Танец призраков

      Наступило утро того ужасного дня. О, святой отец, лишь в первую минуту после пробуждения я был счастлив! В первую минуту после пробуждения, когда обычно не помнишь, что произошло вчера и что вообще было в жизни. А потом… потом возвращается память, а вместе с ней - тоска и страх. Вот-вот должны были появиться серые призраки, чтобы увлечь меня в свой монотонный хоровод.       Я встал с постели, и мне хотелось лишь одного: снова лечь в постель. Надвигались страшные события, а у меня не было никаких дел. Снежный ком уже сорвался с вершины, лавина стремительно набирала ход, и ничто не могло ее остановить. За окном выла вьюга, в этот вой врывались крики и ругательства конюхов и стражников Холируда. Мне было холодно, я велел принести себе меховой плащ, чтобы завернуться в него и просидеть целый день в кресле, никуда не глядя и ни о чем не думая.       Но вместе с меховым плащом слуга принес мне письмо. На конверте красовалась печать короля Шотландского, которой Генри упрямо продолжал запечатывать свои письма вопреки запрету королевы, требовавшей, чтобы он ставил печать дома Ленноксов.       Я взял письмо, и рука моя бессильно повисла, как будто сжимала не клочок бумаги, а тяжелый камень. О, святой отец, каких сил мне стоило удержаться от искушения бросить это письмо в огонь, не читая! И все же я вскрыл его.       Мой братец был лаконичен:       «Если к трем часам пополудни тебя не будет в Керк-о Филде, то в четыре часа гонец доставит в Холируд Босуэлу известное тебе письмо за твоей подписью.       Генри, король Шотландский»       Спесивый глупец! Даже под этой подлой угрозой у него достало ума подписаться: «Король Шотландский»!       Право, в тот миг я возненавидел его так, что готов был собственными руками поджечь фитиль, чтобы дом в Керк-о'Филде взлетел на воздух!       Первым моим побуждением было: не ехать! Не для того я бежал из этого проклятого дома, чтобы возвращаться по первому же окрику. Да и сама мысль о том, чтобы вернуться туда, где в любой миг мог произойти чудовищный взрыв, ничуть не вдохновляла меня. Однако тревога становилась все сильнее. Письмо! Проклятое письмо с моей подписью! Пока оно не окажется у меня, пока я собственноручно его уничтожу, покоя мне не знать! Вот о чем я думал, святой отец.       Пусть даже этот дом взлетит на воздух вместе с моим преступным братом, но ведь этот клочок бумаги может каким-то чудом сохраниться. Его подберет какой-нибудь доброхот и тогда… Тогда все укажут на меня как на чудовищного преступника. Нет, я во что бы то ни стало должен был получить это письмо, святой отец!       И я решил ехать.                                                 ***       В тот день проклятая папистка покинула Керк-о Филд. Да, Роберт, она уже, конечно, знала о том, что замышлялось. И не просто знала, она готовила это преступление, и она же отдала приказ совершить его! Разве могут быть сомнения?                                                 ***       Я уже садился в седло, когда меня окликнули. Я обернулся и увидел Босуэла, стоявшего в дверях. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, вьюга наметала снежинки на его рыжеватые волосы. На лице была угрюмая усмешка.       - Могу я поинтересоваться, куда вас чёрт понёс, милорд?       Я молчал. О, святой отец, как много я отдал бы за то, чтобы никогда не знать этого человека!       - Бьюсь об заклад, что в Керк-о'Филд, - рассмеявшись, сказал он, и в его смехе мне слышалось стенание преисподней. - И это после всего, что вы мне рассказали?       - Мой брат ожидает меня, - произнес я, и голос мой предательски дрожал.       - Не советую вам ехать, - взгляд Босуэла был холоднее февральского дня. - Не советую.       Пробормотав проклятье, я вонзил шпоры в бока коня и вылетел прочь со двора. За мной скакали два десятка моих людей: я больше не желал оказаться один в компании моего братца и его головорезов.       Мы пронеслись по заснеженным улицам Эдинбурга, мимо темных домов, напоминавших гробы, и выехали из города через Коровьи ворота. Кажется, святой отец, по пути я сбил двух зазевавшихся болванов… Не помню, не помню, я вообще плохо понимал, что происходит. Мне было страшно, мне было гадко, глаза застилал туман, в котором кружились серые призраки.       