Танец призраков

      Я помню тайное сообщение из Глазго, Роберт. В нем мой осведомитель сообщал, что рано утром Чарльз Стюарт проник в спальню своего отца и ударил его ножом. Этот мерзавец, клятвопреступник, пытавшийся убить своего брата и короля, теперь вознамерился стать отцеубийцей!       По счастью, Господь не попустил свершиться этому злодеянию. Граф Леннокс остался жив. Несмотря на почтенный возраст, старый воин был куда сильнее своего изнеженного сынка. Он обезоружил Чарльза Стюарта, но негодяй все-таки сумел ранить его в руку, так что она совсем перестала двигаться.       Но подумай сам, Роберт, насколько был низок и преступен сын и насколько благороден отец: он приказал своим слугам молчать о покушении. Он не хотел, чтобы разразился скандал, который мог бросить тень не только на Ленноксов, но и на гостившую у них королеву! Милость и душевная щедрость старого графа, при всех его недостатках (увы, недостатки у него были, были!), так вот, его милость и душевная щедрость не знали границ! Он простил своего преступного сына, поднявшего на него руку, и тот продолжал оставаться в замке как ни в чем не бывало. Хотя для всех было бы лучше, если бы его заковали в кандалы и бросили в темницу. Или просто прикончили бы.       А заодно и его сообщницу, эту коронованную развратницу!                                                       ***       У дверей спальни отца стояли два лакея.       - Его светлость болен, он спит! - заявил один из них, преграждая мне путь.       Я дал лакею тумака, вложив в этот удар всю накопившуюся во мне ярость. С визгом он отлетел в сторону, второй лакей попытался мне помешать, но получил еще более сильный удар ногой. О, в другой раз я просто растоптал бы этого мерзавца, но в тот миг мне было не до него.       Ворвавшись в спальню моего отца, я увидел, что он сидит на подушках. Левая рука его бессильно свисала вдоль тела. Увидев меня, он отвел глаза.       - Вы! - с трудом проговорил он. - Зачем вы явились?       - Я пришел потребовать ответа, сударь, - произнес я, вставая перед ним, а он упорно отводил глаза, и видно было, как напряжены мускулы его лица. - Авраам хотел принести в жертву сына своего Исаака, но Господь указал ему на ягненка. Я хочу спросить у вас: какому богу принесли вы в жертву своего сына? Какому богу служилась эта черная месса?       - Замолчи! - он захлопал выцветшими глазами, осенил себя крестным знамением и подался назад, словно не мог выносить моего присутствия. - Замолчи, богохульник!       - Я не богохульник, - о, святой отец, каких сил мне стоило сдерживаться! - А вот вы - слуга дьявола.       - Это ты - сам дьявол! - хрипло выкрикнул он. - Ты сам во всем виноват! Ты заслуживал смерти за свои деяния!       - За какие деяния, отец? За какие?? За какие??? Вы охотно верите клевете, но не желаете верить ни одному моему слову! А если бы я и был виноват, это не дает вам право умыть руки и позволить этим чудовищам сделать со мной то, что они сделали! Вы - их сообщник, вы соучастник этой черной мессы, вы - прислужник сатаны!       - Замолчи! Я сам дам ответ перед Господом, и мне есть, что ему сказать.       - Вам нечего ему сказать. Господь видит все наши деяния, и вам не оправдаться.       - Молчи!       - Разумеется, что еще мне остается после того, как у меня вырвали эту проклятую подпись! Да, я буду молчать. Но вам это не поможет, учтите.       - О чем вы толкуете, господа? - раздался позади нежный голос Марии Стюарт.       - Ваше величество! - воскликнули мы в один голос.       - Милорд, - проговорила королева, глядя на меня с очаровательной улыбкой. - Куда вы пропали? Вас не было видно целых два дня… Или три? Право, я уже сбилась со счета! Ах, теперь я снова вместе со своим дорогим супругом и совсем перестала замечать время. А ведь это - самый главный признак счастья, не правда ли, милорды?       