Танец призраков

      Да, Роберт, королю Шотландскому, больному, измученному путешествием, донесли, чем занимались его супруга и его брат в спальне, которая располагалась всего в каких-то двадцати шагах от его собственных покоев в замке Линлитгоу!       Представляешь, каково было знать это несчастному молодому человеку, который уже не мог и шага сделать без помощи слуг!       Ох, сын мой, ты прав, ты прав, молодому королю самому многое можно было поставить в вину. Даже слишком многое… Да, он был рабом отвратительного порока, но все же… Все же прегрешения Генри не идут ни в какое сравнение с преступлениями его супруги и его родного брата. Генри грешил от недостатка ума, а эти двое… Эти двое грешили от собственной злобы и развращенности. Эти двое — королева и ее деверь – заслуживали того, чтобы гореть в аду, и я поклялся сделать все, чтобы это произошло как можно скорее!       Говорят, они были взбешены, услышав гневный крик шотландского короля, и решили как можно поскорее отправить его в тот дом в предместье Эдинбурга…                                                       ***       …Мы были просто взбешены, святой отец, нас выводил из себя этот комок гниющей плоти, полный похоти и злобы! Ему взбрело в голову немедленно ехать в Керк-о’Филд!       Что ж, сказал тогда я себе, пусть он едет, и как можно скорее!       Я еще не понимал, почему Генри так торопится в этот проклятый дом. Да, письмо, полученное от моих людей, давало ключ к разгадке, но я был слеп.       И вот, мы выехали из Линлитгоу в Керк-о’Филд, отправив вперед слуг, чтобы они подготовили дом к приезду его величества короля Шотландского.       Я навсегда запомнил этот дом! Большой, сложенный из темного камня, он стоял на окраине эдинбургского предместья, окруженный высокой оградой, а за ним тянулись унылые пустоши, покрытые снегами.       Когда мы прибыли в Керк-о'Филд, королева была мрачна. Она едва смотрела на окружающих. А Генри, наоборот, пребывал в странном возбуждении.       - Из этого дома, - проговорил он, приподнимаясь на носилках, - из этого дома я начну свой новый путь, великий и славный путь, о котором вы даже не подозреваете!       Королева бросила на него странный взгляд, но промолчала.       А я вдруг вспомнил, что Генри говорил мне в Глазго, и начал догадываться о том, что за груз был в повозках, которые прибыли из Бервика.       О, Сесил, проклятый Сесил, ведь он всё знал, а мой несчастный брат был всего лишь орудием в руках этого негодяя! Сесил готов был принести моего брата в жертву своим планам…                                                       ***       Чарльз Стюарт, проклятый Чарльз Стюарт, ведь он все знал, и его несчастный брат был лишь жертвой, которую он готов был принести ради своих черных замыслов! Я не представляю, как этот человек мог смотреть в глаза своему брату и своему королю, зная, какая тому уготована участь! До какой низости, подлости, бесчувственности надо было дойти, чтобы везти своего брата на смерть! Запомни, Роберт, у этого человека в груди не сердце, а камень. А может быть, раскаленный адский уголь, который жжет его и заставляет творить все новые и новые злодеяния. Но ничего, сын мой, ничего, с Божьей помощью скоро мы низвергнем этого демона в ад…                                                       ***       Ах, святой отец, до какой степени бесчувствия, жестокосердия и подлости надо было дойти, чтобы столь хладнокровно готовить гибель королевы Шотландской! Сесил, проклятый Сесил, человек с холодными глазами гадюки — это даже не человек, это демон, вырвавшийся из ада, и как бы я хотел, чтобы он возвратился туда поскорее!       Впрочем, я отвлекся.       Стояли сумерки. Дул пронизывающий ветер, с пустошей доносился волчий вой, на деревьях каркало вороньё.       Окна дома были освещены, и этот свет казался мне странным, как будто кровавые блики плясали на мутноватых окнах… Мне хотелось поскорее уехать оттуда, уехать куда угодно, лишь бы подальше, чтобы не видеть больше своего брата, не видеть королеву!       