Танец призраков

      О, святой отец, я уже считал дни и часы до того момента, когда, наконец, смогу покинуть проклятый замок Глазго! Я дал себе клятву, что если Господь позволит мне покинуть этот замок живым, то никогда, никогда ноги моей не будет под этими проклятыми мрачными сводами, где царствовали зло и преступление!       Я приказал своим телохранителям не отходить от себя ни на шаг, я старался не покидать без крайней нужды комнату, которую мне отвели. Даже ночью я не оставался один: двое моих телохранителя спали со мной в одной постели.       О, святой отец, я понимаю, что снова даю повод упрекнуть меня в ужасном разврате, но… Это было мне необходимо мне! Мне нужны были не просто мужчины, мне нужны были те, кто питал бы меня своей силой, чью мощь я ощущал бы всем телом, дабы чувствовать себя хотя бы в относительной безопасности в проклятом отцовском замке, где меня в любую минуту могли убить!       Каюсь, в те ужасные ночи, полные тоски и страха, я думал о Босуэле. Вот тот, в ком я отчаянно нуждался! Лучше него никто не мог дать мне чувства уверенности и защищенности. Но мои телохранители тоже были совсем неплохи, простите мне, святой отец, эти слова… Сильные, крепкие мужчины, в их объятиях я таял как воск. Один из них был особенно груб и резок, он входил в меня сзади. И странно: сзади я был весь изранен проклятым Бортвиком, и, казалось бы, ни о каких плотских утехах подобного рода не могло быть и речи… Но все было наоборот. Да, ощущения были крайне болезненными, но это была сладкая боль, которая превращалась в наслаждение… И я, в конце концов, попросил своего телохранителя, чтобы он вошел в меня рукой. Тот поначалу изумился и даже ужаснулся, но потом… Потом он ощутил, как трепещет мое тело, когда он входит в мое горячее нутро. А я и впрямь трепетал от сладкой боли и непонятного восторга. Чувствовать в себе руку мужчины – это так необычно… Особенно, когда ты в это время ласкаешь языком член другого мужчины…       О, простите, простите, святой отец, что с таким восторгом вспоминаю эти греховные подробности, которым следовало бы ужасаться. Но, увы, жизнь моя была так ужасна, что даже эти ночи греха и порока казались мне светлым пятном в бесконечной тьме…       Я знаю, что по этому поводу злословили, но после всего, что случилось со мной в этом замке, мне было все равно решительно все равно, что обо мне говорят!       Это был не тот случай, когда стоило разыгрывать из себя героя: ни отец мой, ни брат не остановились бы перед моим убийством. Они слишком хорошо понимали, что подпись, которую они у меня вырвали, еще не давала им надо мной беспредельной власти!       Наконец, наступило 27 января 1567 года. С моря дул ледяной ветер, пронизывающий до костей. Во дворе замка собралась вся королевская свита. В глазах рябило от развевающихся знамен, разноцветных плащей, шарфов, от великолепных попон на лошадях. Тут же стоял огромный крытый фургон, украшенный королевскими гербами и гербом дома Ленноксов. Это был целый дом на колесах, в котором была устроена постель для больного Генри: шелковые простыни, меховые одеяла, горы подушек. Право, такой постели позавидовал бы самый изнеженный сибарит! Для королевы был подан отдельный экипаж, но она объявила, что намерена ехать вместе со своим дорогим супругом, дабы не отходить от него в пути ни на шаг.       Появления коронованных особ я скромно дожидался во дворе, вместе с остальными придворными. Нет, святой отец, я вовсе не равнодушен к почестям, положенным мне в силу моего происхождения и положения. Просто мой отец и мой братец вызывали у меня самое настоящее отвращение, и я был полон одного желания: скорее покинуть проклятый замок Глазго.       