а от стыда за своего отца и брата! Как они посмели, как они…       Простите, я справлюсь, я обязательно справлюсь с собой. Мне очень тяжело это рассказывать, но я должен это сделать, чтобы вы поняли дальнейшие мои поступки. Людская молва часто клеймит меня как предателя своей семьи, как соучастника преступления, как братоубийцу. Но если бы люди знали то, что произошло… Сейчас я расскажу вам всё, святой отец.       Слуги отца вели меня по длинным и темным коридорам, в которых полыхали огни факелов и плясали мрачные тени. Тяжелые шаги стражников казались мне монотонным колокольным звоном, который звучал все тревожнее. И где-то рядом в темноте затаились призраки, я ощущал их присутствие, их злую радость…       И вот меня ввели в какую-то комнату. Не знаю, в какую, может быть даже в ту, из которой я услышал разговор моего брата и королевы.       В комнате стоял полумрак, полный отвратительного смрада, от которого у меня закружилась голова, и я едва не лишился чувств. О, я уже хорошо знал этот смрад: он исходил от Генри, от его заживо гниющего и разлагающегося тела!       Генри лежал на носилках и смотрел на меня с усмешкой, в которой были отчаяние и ненависть. Рядом с ним стоял мой отец. Лицо его ничего не выражало, выцветшие глаза были холодны.       В комнате было еще несколько людей: головорезы из охраны моего отца и смазливый паж, прислуживавший Генри.       Сзади раздался тяжелый стук закрывшейся двери. Воцарилась гробовая тишина. Я взглянул на Генри. В неверном свете факелов мой брат, покрытый гнойными язвами, казался особенно ужасным. Он поймал мой взгляд.       - Раньше я был куда красивее тебя, Чарльз, - процедил он с ненавистью, - раньше я был куда красивее тебя, а теперь всё наоборот. Такое не прощается.       Генри подождал моего ответа, но я молчал. Отец смотрел на Генри, и в отцовском взгляде я заметил нечто вроде умиления. Да, отец любил это ужасное существо, даже теперь, когда отвратительные гнойники его души вылезли наружу и превращали в живой труп его тело, даже теперь отец любил его, а на мою долю и сейчас оставался только холод выцветших глаз!       - Говорите, отец, - напыщенно произнес Генри.       Отец поклонился ему с такой почтительностью… О, кому он сейчас кланялся! Ну и что с того, что сын его был еще и королем! Ну почему, почему даже сейчас Генри, этот разлагающийся душевный и телесный труп, был любим, а я...       Простите, святой отец. Я не должен так говорить, ибо и отца моего, и брата уже нет в живых. Но обида, горькая обида, жива во мне до сих пор, она даже сейчас не дает мне покоя, бередит душу... Господи, горько, как же горько с детства чувствовать вокруг себя один только холод: холод насмешки, равнодушия и ненависти! Что с меня требовать, святой отец, если именно этот холод умертвил мою душу, а сердце превратил в лёд?       Между тем отец мой заговорил. Он обращался ко мне, и в его выцветших глазах не было ничего, кроме проклятого холода и пустоты!       - Сын мой, - голос звучал его так монотонно, как будто это говорил вовсе не человек, - я пока еще называю вас своим сыном, хотя вы этого не заслуживаете. Я отрекся бы от вас, потому что вы повинны в преступлениях против своей семьи, я охотно предпочел бы, чтобы вы вообще не появились на свет, ибо вы приносили своим близким только зло, я обрадовался бы, если бы вы вдруг исчезли бесследно и навсегда, потому что это значило бы, что больше не сможете сеять зло.       - Я говорил вам, сударь, - произнес я, удивляясь собственному спокойствию и дерзости, - я уже говорил вам, что проблему решить легко одним ударом меча. Или кинжала, если такой способ вам нравится больше.       - Вы выбрали плохое место и время для того, чтобы говорить дерзости своему отцу, сударь, - голос звучал все так же монотонно, выцветшие глаза оставались пустыми.       - Но какого черта, сударь, вы привели меня в этот каменный мешок, если не собираетесь меня убивать? – воскликнул я. - Неужели в вашем замке нет мест поуютнее, где мы спокойно могли бы выяснить наши семейные отношения?       