Снова меня обступали проклятые призраки, но на сей раз они были уже не серыми, а темными, с кровавыми пятнами, и я видел их ухмылки… Призраки, призраки, нигде мне нельзя было от них спрятаться!       - Мрачноватое местечко, дорогой брат, не так ли? - услышал я свистящий шепот.       Я обернулся. Это был Генри, которого слуги вынесли из повозки.       - Более чем мрачное, - отвечал я. - Почему вы решили остановиться именно здесь?       - Скоро ты все поймешь, - обезображенное лицо искривилось в усмешке. - А пока что… пока что считай, что я не хочу пугать своими язвами утонченных и слабонервных обитателей Холируда.       И Генри зашелся в хриплом хохоте, который походил на доносившееся с деревьев карканье воронья.       - Брат мой, - пробормотал я, - брат мой, я очень устал… Позвольте мне возвратиться в Эдинбург, умоляю вас!       - Что? - снова ухмылка. — Нет, милорд, вы должны быть рядом с вашим королем… В этом прекрасном доме есть все для приятного отдыха, я уверен… Мои слуги не теряли даром времени! - новый взрыв хриплого хохота. - И вы сударыня, - эти слова были обращены уже к королеве, - вы, дражайшая наша супруга, вы тоже проведете ночь у нашего ложа, не так ли? Ваше присутствие самое лучшее лекарство для моих проклятых язв! Созерцание вашей красоты поможет мне возвратить собственную красоту.       Ах, святой отец, видели бы вы в тот миг лицо королевы! Она посерела, казалось, что вот-вот она упадет в обморок!       - Что же, сударыня? Вы проведете со мной эту ночь?       - Я буду с вами, супруг мой, - произнесла королева, и я видел, с каким трудом ей дается каждое слово.       Тот ухмыльнулся и знаком приказал слугам внести его в дом. Носилки с Генри исчезли черной дыре дверного проема. Королева вошла за ним. Я медлил. Мне не хотелось входить в этот дом.       Но тут на плечо мне легла тяжелая рука. Я вздрогнул и обернулся. Позади меня стояли два головореза - из тех, что были там, в замке Глазго. В том числе Хелмс, который вместе с Бортвиком насиловал меня. Путь к бегству был отрезан.                                                       ***       Чарльз Стюарт медлил, прежде чем войти в дом. Мои осведомители заметили это, Роберт. Он медлил. Потому что знал тайну этого уединенного дома, знал, что хранится в его подземельях, знал, что там должно произойти!       А Генри… Несчастный просто хотел, чтобы его брат был рядом. Он доверчиво протягивал руку тому, кто холодно и безжалостно обрекал его на гибель!                                                       ***       В этом доме, полном сквозняков, было сыро и холодно, святой отец. Там давно никто не жил. Мебель, постельное белье, покрывала, ковры, гобелены, утварь были срочно доставлены сюда из Холируда накануне нашего прибытия, и чувствовалось, что все расставлено и разложено кое-как, в спешке.       Спальня Генри располагалась на втором этаже, а на первом были покои королевы (если эти ужасные комнаты с сырыми стенами можно было назвать покоями). Там же располагалась охрана, в том числе и мои телохранители. В подвале находилась кухня.       Королевская свита рассыпалась по дому. Но веселые разговоры как-то быстро приутихли, все переговаривались друг с другом вполголоса или просто молчали.       Генри улыбался, королева выглядела отрешенно. Эти двое как будто превратились в серых призраков, что вечно кружились вокруг меня, увлекая в свой хоровод. Я смотрел на темные пятна сырости, покрывавшие стены, и мне казалось, что я вижу пятна крови.       И снова мне отчаянно захотелось бежать, бежать из этого дома, бежать из Шотландии в солнечную Францию, в веселый Париж, где меня ждал (хотя, конечно, уже не ждал) красавец Антуан де Лузиньяк. И утонченный испанец д’Алава с его изысканными умениями в постели… Ах, простите мне, святой отец, эти греховные мысли. Но так было, к чему мне лукавить! Пусть мои мечты и были греховными, но все же они были лучом света в том ужасном доме, сам воздух в котором, казалось, был полон ужаса и смерти!       