Наконец, четверо слуг снесли по широкой лестнице во двор носилки, на которых возлежал Генри, закутанный в разноцветное тряпье, словно языческий идол. Не хватало только курильниц с благовониями. За ним следовала королева, одетая в чудесный костюм наездницы, лицо ее было ласковым и кротким. Отстав от нее на пару шагов, шел мой отец: его вели под руки слуги, и он был мрачнее тучи. Как знать, может быть, он предчувствовал, что ему больше не суждено увидеть своего любимого старшего сына.       Я выступил вперед. На бледном, усталом лице отца промелькнуло нечто, похожее на ненависть. Но было в его облике и что-то жалкое, бессильное. Нет, святой отец, в тот миг я не испытывал к нему ненависти. Впрочем, как и жалости. Было сожаление. Всё ведь могло сложиться иначе, всё могло быть иначе!       - Сын мой, - старик обращался к Генри (к кому же еще!), голос его звучал глухо и мрачно в этом продуваемом ветрами холодном и неуютном дворе, - сын мой, подумайте в последний раз, стоит ли вам покидать замок?       Новый порыв ветра принес тревожащий солёный запах ледяного февральского моря. Генри поежился. На его обезображенном лице появился страх, словно у ребенка, боявшегося, что его унесет в темный лес злая ведьма.       Но тут королева, не спускавшая с него глаз, выступила вперед.       - Супруг мой, наконец-то мы снова вместе!       Эти слова, которые произносились за последние дни бессчетное число раз, звучали как песня сирен.       Тревожные огоньки в глазах моего брата заволокло пеленой блаженства, на лице появилась приторная умильность.       - Едем, едем, любимая моя супруга, едем! Прощайте, отец! - крикнул он и приказал слугам внести себя в крытый фургон.       Королева последовала за ним.       Я поклонился отцу, как меня и обязывал сыновний долг, а он даже не взглянул меня. Тогда я круто повернулся к нему спиной и вскочил в седло.       Затрубили трубы, зацокали копыта коней, загрохотали колеса карет и повозок. Королевский поезд двинулся прочь из Глазго. Я ни разу не обернулся, мне не хотелось видеть эти темно-серые стены с узкими бойницами, тяжелые башни, похожие на отрубленные головы. В душе моей темной птицей билось проклятие, проклятие этому замку, в котором мне довелось пережить то, что я не пожелал бы пережить никому, даже самому лютому врагу!       Ах, святой отец, тогда я еще не знал, что ждет меня впереди!       Между тем королевский двигался по унылым заснеженным полям, а в небе, затянутом безнадежной серой пеленой, кружила огромная стая воронья. Она сопровождала нас от самого города, и ее зловещее хриплое карканье вселяло уныние и тревогу даже в самых веселых и легкомысленных придворных. Эта воронья стая, несомненно, была зловещим предзнаменованием.       В дороге меня ждало новое унижение: мне не позволили ехать рядом с королевским фургоном, на что я имел полное право! Фургон был окружен всадниками, в которых перемешались и люди моего отца, охранявшие Генри, и головорезы Босуэла, получившие строжайший приказ своего предводителя ни на шаг не отходить от королевы. И те, и другие ненавидели друг друга и всю дорогу не спускали друг с друга глаз. Но и те, и другие ненавидели меня, потому что так приказали им их начальники, и потому не подпускали меня к фургону, где прекрасная королева вынуждена была ехать в обществе безобразного чудовища!       Я скрежетал зубами от ярости, но вынужден был отступить и ехал в окружении своих людей, слушая зловещее карканье воронья, кружившего над обозом.       Но именно это унижение по воле Провидения позволило мне приоткрыть завесу над мрачным будущим, к которому устремлялся королевский поезд по безлюдной и холодной равнине.       - Смотрите, милорд, вдалеке всадник! - сказал мне начальник моей охраны Кертни.       