Рот Генри искривился в адской ухмылке, он гаденько захихикал. О, как же мерзок был мой брат!       - Вас привели сюда, потому что так было нужно, сударь, - заявил мой отец.       - Я вижу, что вы больше не называете меня своим сыном, сударь, - я рассмеялся, потому что этот старый болван не вызывал во мне ничего кроме смеха. Горького смеха, святой отец. - Что ж, прекрасно. Не скрою, я испытываю от этого только облегчение. Говорите же скорее то, что вы хотели сказать, ибо вы оба мне изрядно надоели.       - Пусть ты и не считаешь меня своим отцом, но никто не давал тебе право так говорить со мной!       О, святой отец, как я был рад услышать в этом механическом голосе раздраженные нотки. Я чувствовал себя счастливым, как может быть счастлив приговоренный к смерти, который на эшафоте умудряется дать звонкую оплеуху палачу.       - А вам никто не давал право хватать меня и приводить в этот каменный мешок. Вы обвиняете меня в преступлениях и заговорах, но разве вы сами не составили заговор против королевы? А ведь одному из вас она приходится супругой, а другому - невесткой! Так кто же из нас преступник?       - Замолчи, лицемер! - голос моего отца гулко загремел под сводами комнаты.       - К делу, отец! - плаксиво вскрикнул Генри. - Вы видите, что у этого человека не осталось ни капли благородства!       - Тогда как у вас благородство написано на лице, братец, - любезно отвечал я.       - Негодяй! — заорал Генри, с трудом приподнимаясь на носилках.       Я расхохотался ему в лицо.       - Довольно! – отрезал мой отец. - Слушайте внимательно, сударь. Вам стала известна наша тайна…       - Вы имеете в виду ваш жалкий заговор против ее величества? Так вы же оба сами всё мне разболтали.       - Вам стала известна наша тайна, и мы не можем допустить, чтобы вы нас предали, как делали это уже десятки раз.       - Быть может, сударь, вы будете так любезны сообщить мне, когда именно я вас предавал?       - Кажется, он снова насмехается над нами! - взвизгнул Генри.       - Братец, вы удивительно догадливы.       - Не смей называть меня братцем! Я - твой король!       - Да неужели? Нужно будет рассказать эту новость в Холируде, многим она покажется удивительной. Там вас давно именуют просто мужем королевы. А некоторые - бывшим мужем.       - Она за это поплатится! - прошипел Генри, его изъеденное язвами лицо перекосилось и стало еще отвратительнее. - И ты тоже поплатишься.       - Он поплатится, - произнес мой отец. - Он, несомненно, поплатится, если станет на ее сторону.       - Что вы имеете в виду? – насторожившись, спросил я.       - Я имею в виду, сударь, - мой отец произносил слова размеренно и четко, - я имею в виду, что вы должны подписать вот эту бумагу, - он протянул мне лист. - Подписать здесь и сейчас.       Я молча взял бумагу и подошел поближе к висевшему на стене факелу.       «Я, лорд Стюарт, настоящим заверяю, что приму в отношении Марии, королевы Шотландской, все меры, которые мне прикажут принять те, кто имеет право отдавать мне приказы. Подтверждаю, что в исполнении этих планов не остановлюсь ни перед чем, даже если имя мое будет проклято в веках».       - Это бред! - воскликнул я. - Вы хотите, чтобы я подписал это? Да за кого вы меня принимаете?       - Это отнюдь не бред, сударь, - отец смотрел на мня с холодной усмешкой. - Это ваш смертный приговор. В случае если вы откажетесь нам повиноваться. Или попытаетесь помешать.       - Подписывай, братец, - голос Генри походил на змеиное шипение. - Подписывай!       - Как же я могу это подписать? - голос мой дрожал от гнева. - Ведь свои имена вы забыли указать в этой бумажке! Видимо, от избытка смелости. Что ж, может быть, мне самому вставить их в этот текст?       - Подписывай! - угрожающе произнес мой отец.       - Теперь я вижу, что меня произвел на свет Иуда! – в сердцах бросил я.       