Она произнесла эти слова совершенно беззаботным голосом, но я слишком хорошо знал королеву. Мне достаточно было взглянуть в ее темные глаза, чтобы разглядеть в них то, что она так ловко умела скрывать от остальных.       - Но что с вами, милорд? - воскликнула она, встревожено всматриваясь в мое лицо. - Вы очень бледны. И выглядите совсем больным!       - Ваше величество, я провел две ужасных бессонных ночи, ведь моему несчастному отцу так плохо!       Я с издевкой посмотрел на старика. Он ответил мне взглядом, полным ненависти.       - Ах, граф! - воскликнула королева, обращаясь к моему отцу. - Право же, я слишком эгоистична в своем счастье! Примирилась с моим добрым супругом и позабыла обо всем на свете. А ведь мне следовало помнить о вашей болезни и молить Пресвятую Деву о вашем выздоровлении. Ведь вы всегда были так добры ко мне!       - Ваше величество, - прошамкал мой отец. – Единственное, о чем я сожалею, так о том, что левая рука моя теперь неподвижна и не может служить моей королеве.       Право, святой отец, меня мутило от этого разговора! Конечно, большая часть речей и улыбок, слышанных и виденных мною, были фальшивыми: в коридорах Уайт-Холла, Лувра, Холируда… Но быть свидетелем такой омерзительной фальши мне не доводилось.       Я отвернулся к окну. Во дворе два дюжих конюха приставали к рябой прачке. Она закатила одному из них роскошную оплеуху, а другому дала великолепного пинка. Это невольно привело меня в восхищение.       - Вы поправитесь, граф, вы поправитесь, - голос королевы был приторно сладким. – Вот, супруг мой почти уже поправился, а ведь болезнь его была куда как серьезна! Господь хранит нас, граф!       - Мой сын еще очень болен, - теперь в голосе моего отца слышалась тревога. - Он еще очень болен, ваше величество, ему необходим покой.       - Ему необходима забота – забота любящей супруги, граф, - ах, святой отец, с какой нежностью королева произнесла эти слова! - Я буду сама ухаживать за моим супругом. Я дала обет не отходить отныне от него ни на шаг.       - Ни на шаг? - подозрительно переспросил мой отец.       - Да, граф, - с невинным видом отвечала королева. - Ни на шаг.       - О, ваше величество, мой дом - это ваш дом.       При этих словах я обернулся и посмотрел на отца. Зрачки его выцветших глаз сузились. Он лежал под одеялом и почему-то напоминал мне сжавшегося, ободранного старого кота, который чует опасность, но уже не в силах прыгнуть на врага и вцепиться в него когтями.       - Ах, милый тесть, - жест королевы был полон очарования и благородства, - я с удовольствием поселилась бы в вашем замке. Здесь царит суровая простота, здесь нет фальши и обмана, которыми полны королевские дворцы…       Мой отец продолжал недоверчиво смотреть на королеву, никак не реагируя на почти нескрываемую иронию в ее голосе.       - …но вы-то понимаете, граф, что королева не принадлежит себе. Как и король. А ведь ваш сын - король. Король Шотландии.       - Гм, - промычал старик. - Я слышал, что многие в вашем дворце предпочитают называть моего сына просто мужем королевы.       - Да, - с обезоруживающей простотой ответила Мария Стюарт. - Это правда, граф. Ибо мой супруг станет настоящим королем лишь тогда, когда будет вместе со мной участвовать в государственных делах. Тогда, уж поверьте мне, никто не посмеет назвать его просто «мужем королевы».       - Но вы же знаете, ваше величество, что мой сын не по своей воле покинул Эдинбург.       - Ах, об этом подробнее мог бы рассказать лорд Стюарт, - при этих словах королевы я вздрогнул, - но не будем ворошить прошлое. Прошлое - это яд, который отравляет настоящее и убивает будущее. Мы с вами, граф, слишком хорошо знаем это, не правда ли?       Старик молчал.       - А потому, - после паузы продолжала королева, - а потому я и мой муж решили…       - …возвратиться в Эдинбург? — вскричал мой отец, подскакивая на кровати, словно не был болен. - Нет-нет, никогда!       - Но чего вы опасаетесь, граф? – спросила королева с самым простодушным видом.       - Мой сын… мой сын… Он еще слишком слаб! Дорога убьет его.       - О, я буду везти его очень осторожно! Мы будем двигаться самыми короткими переездами, у него будет великолепная, удобнейшая карета, и клянусь вам, что я не отойду от него ни на шаг!       - Нет-нет, врачи уверяют, что воздух Эдинбурга слишком вреден для него!       - О, я с вами вполне согласна, граф! Я и сама с трудом переношу тамошний климат.       - Вот видите!       - А потому мы решили остановиться не в самом Эдинбурге, а рядом с городом и побыть там до полного выздоровления моего супруга.       - Где именно? — угрюмо спросил отец.       - В Крейгмилларе.       Услышав эти слова королевы, я вздрогнул. Крейгмиллар! Тот самый замок, в котором проходили таинственные совещания Марии Стюарт с лордами.       - Уж не лорд ли Босуэл посоветовал вам выбрать этот замок? - голос моего отца вдруг позвучал спокойно и холодно.       На какую-то долю мгновения лицо королевы, живое и очаровательное, застыло, превратившись в белую мертвую маску.       - Королева Шотландская сама принимает решения, - ответила она с улыбкой, в которой сквозил холод. - И король Шотландский тоже.       - Он решил уехать в Крейгмиллар? - вскричал мой отец. - Безумец!       - Что такое, граф? - королева нахмурилась.       - Какой смысл менять замок Глазго на Крейгмиллар? Чем Крейгмиллар лучше этого замка, где король Шотландский находится под защитой своего отца?       - Не хотите ли вы сказать, граф, что в обществе супруги королю Шотландскому будет угрожать опасность? - эти слова королева произнесла таким тоном, что я почувствовал дрожь.       Старик не нашелся, чем ответить.       Обернувшись ко мне и сверля меня ненавидящим взглядом, он произнес.       - А вы, сударь, сын мой и брат короля Шотландского, разве вы считаете, что он должен покинуть Глазго?       Эти слова дышали угрозой. Мне говорили: «Согласись на отъезд брата, и королева увидит то, что ты подписал сегодня ночью».       Кровь бросилась мне в лицо от этой подлости. Но я сдержался.       - Пусть король Шотландский сам скажет свое слово, — проговорил я.                                                       ***       Роберт, как раз в те самые дни, когда Мария Стюарт и ее деверь были в Глазго, я находился в своем загородном доме близ Виндзора. Помню, я неважно себя чувствовал, мне захотелось на несколько дней уехать из Лондона, чтобы ни о чем не думать и никого не видеть.       Я смотрел на заснеженные холмы и чувствовал спокойствие, которое никогда не ощущаешь в Лондоне. Ах, сын мой, все-таки политику придумал дьявол! И тому, кто попал в ее сети, уже никогда, никогда не выпутаться из них. Вот и тогда, помню, увидев, как дороге, извивавшейся по холмам, на взмыленной лошади скачет гонец, я понял, что и этому краткому покою пришел конец. Откуда этот гонец? Из Лондона? Из Дувра? Что еще произошло?       Тревога изматывала меня. Ну, скорее, скорее, твердил я, глядя, как гонец приближается к замку. О, скакал-то он во весь опор, но мне казалось, что он ползет как гусеница.       В наше время, Роберт, увы, следует быть готовыми к самым мрачным известиям. Все так зыбко, непрочно, так тревожно… Мятеж? Переворот? Цареубийство? Что ждало меня в послании, которое вез этот гонец?       Когда гонец прибыл и я схватил письмо, то увидел на нем печать Драри — да-да, того самого Драри, о котором я тебе уже рассказывал: коменданта замка Бервик. Что там могло произойти? Восстание папистов? Или головорезы Босуэла перешли границу?       Но когда я распечатал письмо и жадно пробежал его глазами, то поначалу испытал невероятное облегчение, которое тут же сменилось яростью, просто душившей меня! Как! Этот Драри вынудил меня, секретаря ее величества мучиться самыми мрачными догадками только ради того, чтобы я читал глупость, которую он мне прислал!       