И действительно по проселочной дороге, по которой, как мне было известно, можно было из Эдинбурга напрямик добраться в Глазго, я увидел стремительно приближавшегося всадника на пегом коне. Что-то в облике этого человека показалось мне знакомым, и шестое чувство подсказало мне: этого человека нельзя упустить!       Проселок сходился с большой дорогой в том месте, которое уже миновал королевский поезд. А я находился почти в самом хвосте этой гигантской змеи, растянувшейся по равнине — позади двигались только повозки с лакеями.       Что касается головорезов, окружавших королевский фургон, то они в своей тупой надменности не обращали никакого внимания на одинокого всадника, скакавшего по боковой дороге.       Я же не спускал с него глаз. Что это за человек? Где я его видел? Может быть, он везет какие-то новости из столицы? Что могло там произойти? Вот он достигает большой дороги и сворачивает в нашу сторону!       - Кертни, задержите его! - воскликнул я. - Задержите и приведите ко мне!       Мои люди ринулись навстречу всаднику, и, не прошло и пяти минут, как я увидел перед собой ледяные серые глаза и ангельское личико Бортвика. Впрочем, святой отец, на сей раз это личико было искажено злобой и страхом. Он смотрел на меня, и я знал, что если бы меня не окружали телохранители, этот падший ангелочек всадил бы мне в грудь кинжал или просто задушил бы меня.       Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Говорить было незачем, мы всё читали друг у друга в глазах.       Было видно, что Бортвик отчаянно борется со страхом.       - По какому праву меня задержали? - произнес он, наконец, пытаясь придать себе нахальный вид. - Я направляюсь к его величеству, шотландскому королю!       - Шотландскому королю нет дела до такого проходимца как ты, - отвечал я, и, признаюсь, святой отец, мне было приятно оттого, что этот негодяй наконец-то оказался в моих руках. - Твое место на виселице, а не возле короля!       - Я дворянин, сударь! - отвечал мне этот наглец.       Но я лишь расхохотался.       - Отпустите меня! У меня неотложное дело к его величеству! - Бортвик кричал все громче и громче.       Было ясно, что этот негодяй рассчитывал своими криками привлечь внимание как можно больше людей из королевского поезда.       - Остановимся! – крикнул я своим людям. - Догоним королевскую карету позже.       - Пустите меня! - отчаянно завопил Бортвик.       - Заткните ему рот! – приказал я.       - На помощь! - вопль мерзавца был совсем уж отчаянный.       - Кертни, да сделайте же что-нибудь, наконец! - вскричал я в ярости.       Бортвик рванулся вперед, но мои люди навалились на него и скрутили ему руки.       - Зачем? - воскликнул я, потеряв всякое терпение. - Зачем тебе нужно видеть короля? Что ты ему везешь? И от кого? И перестань орать, если не хочешь получить пулю в лоб!       Бортвик как будто задохнулся. В его серых глазах плясали огоньки злобы.       - Что ты ему везешь, негодяй? Говори!       - Письмо, - пробормотал Бортвик после минутной паузы.       - Письмо? От кого?       Мерзавец молчал. О, я видел, святой отец, что даже сейчас он думает только об одном: убить, уничтожить меня!       - Дай мне это письмо.       Бортвик не шелохнулся.       - Дай письмо! - повторил я.       Глаза мерзавца превратились в ледяные щелочки.       - Сначала прикажите вашим людям освободить мои руки, иначе как я смогу достать письмо?       Я сделал знак людям, державшим Бортвика за руки, и они отпустили его.       - Письмо, - повторил я. - Письмо, или ты умрешь!       - Сию минуту, милорд, - недобро усмехнулся этот мерзавец. - Сию минуту.       Он полез за пазуху, и в тот же миг в руке его сверкнул кинжал. Он ринулся на меня.       Я едва успел отпрянуть, но удар был бы неизбежен: сверкающее лезвие было уже возле моей груди. Однако Кертни с быстротой молнии бросился на Бортвика, толкнул и в то же мгновение пронзил его своей шпагой. Тут же в Бортвика вонзились шпаги других моих телохранителей.       