Выцветшие глаза отца стали совершенно белыми от бешенства.       - Подписывай! - прохрипел он.       - Никогда. Может быть, я - сын Иуды, но я - не Иуда!       - Или ты подпишешь, или… - отец замолчал.       - Что «или»? Что тогда? Говорите же, сударь!       Отец взглянул на Генри.       - Он не подпишет, - пробормотал тот. - Вы видите, отец, он не подпишет.       - Делай тогда, что хотел делать, - неожиданно устало произнес отец. - Я не желаю присутствовать при этом.       И, шатаясь словно пьяный, он вышел из комнаты, причем из груди его вырывались странные хрипы.       Генри неподвижно смотрел на меня тусклыми змеиными глазами.       - В последний раз говорю тебе, подписывай!       - Нет, - процедил я. – Никогда!       И разорвал проклятую бумагу на мелкие клочки.       - Ты думаешь, что тебя ждет смерть?       - Я готов к ней.       - Напрасно. Я не собираюсь тебя убивать.       - Вот как! - произнес я. - Что же тогда? Каменный мешок?       - Нет, - губы Генри искривились в дьявольской усмешке, - нет, братец. Каменный мешок - слишком скучно. А мне охота повеселиться.       Я почувствовал, что бледнею. До меня стало доходить, что он задумал. И что не хотел видеть мой отец.       Я отступил на шаг.       - Дэниел, — сладким до приторности голосом произнес Генри. — Напиши пока копию текста, который порвал его светлость. Копия пригодится, потому что его светлость несомненно подпишет… Пусть не сейчас, а чуть позже. А вы, - кивнул он своим людям, - приступайте.       Три головореза двинулись ко мне, схватили и повалили на пол. Я услышал гаденький смех Генри…                                                       ***       Да, меня беспокоило странное исчезновение Чарльза Стюарта. Неспроста он исчез, ох, неспроста! Где он был? В тайных покоях замка? Или бежал из крепости и скрывался где-нибудь в городе? У меня были сведения о том, что в Глазго у этого змееныша была какая-то тайная нора. Говорят, неприметный с виду домишко где-то в гончарном квартале… Или в скорняжном.       Ох, Роберт, мне уже тогда было ясно, что готовится нечто гнусное. Я даже догадывался, что именно, но гнал от себя эту мысль, потому что мне не хотелось даже думать о такой кощунственной вещи как цареубийство. Но ведь сколько королей Шотландии погибло не своей смертью! Боюсь, это одна из немногих вещей, в которых шотландцы не уступают нам, англичанам!       Я чувствовал, что тучи, приползшие из Эдинбурга, сгущаются над Глазго, где лежал несчастный, почти умирающий молодой король Шотландский. Его бедная мать, графиня Леннокс, которая всё ещё жила в Тауэре, тоже как будто чувствовала приближение беды. Она писала мне письма, в которых умоляла что-то предпринять, дабы отвести грозу от ее любимого сына, короля Шотландского! И при этом (заметь, Роберт!) ни слова она не упомянула о своем младшем сыне, Чарльзе Стюарте. Верно говорят, что материнское сердце не обманешь. Несчастная женщина лучше чем кто-либо понимала, от кого исходит зло.       А в самом Глазго проклятая королева Шотландская всё продолжала атаки на своего несчастного, мягкосердечного, больного супруга. С упорством ведьмы она не отступала от него ни на шаг, окружая его своими чарами, затуманивая слух лестью и сладкими посулами и перемежая эти посулы угрозами.       Генри колебался. Он готов был поддаться чарам своей супруги, но чувствовал нависшую над ним опасность. Ох, конечно, Роберт, конечно, справедливости ради надо сказать, что и сам он был грешен. Генри, увы, дал слишком много поводов для нелюбви и даже для ненависти к себе. Но супруга уверяла его, что всё простила, а он всё пытался понять, говорит ли это она искренне или же лжет. Она призывала в свидетели Господа, клялась, что говорит чистую правду. А по ночам писала любовные письма Босуэлу.       