А речь в письме… ох, дословно уже не вспомню… Одним словом речь шла о том, что король Шотландский, видите ли, намеревается то ли задушить, то ли заколоть, то ли взорвать свою супругу. И что якобы он вынудил вступить в этот заговор и своего брата, заставив того подписать какую-то бумагу. И обо всем об этом Драри, видите ли, узнал от какого-то лакея в Глазго, который состоял у него на жаловании. Всю эту чушь несусветную он сообщал мне, секретарю ее величества Елизаветы, у которого были превосходные осведомители в замке Ленноксов! Этот болван даже не понимал, что все обстоит совсем наоборот, что это Мария Стюарт составила заговор против своего мужа, втянула в этот заговор своего любовника Босуэла и проклятого Чарльза Стюарта, и что не над ней, а над самим королем нависла опасность!       Глупец Драри! Он провалил все дело, когда у него под носом, в Бервике, встречались Чарльз Стюарт и д’Алава, когда из арсенала у него что-то увезли, а теперь писал мне этот бред! В тот же вечер я написал письмо ее величеству с настоятельной просьбой дать Драри окончательную отставку и заключить его в Тауэр. Такой человек не может быть командиром гарнизона в крепости, которая первой примет на себя удар, если, не дай Бог, начнется война на севере.                                                       ***       - Сын мой, неужели ты и впрямь решил покинуть Глазго, как уверяет твоя супруга?       Отец лежал на носилках и смотрел на изъеденное язвами лицо Генри, который в свою очередь лежал на кровати. Королева прижимала к носу надушенный платок, чтобы не чувствовать стоявшего в комнате смрада.       - Да, отец, я хочу быть вместе со своей дражайшей супругой, - глядя в сторону, буркнул Генри.       - Вот видите, граф, а вы сомневались в словах вашей королевы, - кротко заметила ее величество.       Я опустил голову, чтобы скрыть усмешку.       - Мне не дано права сомневаться в словах своей повелительницы, - сухо отвечал старик. - Но Бог дал мне право беспокоиться о здоровье своего сына и короля. И о его жизни, - последние слова он произнес так мрачно, что королева вздрогнула.       Я хранил молчание. Мне вообще не хотелось приходить в эту полную смрада спальню, но… Но после всего случившегося я уже не принадлежал себе.       - Долг супруги - заботиться и о здоровье, и о жизни мужа, - произнесла королева.       Видели бы вы, святой отец, сколько достоинства было в ее словах! Я, который знал о ней так много и не должен был верить ни единому ее слову, я забыл о смраде в проклятой спальне и стоял, раскрыв рот, очарованный ее голосом, ее взглядом, ее осанкой – такой кроткой и такой величественной!       Как она могла одним словом, одним взглядом заставить меня забыть обо всем, что я знал? Неужели Мария Стюарт и впрямь была колдуньей? Ах, святой отец, я понимаю, что не пристало так говорить о королеве, я понимаю… Но все же.       - У вашего величества слишком много государственных забот, и боюсь, что этим могут воспользоваться враги моего сына, - отец произнес эти слова с нескрываемой усмешкой.       Королева обернулась ко мне, и море золотистых искорок из ее глаз обволокло, ослепило меня.        - Милорд, - произнесла моя повелительница, - помогите же мне! Неужели королева Шотландская обречена вечно искать поддержки и не находить ее?       - Мой младший сын против отъезда своего брата из Глазго, не так ли сударь? - резкий, каркающий голос отца звучал где-то далеко-далеко, за пределами окутавшего меня золотистого тумана.       - Брат, убедите же нашего дорогого отца в том, что я готов ехать, - прошелестел змеиный шепот Генри.       Ах, святой отец, только краем сознания я понимал, в какой оказался западне. У моего отца и брата были противоположные желания, но каждый из них мог меня выдать. Однако проклятая бумага была у Генри, а не у отца. А королева поверила бы только бумаге, но не словам графа Леннокса.       