Предатель испустил дикий вопль, похожий на рев дикого зверя и, хрипя, рухнул замертво на снег, который стал окрашиваться в красный цвет. Меня передернуло.       - Обыщите его, - произнес я, отворачиваясь.       Через минуту мне протянули помятое, проткнутое шпагой слегка окровавленное письмо. Превозмогая отвращение, я взял его в руки и распечатал.                                                       ***       Нет, Роберт, я не испытывал, да и сейчас не испытываю никакой жалости к Бортвику.       Это существо, погрязшее в самых мерзких пороках, в самых отвратительных грехах, конечно, заслуживало смерти. Но то, как его убили…       Ведь Бортвик был схвачен людьми Чарльза Стюарта, он стоял перед этим демоном совершенно безоружный, окруженный головорезами, которые, словно бешеные псы, готовы были броситься на него по малейшему знаку хозяина! И тот подал такой знак - безжалостно и подло. Бортвика убили прямо у него на глазах, пронзили шпагами и кинжалами, а он стоял и улыбался… А потом он похитил мое письмо, которое Бортвик получил от моего гонца, посланного в Эдинбург. Я предупреждал несчастного короля Шотландского о грозившей ему опасности.                                                       ***       Меня трясло от отвращения, святой отец, когда я распечатывал это письмо… О, у меня не было сомнений, кто был его автором: Сесил! Конечно же, Сесил. Я сразу, сразу догадался, кто это!       Увы, письмо было зашифровано, причем шифр с виду был очень необычный: буквы были перемешаны с цифрами, столбцы, треугольники… Если бы в этом письме, как потом уверял Сесил, было лишь предупреждение моему брату о том, что над ним нависла опасность, то для чего нужен был такой сложный шифр? Нет, там содержалось нечто иное, нечто ужасное, и теперь я догадываюсь, что именно: преступление, в которое этот черный паук из Лондона пытался втянуть моего несчастного брата!       Ах, святой отец, конечно, письмо нужно было сохранить, потому что всегда есть надежда раскрыть тайну шифра… И это письмо сегодня обличало бы Сесила, оно рассказало бы, кто стал подлинным организатором преступления, от которого содрогнулся весь христианский мир: от надменных испанцев до северных скандинавских варваров! О да, это письмо на многое пролило бы свет! Правда, тогда пала бы тень на честь моего брата и на честь всего нашего рода…       Признаться, святой отец, мысль эта пришла мне в голову уже тогда, когда я держал в руках это окровавленное письмо. Оно жгло мне руки, я уже не владел собой и в ярости порвал его на мелкие клочки.       - А с этим что делать? - спросил меня Кертни, указывая на труп Бортвика, лежавший на забрызганном кровью снегу.       - Что хотите! - крикнул я, чувствуя, что не силах уже сдерживаться и вот-вот либо разрыдаюсь, либо проткну кого-нибудь шпагой, все равно кого!       Пришпорив коня, я бросился догонять королевский поезд. Ах, святой отец, какой был холодный, пронизывающий ветер!       В небе кружило и кричало воронье, заметившее окровавленный труп на белом снегу, а вокруг меня танцевали серые призраки, и сквозь их одеяния проступали пятна крови...                                                       ***       События стремительно неслись к развязке, Роберт. Думаю, это чувствовал и несчастный Генри. Как мне рассказывали, он требовал, чтобы королевский поезд двигался как можно медленнее, и повторял, что слишком слаб и может не выдержать быстрой езды. Мне кажется, он предчувствовал, что ожидает его в конце этого пути, и пытался оттянуть приезд в Керк-о‘Филд… Многим людям по произволению Божьему дано чувствовать приближение собственной гибели.       