Ах, Генри, Генри, несчастный мальчик! Я ведь его тоже любил, любил как родного сына, хоть и знал о всех его недостатках, о всех его ужасных пороках! Ну, скажи, Роберт, стоит ли удивляться, что молодой человек, так привыкший к роскоши, почитанию, изысканному придворному обществу, мечтал вернуться в Эдинбург, где его (так уверяла эта клятвопреступница, изменница и блудница) ожидали трон, власть и почет? Стоит ли удивляться, что несчастный юноша, измученный болезнью, не устоял перед этими посулами?       А его супруга вливала в его уши потоки лести, чтобы затем писать гнусные любовные послания Босуэлу. И, знаешь, что Роберт? Теперь, когда я думаю о том, что происходило в Глазго в те предгрозовые дни, мне не дает покоя одна мысль: куда все-таки тогда исчез змеёныш? Где и с кем он проводил ночи? С кем делил постель? И с кем укладывалась в постель блудница, закончив свои лживые речи перед больным мужем и написав очередное послание своему любовнику в Эдинбург?.. Уж не с Чарльзом ли Стюартом?                                                       ***              О, святой отец, до сих пор в моих ушах стоит злорадный смех человека, который называл меня своим братом!       - Знаю, братец, тебе не привыкать быть шлюхой! И просто членом твою развратную задницу не напугать. Наоборот, член доставит ей удовольствие… Поэтому мои люди приготовили для тебя кое-что новенькое. Надеюсь, ты оценишь. Я бы и сам поучаствовал, но, увы, силы не позволяют. Поэтому я буду только наблюдать и наслаждаться зрелищем…       Мне было не по себе, святой отец!       Но меня ждал еще один удар. Дверь отворилась, и в темном проеме я увидел ангельское личико проклятого Бортвика.       - А, Тони! – радостно воскликнул мой брат. – Я думал, ты уже отправился в Эдинбург… Что ж, заходи. В Эдинбург поедешь завтра утром, а пока можешь развлечься. Он – твой! – произнес этот мерзавец, указывая на меня. – Сделай так, как ты умеешь.       В глазах Бортвика я видел алчный огонь, в котором была и радость, и злоба, и похоть…       - Охотно, ваше величество, - с улыбкой поклонился он Генри. – Я постараюсь вас не разочаровать.       - Мерзавец! – крикнул я, тщетно пытаясь вырваться из рук головорезов.       Бортвик лишь расхохотался мне в лицо.       И этот человек когда-то шептал мне в постели слова любви, святой отец! О, я никогда ему не доверял до конца, но я был привязан к нему… И я никогда, даже в самых страшных мыслях не мог представить себе, что именно он со мной сделает…       Державшие меня за руки стражники, повинуясь кивку Босуэла, стянули с меня штаны и заставили встать на четвереньки… Я уже не пытался вырываться, понимая, что это бесполезно. Но внутри меня всё клокотало от чудовищного унижения.       Я почувствовал боль. Раздирающую боль, которая с каждом мигом становилась все сильнее.       - Радуйся, братец, что у милашки Тони рука маленькая, как у девушки, - услышал я смех своего брата. – Иначе твоя задница превратилась бы в ворота, в которые пройдет даже конница.       Я стонал, кричал от дикой боли, которая волнами захлестывала меня по мере того как Бортвик резко двигал во мне рукой. Это было невыносимо, святой отец, в глазах моих потемнело… Я был полон боли, мне казалось, что я вот-вот умру.       - Эй, Хелмс, а ну, поработай спереди! – снова я услышал ненавистный голос брата.       И я увидел перед собой огромный член, от которого несло смрадом.       - Открывайте рот, милорд, - послышался хриплый голос.       Я не отреагировал. Не столько потому, что грязный член этого мужлана вызывал во мне отвращение, сколько потому, что зубы мои были стиснуты от дикой боли, которую мне причинял Бортвик.       - Дай ему хорошего тумака, Хелмс, я разрешаю! – голос брата долетел до меня как сквозь туман, в котором уже кружились серые призраки, заходившиеся в беззвучном адском хохоте.       Удар по голове. И еще удар. И пощечина.       - Открывай рот! – проревел мужлан, которого звали Хелмсом.       Я… я терял силы от чудовищной боли и неслыханного унижения, святой отец.       