О, святой отец, я попытался было заикнуться о желании немедленно отправиться в Эдинбург, где меня якобы ждали важные дела, тем более что для меня здесь не было приготовлены комнаты…       - Нет-нет, брат мой, - свистящим шепотом сказал Генри, - и не думайте. Вы останетесь здесь, в этом доме. Вы не можете нас покинуть. Не правда ли, дорогая супруга?       Королева улыбнулась, но промолчала.       - И все же, брат мой, мне негде здесь спать, - возразил я, все еще надеясь, что смогу вырваться.       - Вам постелют в комнате рядом с моей. Конечно, она мала и убога, а вы, мой изнеженный братец, привыкли к роскоши, - Генри залился издевательским хохотом. – Но надеюсь, ваша радость от пребывания под одной крышей с вашим братом и королем искупит неудобство сна жесткой постели, не так ли? К тому же, обещаю прислать вам одного из своих пажей, чтобы ночью вам было теплее.       Я, стиснув зубы, промолчал. И тут мне нанесли удар с другой стороны.       - Супруг мой, - нежно сказала королева, так нежно, словно и впрямь любила его, - милорд Стюарт несомненно останется в этом доме. Как и я. Мы оба будем ночевать здесь до тех пор, пока вы не поправитесь, и мы не перевезем вас в Холируд.       Я вздрогнул, но ничего не сказал. Все было и так ясно.       Это был ужасный вечер, святой отец. Королева кружила и порхала вокруг Генри, словно бабочка, окружая его тысячей забот и ласк. Она как будто не чувствовала исходившего от него зловония. А я то и дело подносил к носу надушенный платок. Несчастные придворные дамы сидели на стульях в полуобморочном состоянии.       Генри все время шутил, но шутки его становились все более мрачными. Он то и дело прикладывался к бутылке, никого не стесняясь.       Стрелки стенных часов не двигались. За окном стояла тьма и завывал ветер.       Наконец, голова Генри откинулась на подушки, он задремал. Мы умоляюще посмотрели на королеву. Она отпустила нас милостивым кивком, как будто ничего особенного не происходило. Фрейлины отправились на первый этаж, куда вскоре должна была спуститься и королева, а я вышел в смежную комнату.       Конечно, никто в этом проклятом доме и не подумал приготовить мне постель! Через щели в оконных рамах врывался ветер, в этой комнате невозможно было спать! Откуда-то доносились приглушенные голоса: похоже, там пересмеивались приближенные Генри.       Вдруг ветер стих, в доме наступила мертвая тишина. И я отчетливо услышал:       - Все уже привезли.       - Когда это произойдет?       Я готов был поклясться, что узнал голос проклятого Хелмса!       - Когда прикажет его величество.       - Как думаешь, может быть, уже этой ночью?       - Вряд ли. Его величество пьян и не проснется до утра.       - А если он будет пить все дни и ночи подряд?       - Гм, тем хуже для него.       Снова налетел ветер, шепот стал невнятным. А вместе с ветром на меня навалилась страшная усталость. Как был, в одежде, я повалился на жесткий диван и провалился в тяжелый сон.                                                       ***       Спальни Генри и его вероломного брата находились рядом, Роберт. Они соединялись между собой дверью. Но поперек этой двери лежал верный слуга короля. Это была отнюдь не лишняя мера предосторожности, потому что Чарльз Стюарт вполне мог решиться на то, чтобы войти в спальню к своему брату и заколоть его! Впрочем, мне позже сообщали, что он предавался содомским развлечениям со своими телохранителями…                                                       ***       Ах да, святой отец, ко мне в спальню и впрямь пытался войти какой-то смазливый мальчишка – паж моего брата. Но я выгнал его прочь. Новый Бортвик был мне не нужен.       - Передай его величеству, что мне не хочется подхватить французскую болезнь, как это случилось с ним, - издевательски бросил я вслед этому юному шпиону.       И снова провалился в сон. Но опять проснулся среди ночи от нестерпимой жажды. Занавесок на окнах не было, комната была залита холодным и неуютным лунным светом.       