В первый день, в тот самый день, когда был убит Бортвик, королевский поезд сделал всего двадцать миль. Они остановились на ночлег в каком-то жалком городишке, который, если мне не изменяет память, называется Килсит.       При этом, как утверждали, Мария даже не пыталась скрыть своего нетерпения, она постоянно твердила, что хочет быстрее добраться до Эдинбурга, чтобы якобы поскорее повидаться со своим сыном.       На самом же деле она хотела поскорее оказаться в объятиях любовника, Босуэла, она сгорала от похоти и мысленно проклинала своего мужа, ослабевшего, покрытого ужасными язвами… Ах, Роберт, я так и вижу ее лицемерный взгляд: она улыбается своему супругу, а втайне мечтает о его смерти…                                                 ***       Королева рвалась в Эдинбург, святой отец, и не скрывала этого. Еще бы, каково ей было ехать в закрытой повозке вместе с разлагающимся живым трупом, источающим зловоние и донимающим ее жалобами и упреками!       Когда она пригласила меня в повозку, то я едва не потерял сознание от удушающего смрада, который стоял внутри! Этот смрад не могли заглушить даже благовония, которые слуги в изобилии проливали на подушки и одеяла!       - Милорд! - обратилась ко мне несчастная королева. - Умоляю вас, скажите же моему возлюбленному супругу и вашему брату, что нам необходимо надо ехать быстрее! Слишком долгое путешествие может подорвать его силы…       - Нет, нет и нет! — простонал Генри, метнув на меня угрожающий взгляд. - Мы должны ехать медленнее, я не вынесу скачки.       - Брат мой, - проговорил я, с трудом сдерживая гримасу отвращения. - Брат мой, на дорогах неспокойно. На юге подняли мятеж Эллиоты. А что, если их отряды окажутся на нашей дороге? У нас не так много людей…       - Ничего, - с угрюмой усмешкой процедил Генри. - Я слышал, что наша дражайшая супруга отправила на юг доблестного лорда Босуэла, он разом расправится с мятежниками. Не так ли, сударыня?       Королева побледнела, но ничего не сказала.       - Брат мой, - продолжал я. - Поедем быстрее! Это путешествие решительно невыносимо для всех.       - Нет, - отрезал Генри. - И помните, милорд, что я - ваш король, и вы не смеете мне перечить.       О, какая ярость поднялась в моей душе при этих словах! Он угрожал мне, угрожал той самой проклятой бумагой… И я, я вынужден был промолчать! Но мне было ясно, почему Генри медлил. Он ожидал, что вот-вот к нему прибудет Бортвик с письмом от Сесила. Но Бортвик был уже в аду.       - Супруг мой, - ах, святой отец, какая нежность была в голосе королевы, какими искренними казались ее увещевания!       - Сударыня, - перебило ее это злобное ничтожество, - если вы хотите ехать быстрее, поезжайте, воля ваша. Но учтите, я тотчас велю поворотить лошадей и возвращусь в Глазго.       Наконец, на второй день мы прибыли в Линлитгоу. Я никогда не любил этот огромный унылый замок. Всегда, когда мне доводилось там бывать, я испытывал самые тягостные чувства, словно оказался в темнице…                                                 ***       Да, Роберт, на второй день они были уже Линлитгоу, в том самом замке, где папистка некогда совершала прелюбодеяние и с Босуэлом, и с Чарльзом Стюартом.       И теперь они снова были там – и она, и Чарльз Стюарт. В тех же самых покоях! И где-то рядом - несчастный, бессильный король Шотландский, которого окружили демоны, вырвавшиеся из глубин ада!       О, сын мой, почему, почему от Эдинбурга до Лондона целых три дня пути? Если бы гонцы прибывали раньше, если бы я вовремя получал известия о том, что готовится в этих проклятых северных замках, я сумел бы предотвратить злодеяние, мне не пришлось бы смотреть в обезумевшие от горя глаза несчастной матери Генри Дарнли…       Ты знаешь, Роберт, что я человек суровый. Говорят даже, что я жесток. И, наверное, это правда. Но жалость – привилегия королей, а не их верных слуг.       