Вонючий член Хелмса оказался в моем рту. Он сразу уперся мне в горло, я закашлялся, на глазах выступили слезы.       - Работайте, милорд! – загремел сверху голос этого мерзавца.       - Расставляйте ноги шире, милорд! – слышался сзади издевательский голос Бортвика.       Дикая боль, захлестнувшая меня, и рвота, в которой я захлебывался…       Потом наступила темнота.       Очнулся я каком-то каменном мешке, свет в который проникал через крошечное окошко. Там я провел весь день, не в силах пошевелиться от боли. Когда сгустилась тьма, то ад вернулся. Я кричал, я проклинал Генри и своего отца.       Бортвик теперь насиловал меня один. То сзади, то спереди. Осыпая меня грязными ругательствами под одобрительный смех Генри.       Это было ужасно, святой отец. Но еще ужаснее было то, что тело мое отвечало на насилие. Отвечало возбуждением. Презренное, похотливое тело!       И это вызывало новый смех и новые оскорбления со стороны моего брата и Бортвика. Боль не исчезла, но она приносила извращенное наслаждение, как это нередко случалось со мной и прежде во время забав с д’Алавой… Но сердце полыхало огнем унижения и ярости. И жажды мести.       Затем меня снова отвели в камеру. Есть я ничего не мог, выпил лишь немного вина, но и от него меня вырвало. Я страдал от невыносимого, неслыханного унижения. Перед глазами кружили серые призраки, в ушах стоял мерный колокольный звон, сквозь который доносился гаденький смех человека, с удовольствием наблюдавшего за тем, что делают с его братом.       А еще я думал о своем отце. Он ведь знал, что вытворяют с его сыном! Но предпочел умыть руки.       Они всё-таки сломили мою волю. На третью ночь я подписал проклятую бумагу.       - Ну, наконец-то! - воскликнул Генри, откидываясь на подушках. - Давно бы так. А то, признаться, это развлечение мне уже несколько наскучило. Теперь, милый братец, вы свободны. Можете идти на все четыре стороны. Но помните: любой неверный шаг - и эта бумага станет вашим смертным приговором.       - Будьте вы прокляты! - прошептал я.       Генри пожал плечами.       - Ну-ну, не стоит так огорчаться, любезный братец. В конце концов, я намерен назначить вас секретарем по иностранным делам, когда власть окажется в моих руках. Пусть даже наш добрый батюшка лопнет от ярости. Кстати, утром его разбил удар, вам это известно?       - Удар? - пробормотал я, вспомнив, как отец выходил из комнаты, пошатываясь и хрипя.       - Да, у него отнялась левая рука. Какое несчастье, не правда ли? – со скучающим видом заметил мой брат.       - Небо его покарало!       - А вас покарал я и мои люди. Считайте, что с отцом вы квиты, братец. Что касается меня, то, повторяю, я вознагражу вас за все доставленные вам неудобства. Даю слово короля.       - Да какой вы король! - с презрением бросил я.       - Ничтожество, ты еще узнаешь, какой я король! - выставив подбородок, прошипел Генри. - Убирайся отсюда, пока с тобой не повторилось то же, что и в предыдущие ночи!       Но я не в силах был идти, ноги отказывались мне повиноваться. - Оттащите его куда-нибудь! - крикнул Генри своим негодяям.       Те поволокли меня по коридорам замка.       Не помню, где я провел ту ночь. Я был в бреду, мне казалось, что я умираю, что передо мной разверзается ад. Серые призраки мешались с черными чудовищами, разевавшими зловонные пасти, колокольный звон превратился в нестерпимый гул, серый туман стал кровавым, а тело налилось болью.       Утром ко мне явились слуги (их допустили ко мне по милостивому разрешению Генри). Мой вид привел их в ужас. Да и я сам, взглянув на себя в зеркало, вздрогнул: изможденное лицо, заросшее щетиной, покрытое царапинами, словно по нему скребли когтями кошки, на шее – кровоподтеки, руки — в синяках. Слугам пришлось немало потрудиться, чтобы вернуть мне приличный облик. На руки пришлось надеть перчатки.       После этого я ринулся к человеку, который прежде называл меня своим сыном. Я хотел посмотреть ему в глаза.