И потому, постаравшись отвесить как можно более изящный поклон, я произнес:       - Воля моего короля и королевы священна для меня.       Королева бросила на меня благодарный взгляд.       - Ты никуда не поедешь, Генри! - закричал отец, приподнимаясь на подушках, глаза его налились кровью, левая рука бессильно свешивалась с носилок. - Глупец, тебя же убьют в этом Крейгмилларе!       - В Крейгмилларе? - Генри лукаво прищурился. - Но я не собираюсь ехать в Крейгмиллар.       - Как не собираетесь? - в один голос воскликнули королева, мой отец, да и я тоже.       - Я намерен остановиться в Керк-о’Филде, - напыщенно объявил Генри, наслаждаясь произведенным эффектом.       - В Керк-о’Филде? - угрюмо переспросил отец. - Что такое Керк-о’Филд?       - Керк-о’Филд - очаровательное предместье нашей славной столицы, - Генри произнес эти слова таким тоном, как будто речь шла о парке Фонтенбло близ Парижа, а не о мерзкой дыре близ темно-серого Эдинбурга. - Там есть чудесный домик, в нем я и остановлюсь. Да я же говорил вам об этом домике, отец.       От меня не укрылось, что отец при этих словах вздрогнул.       - А! - протянул он. - Ну, что ж, сын мой, вы - мой король, и я обязан покориться вашей воле.       Королева, казалось, тоже была удивлена: и странным выбором места, где намерен остановиться Генри, и тем, что граф Леннокс, только что так яростно возражавший против отъезда своего сына из Глазго, так стремительно сдался.       Но она ничего не сказала.                                                       ***       Именно королева, Роберт, именно она первой произнесла это зловещее название: Керк-о’Филд. Мне неизвестно, Роберт, то ли она приехала в Глазго, уже получив указания от Босуэла, куда именно ей следует отвезти ее мужа, то ли эта инструкция содержалась в письмах, которые доставил один из курьеров, в великом множестве сновавших в те дни между Глазго и Эдинбургом. То ли на это место, которое теперь стало символом позора Шотландии, ей указал Чарльз Стюарт. Последнее — самое вероятное.       Ведь именно Чарльз Стюарт был в Бервике, откуда затем двинулся на северо-восток смертоносный груз.       Ах, Роберт, было в этом что-то ужасное, поистине дьявольское: смертоносный груз двигался на запад, к Эдинбургу, а в это самое время ему навстречу везли несчастного, больного шотландского короля. И местом встречи должен был стать Керк-о-‘Филд.       О, бедный, доверчивый король! Тебя обманули и одурачили твои же близкие: твоя супруга и твой брат! Преступники и убийцы, нет им прощения, Роберт, нет прощения! Когда-нибудь Господь взыщет с них за свершенное чудовищное преступление, а людской суд настигнет их обоих. Точнее, Марию Стюарт он уже настиг, а вот Чарльза Стюарта… О, если это действительно он попал к нам в руки, тогда…       Что? Нет, как ты мог такое подумать, Роберт! Проницательность никогда мне не изменяла, уже тогда я подозревал, что готовится нечто ужасное, да я и сам тебе это не раз повторял.       Конечно, я не знал, что именно затевается, но происходящее не вызывало у меня сомнений: на короля Шотландского готовится покушение. Депеши, которые я получал из Эдинбурга, Глазго, Бервика и даже из Парижа, усиливали мои подозрения.       Я хотел предупредить шотландского короля о грозящей ему опасности, я хотел, чтобы он не покидал Глазго, а если уж покинет, то пусть окружит себя верными людьми, которые на пушечный выстрел никого в нему не подпустят.       Но как послать гонца к королю, окруженному изменниками и предателями? Ведь гонца из Лондона они просто не допустили бы к несчастному, больному Генри. Они убили бы гонца, похитили бы мое письмо, тем дело и кончилось бы. Что же мне было делать?       И тогда я прибегнул к хитрости, воспользовавшись услугами людей, к которым при других обстоятельствах ни за что не стал бы обращаться.