Я поискал глазами графин с водой, но его не было. Ах, какой там графин, если мне, королевскому брату, даже не приготовили постель, и я спал прямо в одежде на диване! Я грустно улыбнулся своему верному другу – маленькому ослику.       Жажда была нестерпимой. Кликнуть слуг? Они все спят мертвецким сном. Войти в комнату к Генри? Ведь ему наверняка поставили на ночь графин с водой. Но при мысли о зловонии, которое должно стоять в соседней комнате, меня передернуло. К тому же, если Генри проснется и, увидев меня, завопит спросонья от страха, начнется переполох. А потом, разумеется, поползут слухи, будто я ночью пытался заколоть своего драгоценного братца!       Тогда я решил спуститься в кухню: там уж точно была вода. Мне было известно, что кухня расположена в подвале, прямо под комнатами, отведенными королеве. Я начал отворять дверь… О, как же она заскрипела! Мне казалось, что от этого ужасного скрипа проснется весь дом. Замерев, я услышал какие-то звуки в комнате Генри, похожие на приглушенные голоса. Может быть, мой братец развлекался с пажами? Ах, какая мне была разница, я просто хотел пить!       Лестница, по счастью, была каменной, а не деревянной, так что она не скрипела и моих шагов никто не слышал. Спустившись на первый этаж, я увидел, что ведущая в покои королевы дверь никем не охраняется. Что ж, и это хорошо, иначе наутро все только и говорили бы о том, что я пытался проникнуть в спальню королевы!       Я стал спускаться еще ниже, в подвал. Стоял кромешный мрак, я боялся свернуть себе шею на этой чертовой лестнице, уходившей круто вниз. О, если бы мои недруги решили меня убить, то более подходящего места им вряд ли удалось бы найти. «Лорд Стюарт оступился, споткнулся, сломал шею, очень жаль…»       Внизу за поворотом лестницы показался слабый свет. Это чадила лампа, стоявшая на табурете возле небольшой двери, за которой, очевидно, располагалась кухня. Я взял лампу, при этом руки мои перепачкались сажей, но блуждать впотьмах по этому проклятому дому было невыносимо. И тут наверху как будто скрипнула дверь. Я прислушался. Нет, по-прежнему тишина. Я толкнул тяжелую дубовую дверь, которая с тяжелым скрипом отворилась.       Проклятье. И это они называли кухней? Да там не было ничего, кроме бочек!       Снова мне послышался какой-то звук, теперь он напоминал крадущиеся шаги. Я обернулся. Но нет, никого не было.       Что это за бочки? Я поднес к ним лампу. По всему было видно, что их привезли совсем недавно, иначе они успели бы покрыться пылью.       Но зачем привезли эти бочки? Что в них? Наклонившись, я заметил, что в одной бочке доски чуть-чуть разошлись. Я осторожно постучал, и из щели потекла, вернее, посыпалась маленькая струйка. Нет, это была не жидкость, скорее что-то зернистое. Я подставил ладонь, поднес ее к лампе, и тут же в ужасе отдернул руку и отпрыгнул от бочек.       Порох! Это был порох! Подвал был забит бочками с порохом!       Кто, кто принес сюда эти бочки и зачем??       И тут в моей памяти всплыли строки письма:       «Закрытая повозка с неизвестным грузом, взятым из английского арсенала в Бервике, сегодня ночью прибыла в Керк-о’Филд. Груз доставлен в дом, в котором намерен остановиться супруг королевы Шотландской милорд Дарнли.       Порох! Английский порох из Бервика!       И еще мне вспомнился подслушанный разговор Хелмса с кем-то из людей Генри…       И тут позади меня раздалось:       - Ты все-таки добрался сюда?       Обернувшись, я увидел в дверях полуодетого Генри. За ним, в темном дверном проеме стояли и ухмылялись Хелмс и паж, что пытался ко мне пробраться.                                                       ***       Да, Роберт, в подвале дома был порох, английский порох! В этом и заключалась вся подлость! Именно этот змееныш, Чарльз Стюарт, приказал доставить его из Бервика, именно он воспользовался глупостью осла Драри - коменданта арсенала! Король Шотландский должен был погибнуть в огненной ловушке, а потом все было бы списано на заговор англичан.       