Но все же, когда я вспоминаю дни, предшествовавшие кошмару Керк-о’Филда, в сердце моем закипают ярость и возмущение, к горлу подступают слезы. Ибо там свершилось чудовищное преступление, святотатство, попрание всех законов - и человеческих, и божеских. Там случилось то, чего не должно было случиться, то, что я должен был предотвратить, но не смог, не смог, увы… Однако, видит Бог, я делал всё, решительно всё для того, чтобы этот ужас не случился.                                                 ***       Это преступление готовилось Сесилом, святой отец. Черный паук, никогда не знавший жалости, плел свою паутину, чтобы задушить всех, кто в нее попадет. Паутина эта предназначалась для других, но попал в нее мой брат. Конечно, это именно Сесил, а вовсе не мой безмозглый брат был истинным главой заговора, о котором предупреждали меня в своих письмах Екатерина Медичи и падре Сиага.       Мы провели в Линлитгоу два дня. За это время я не видел ни своего брата (он вызывал у меня только отвращение), ни королеву (она стала вызывать у меня страх, ибо я видел ее безжалостное коварство и лицемерие). Я знал, что она ждет Босуэла, и я знал, что это знает Генри. А она знала, что мы оба знаем это. Но все мы делали вид, что никто из нас ничего не знает.       Однако Босуэл так и не приехал.       Зато на второй день пребывания в Линлитгоу братец мой получил известия о том, что его любимый Бортвик лежит, пронзенный шпагами, на дороге между Глазго и Эдинбургом, и его зловонный труп пожирают вороны и коршуны.       Не знаю, кто рассказал ему. Быть может, в моей свите был предатель. Быть может, кто-то из королевского поезда видел, как был убит Бортвик.       Генри вызвал меня в свои покои, и я отправился к нему, заранее морщась от отвращения, ибо запах от разлагавшегося тела с каждым днем усиливался, а соляные ванны и притирания, прописанные докторами, совсем не помогали.       - Ты убил моего Бортвика, - прошипел он, натянув на себя одеяло до подбородка, так, что мне была видна только его обезображенная язвами физиономия и глаза – мутные и злобные. - Ты убил его, когда узнал, что я хочу сделать его своим первым министром!       - Я убил его потому, что он хотел убить меня, - спокойно отвечал я.       - Сегодня же, - извивался он под одеялом, словно гадюка, которая не может найти выход из западни, - сегодня же бумага, которую ты подписал, окажется в руках королевы!       Я расхохотался ему в лицо, повернулся на каблуках и вышел.       Мне вдруг стало решительно все равно. Точнее, святой отец, я почему-то совершенно не верил этим угрозам. Даже сам не знаю, почему.       Когда я вышел от Генри, то встретил запыхавшегося Кертни.       - Милорд, прибыл гонец из Эдинбурга! - воскликнул он, протягивая мне письмо.       Это было письмо от людей, которых я посылал в Бервик следить за Лутини.              «Милорд, закрытая повозка с неизвестным грузом, взятым из английского арсенала в Бервике, сегодня ночью прибыла в Керк-о’Филд. Груз доставлен в дом, в котором намерен остановиться супруг королевы Шотландской милорд Дарнли. Сам Лутини остался в Бервике»       Итак, этот груз, который падре Сиага в своем письме назвал «смертоносным», уже в Керк-‘Филде! С минуты на минуту Генри тоже должен был получить это известие. Впрочем, возможно, он его уже получил. И то, что мои предположения были верны, подтвердил крик Генри, разнесшийся по мрачным коридорам Линлитгоу.       - Мне надоела эта чертова дыра! В Керк-о‘Филд! В Керк-о’Филд!       И тут я увидел королеву. Обычно такая прекрасная, кроткая и безмятежная, она, услышав крик Генри, вдруг стала похожа на хищную птицу, готовую вонзить когти в жертву.