О, Роберт, сколько же коварства в этом демоне, Чарльзе Стюарте!                                                       ***       О, святой отец, сколько же коварства было в моем брате! Он ведь сумел убедить всех, что не в силах стоять на ногах, однако теперь стоял передо мной и нагло улыбался!       - Рад, что вы так стремительно оправились от болезни, брат мой, - процедил я сквозь зубы.       - Да, братец, - самодовольно усмехнулся Генри, - поистине близость победы творит чудеса исцеления! Я был уверен, что тебе что-то известно, и что ты придешь в этот подвал. Ха-ха! Ты думал, что он не охраняется? Может быть, ты хотел, чтобы весь этот дом взлетел на воздух, вместе со мной и моей дражайшей супругой?       - Генри, - пробормотал я, - Генри…       О нет, святой отец, я и не думал оправдываться, просто до меня стал доходить весь ужас чудовищного замысла моего брата!       - В этом погребе сыро и холодно, - скрипучим голосом произнес Генри. – Ты хочешь остаться здесь? Изволь, но я вынужден буду отобрать у тебя лампу. Огонь здесь слишком опасен.       - Мне хочется пить, - я сказал это, потому что не знал, что мне еще сказать.       - Что ж, пойдем ко мне. Я угощу тебя прекрасным вином.       Спорить было бесполезно, да и с какой стати? Мы стали подниматься по лестнице.       Надо признать, что Генри трудом переставлял ноги, ему помогал паж. Но я не прикасался к своему брату.       Оказавшись в своей зловонной спальне, он тяжело повалился на кровать. Я сел у изголовья. Паж принес мне стакан вина, но я едва пригубил: меня тошнило.       - Ах, брат мой, - с издевкой произнес Генри, - я куда более милосерден, чем ты думаешь. Стоило мне сказать одно только слово, и Хелмс отправил бы тебя на тот свет. Потому что ты увидел то, что не должен был видеть.       Мое молчание, похоже, злило Генри.       - Да-да, - говорил он, хлюпая носом, из которого текла зловонная жидкость, - я с превеликим удовольствием приказал бы своим людям убить тебя, как ты дважды или трижды сам пытался меня убить. Но все же я сохраню тебе жизнь.       В лившемся в окно лунном свете покрытое гнойниками и язвами лицо Генри казалось зеленоватым. Я прикрыл глаза.       - Ты ведь понял, для кого этот порох?       Я снова промолчал.       - Верно, - продолжал Генри, - для нее. Для нее. Для шлюхи, которая изменяет мне направо-налево: с Босуэлом, с тобой, со всеми подряд, для шлюхи, которую я ненавижу больше, чем ненавижу тебя! Она взлетит на воздух.       - Сумасшедший! - прошептал я. - Вместе с нею на воздух взлетишь и ты!       - Братец, я не думал, что ты так глуп, - напыщенно изрек этот болван. – Или ты считаешь, что я буду лежать в своей спальне и дожидаться взрыва?       - Глупец! Когда тебя обвинят в убийстве королевы…       - Кто посмеет обвинить в этом короля шотландского?       - Лорды.       Генри ухмыльнулся, достал из-под подушки маленькую черную шкатулку, инкрустированную серебром, вынул из нее листок бумаги и злорадно зачитал:       «Я, Чарльз, лорд Стюарт, настоящим заверяю, что приму в отношении Марии, королевы Шотландской, все меры, которые мне прикажут принять те, кто имеет право отдавать мне приказы. Подтверждаю, что в исполнении этих планов не остановлюсь ни перед чем, даже если имя мое будет проклято в веках».       - Понял теперь, кого обвинят в случившемся? Ведь это английский порох, а значит, приказ, о котором говорится в письме, тебе, братец мой, отдали англичане. Милый Сесил, он любезно предоставил мне порох, чтобы я взорвал свою милую женушку, и считает, что против него нет улик. Да, их не было, и пришлось их изготовить! При твоем содействии, братец! Итак, в случае необходимости будет объявлено, что шотландскую королеву убил ты по приказу англичан.       Я молчал, святой отец, я был совершенно потрясен этим чудовищным планом!       - Стоит предать эту бумагу огласке, и тебя ничто уже не спасет, братец, - самодовольно продолжал Генри. - И ни в одном королевстве ты не найдешь убежища, ибо будешь объявлен цареубийцей. Быть может, тебя приютила бы Англия, но и она этого не сделает. Слишком уж ненавидит тебя наша милая тетушка Елизавета.       - Никто не поверит в мою вину!       - Все поверят в твою подпись. Потому что захотят поверить.       - Сесил и Елизавета…       - Перестань! Сесил и Елизавета возненавидят тебя еще больше, потому что решат, что ты сам сочинил эту бумагу, чтобы опорочить их в глазах Европы.       Горячая волна ярости подкатила к моему горлу, и я ринулся на Генри. С визгом он отпрянул, пряча за спиной проклятую бумагу. Ко мне подскочили Хелмс и чертов паж, схватили и повалили на пол.       - Тише, идиоты, - в ярости прошипел Генри. - Вы разбудите весь дом. А ты молчи! - приказал он мне с властностью, которую я никогда не замечал в нем прежде.       Я тяжело дышал. Хелмс и паж крепко держали меня под руки.       - Не бойся, братец, - на лице Генри снова была ухмылка. – Ты, конечно, волен покинуть этот дом. Ты даже можешь рассказать обо всем моей жене. Но учти, она поверит не тебе, а твоей подписи на этой бумаге. Так что для тебя будет лучше остаться. Пока - остаться.       Холодный лунный свет лился в окно. О, святой отец, я всегда считал своего брата слабовольным, изнеженным глупцом. Но сейчас я смотрел на его обезображенное лицо и понимал: он не глупее меня. И он сильнее меня.                                                 ***       Конечно, Роберт, Генри был слишком наивен. Он не мог догадаться, в какую чудовищную западню заманил его младший брат. Но все же Генри почувствовал неладное и приказал следить за своим братом, чтобы тот не сбежал. А тот продолжал заниматься содомским грехом со своими телохранителями…                                                 ***       Я не мог заснуть, святой отец. Ворочался под завывание ветра, сжимая в руке маленького ослика, и все думал, мучительно, лихорадочно думал, как вырваться из западни. Предупредить королеву о бочках с порохом? Но Генри тут же покажет ей проклятую бумагу, и тогда мне конец. Остаться с Генри до конца? Но это значит, что я буду соучастником убийства королевы.       Бежать из Шотландии? Нет, нет и нет! Это означало бы крушение всех моих надежд.       Забылся я только под утро – нервным неглубоким сном.                                                 ***       И все-таки, Роберт, Чарльз Стюарт бежал. Скользкая ядовитая тварь!                                                 ***       И тогда я решился, святой отец! Утром, как только забрезжил холодный февральский рассвет, я незаметно выскользнул из дома, в котором все еще спали. Я ушел пешком, безо всякой охраны, чтобы остаться незамеченным.       Ах, святой отец, какое это было счастье - вырваться из дома, полного зловонного запаха смерти, и идти по утреннему снегу!       Нет, никто меня не преследовал. Генри был слишком уверен, что мне все равно некуда деваться, даже если я сбегу. Да я и сам был в этом уверен.                                                 ***       Я слышал, что в то утро возле конюшни нашли заколотым конюха, Роберт. Нет сомнений, что это правда. Наверное, несчастный конюх пытался помешать Чарльзу Стюарту сесть на коня и бежать. Стражники же у ворот утверждали, что никто не приказывал им задерживать королевского брата. Очевидно, они были подкуплены. Надеюсь, что их вздернули на виселице.       А Чарльз Стюарт объявился в Эдинбурге.                                                 ***       На мне был невзрачный серый плащ, и часовые у городских ворот не обратили на меня, пешего путника, никакого внимания. Мало ли народу проходит утром через городские ворота!       Увы, святой отец, эту часть Эдинбурга я знал плохо: почти никогда не доводилось мне ходить по лабиринту этих узеньких, грязных улочек. Я долго плутал, однако опасался расспрашивать дорогу (мало ли чьи соглядатаи слоняются по улицам!). Но, наконец, я вышел на Королевскую милю и по ней спустился к Холируду.                                                 ***       И тогда счет пошел на часы, Роберт. В тот самый момент, когда лорд Стюарт въехал в ворота Холируда, тяжелый маятник начал отсчитывать недолгое время, которое еще оставалось жить Генри Дарнли, несчастному королю Шотландскому.                                                 ***       Когда я вошел во мрачный двор Холируда, святой отец, колокол пробил десять раз.       Мне показалось, что начался отсчет времени, которое моему брату оставалось жить на земле. Но в тот миг в сердце моем не было жалости, святой отец. И я, и мой брат, и королева - все мы летели на гребне гигантской волны неизбежности во мрак неизвестности, и мне хотелось, чтобы этот адский полет поскорее закончился.       - Где лорд Босуэл? – спросил я стражника, стоявшего возле дверей.       - У себя, - ухмыльнувшись, ответил этот наглец, даже не прибавив положенное «милорд».       Влепив ему пощечину, я вошел во дворец. Холируд был холоден и тих. Каждый мой шаг гулким эхом отдавался под темными дворцовыми сводами. Каждый шаг отдалял меня от моего брата.                                                 ***       О, Роберт, в тот день (да, позднее я узнал, что это был тот самый день, когда змееныш бежал в Эдинбург), я получил письмо от несчастной графини Леннокс. Это письмо было полно боли и страха за ее любимого сына, несчастного короля Шотландского. Как жаль, что оно не сохранилось… Вообще-то я храню все письма, но это, повинуясь минутной слабости, бросил в огонь. Слишком тяжёлые обвинения возводила леди Леннокс в этом письме на своего младшего сына, лорда Стюарта. Мне казалось, что, став достоянием гласности, эти обвинения покроют позором имя Ленноксов, а ведь, что ни говори, это одна из знатнейших фамилий и Англии, и Шотландии!       Сердце матери предчувствовало беду. Она умоляла спасти ее старшего сына от козней младшего. Несчастная мать была уверена, что Чарльз Стюарт готовится убить ее любимого Генри. Она умоляла меня защитить короля Шотландского и сделать все, чтобы спасти ее младшего сына!       Ах, Роберт, как я жалею, что бросил это письмо в огонь!                                                 ***       И вот, святой отец, я переступил порог кабинета Босуэла. Он поднялся мне навстречу, и мне показалось, что надо мной нависла черная скала.       - А ты смелее, чем я думал, - это было сказано мне вместо приветствия - спокойно и холодно.       Я молча смотрел на эту черную скалу. Не в моих силах было уничтожить ее, святой отец. Но эта черная скала в любой миг могла обрушиться и раздавить меня, пришедшего к ней на поклон, словно язычник к идолу.       - Чем обязан удовольствию видеть вас, милорд? – издевательски вопросил Босуэл.       Не скрою, святой отец, я ожидал, что он набросится на меня, как всегда делал, стоило нам остаться наедине. Но Босуэл невозмутимо уселся на стул с резной спинкой, увенчанной маленькой короной. На этом стуле любила сидеть королева.       Я молча сел в кресло напротив.       - Здорова ее величество? Ведь вы прибыли прямо из Керк-о'Филда? – равнодушно произнес Босуэл.       - Когда я покидал ее дом, она была здорова, но…       - Но? – взгляд Босуэла был ледяным.       - Но она может больше никогда не выйти из этого дома, - я сам не узнал свой голос, таким чужим и далеким он мне показался.       Лицо Босуэла оставалось неподвижным. У меня даже возникли сомнения, произвели ли на него хоть какое-то впечатление мои слова.       - Королеве грозит опасность? – сухо осведомился он.       - Да.       - В Керк-о’Филде? Что может ей там угрожать? Неужели наши доблестные лорды собираются захватить ее в плен? – эти слова он произнес с нескрываемым презрением и самоуверенностью временщика.       Я промолчал.       - Нет? Что тогда?       - Подвал дома полон пороха, - я произнес эти слова тихо и равнодушно, но видит Бог, чего они мне стоили!       Босуэл на мгновенье замер, а затем достал из кармана тонкий батистовый платок, который нелепо смотрелся в его огромных, тяжелых руках с массивными перстнями.       - Полон пороха? – переспросил он неестественно ровным голосом. – И этот порох был доставлен в подвалы по приказу этого гниющего сифилитика, твоего брата? - в голосе Босуэла звучало невыразимое презрение, но было и еще кое-что.       Я вонзил ногти в ладони и промолчал.       - Твой брат хочет убить королеву.       Я снова промолчал.       - На какой день и час намечен взрыв?       И тут я не выдержал.       - Дом могут взорвать в любой миг! – этот крик вырвался у меня, но как будто не принадлежал мне, словно какое-то существо внутри отчаянно вопило, содрогаясь от ужаса.       - В любой миг, неужели ты не понимаешь??       - Дом могут взорвать лишь тогда, когда твоего брата не будет в этом доме, - последовал молниеносный ответ. – Но днем твой брат не станет покидать этот дом: куда ему идти в этом грязном предместье? К тому же, он делает вид, что еще слишком слаб.       Для королевы опасна лишь ночь… И для твоего брата тоже.       И тогда я увидел в глубине глаз Босуэла то, что вскоре должно было стать страшным заревом в ночном небе над Эдинбургом.       Как завороженный я смотрел в его глаза. А он с ухмылкой принялся расшнуровывать свои штаны. Но я лишь отрицательно покачал головой. Я не мог… Я не в силах был прикасаться к этому человеку. Не сказав ни слова, я вышел из кабинета. Босуэл не предпринял никакой попытки меня остановить. Шатаясь словно пьяный, я доплелся до своих пустых покоев и без сил рухнул на кровать.                                                       ***       Позже, Роберт (когда, увы, было уже слишком поздно!), я узнал, что 8 февраля змееныш объявился в Холируде и долго, очень долго о чем-то совещался с Босуэлом. Между королевским дворцом и Керк-о'Филдом, где коронованная блудница продолжала разыгрывать из себя любящую и заботливую жену, в этот день то и дело сновали гонцы.       А вечером того же дня Чарльз Стюарт и Босуэл устроили в Холируде отвратительный пир, который продолжался всю ночь.                                                       ***       В ту ночь Босуэл устроил пир. Прямо в королевских покоях Холируда. Он уже чувствовал себя полновластным хозяином этого дворца. Ах, святой отец, мне было чудовищно плохо! Я бы охотнее затворился в самых дальних комнатах, чтобы никого не видеть и не слышать. А еще охотнее я покинул бы дворец.       Я терзался неизвестностью: выполнил ли Генри свою угрозу и показал ли он королеве проклятую записку с моей подписью? Ведь, несомненно, Генри уже донесли о том, что я - в Холируде, у Босуэла! А если Генри показал эту записку королеве, то сообщила ли она о ней Босуэлу? И что они тогда решат делать со мной? Ах, святой отец, в любой момент меня могли схватить, арестовать или просто убить. И эта мысль сводила меня с ума, я просто кипел от ненависти к своему брату!       Да, разумнее всего было бы бежать. Но все в моей душе восставало против бегства.       Нет, святой отец, я хотел бороться до конца. Бороться не за власть, не за славу, но за жизнь человека, а не призрака, которым я был всегда!       Мне было плохо, святой отец. И на пиру Босуэла, на который он собрал весь свой сброд, я просто напился допьяна. Чтобы забыться. Я даже толком не помню, что он со мной проделывал. Впрочем, и так ясно: то же, что и раньше. Брал меня… а затем меня брали его люди. Я был слишком пьян, святой отец, я был совершенно пьян!                                                       ***       Интересно, что Чарльз Стюарт и Босуэл почти не пили на том пиру, Роберт. И даже не предавались прилюдно содомскому греху, как это вошло у них в обыкновение к тому времени. Мне потом доносили, что они сидели рядом и все время о чем-то с озабоченным видом тихо переговаривались. То и дело в зал входили какие-то люди, что-то докладывали этой парочке, получали какие-то распоряжения и исчезали.       Они готовились, Роберт. Они уже приняли решение и готовились свершить задуманное.