И вдруг впереди я увидел группу всадников в ярких, пестрых плащах, украшенных перьями. Они неслись прямо навстречу нам.       Это была королева и ее свита! Я вспомнил, что в этот день королева намеревалась присутствовать на свадьбе ее пажа Себастьяна…       Я не хотел видеть ее! И потому, святой отец, я свернул с дороги и понесся прямо по заснеженной целине, нимало не заботясь о том, что выказываю неуважение к своей повелительнице. Но мне было уже все равно.                                                       ***       Они встретились, Роберт, они встретились: блудница и убийца, прямо за воротами Эдинбурга. И долго о чем-то разговаривали, в то время как свита ждала их на почтительном расстоянии. Подумай сам, о чем они могли говорить в тот день? Могут ли быть какие-либо сомнения?                                                       ***       И вот, святой отец, я снова оказался в том ужасном доме, где мой брат замышлял свое преступление. И не только он…       Бросив поводья конюху, я стал подниматься по скрипучей, темной лестнице… Мне было плохо уже при мысли о том, что я снова почувствую тошнотворный запах гниющей плоти, увижу обезображенное язвами лицо с ввалившимися глазами, полными ненависти!       Однако, войдя в спальню, я застыл от изумления. Никакого гнусного запаха! Хорошо проветренная спальня благоухала ароматами, но главным было не это. Мой брат не лежал в постели слабый, почти умирающий, а стоял посреди комнаты – тщательно одетый, хорошо причесанный, а ужасные гнойники и язвы на его лице были уже как будто не так заметны. И глаза его вовсе не были тусклыми глазами умирающего: в них сверкали сила и недобрая надежда.       Как будто рука неведомого волшебника (или волшебницы) вдруг исцелила его!       - Брат мой, - пролепетал я в изумлении, - брат мой, вы снова меняетесь прямо на глазах…       - И это вас, конечно, не слишком радует, - заметил он в ответ.       Я оставил без внимания эти слова. Тем более, что Генри был совершенно прав.       - Какое чудо возвращает вас к жизни?       - Должно быть, заботы моей очаровательной супруги, - Генри криво ухмыльнулся. – И чувство близкой победы. Кажется, я уже говорил вам об этом.       Признаюсь, святой отец, мне было не по себе. Я никак не ожидал столь стремительной перемены в своем брате. Ах, святой отец, он был похож на огромную ядовитую змею с переливающейся чешуей, змею, свернувшуюся кольцами, но в любой миг готовую к броску.       - Силы возвращаются ко мне, - продолжал Генри, - силы возвращаются, их уже достаточно, чтобы…       Он замолчал, многозначительно глядя на меня.       А я, святой отец… Да, я ненавидел своего брата, я боялся его, но мне было страшно при мысли, что Генри вот-вот рухнет в ту самую могилу, которую выкопал для других.       Ведь это был мой брат, каким бы он ни был!       - Вы поступили благоразумно, возвратившись сюда. Еще немного, и милое письмецо, подписанное вами, оказалось бы в руках моей супруги. А она передала бы его Босуэлу. И ваша судьба стала бы его заботой. Не сомневаюсь, Босуэл устроил бы все наилучшим образом, не так ли, любезный братец?       Я улыбнулся: в который раз меня поражало это коварство, непостижимым образом сочетавшееся с самодовольством и непроходимой глупостью.       - Бокал вина, брат? - Генри вел себя так непринужденно, как будто вернулись блаженные времена нашей юности - времена цветущих аллей Фонтенбло и беломраморных залов Лувра…       Я согласился. Генри хлопнул в ладоши. Молодой, смазливый лакей принес вина, оказавшегося превосходным бургундским. Отпив несколько глотков, я почувствовал, как блаженное тело, разливающееся по жилам, понемногу успокаивает расшатанные нервы.        - О да, - смакуя вино, произнес Генри. – Это вино доставили мне прямо из Парижа.       При этих словах Генри я насторожился. Кто прислал ему вино? С кем он состоял в переписке? Все тот же д'Алава? Или сама Екатерина? Или…?       - Такое вино, - продолжал Генри, с мечтательным видом развалившись в кресле, - в Шотландии подают нечасто. Даже к королевскому столу. Но ничего, брат мой, завтра я стану настоящим королем, и тогда все изменится… У меня будут подавать только лучшие вина.       - Вы говорите, завтра? – переспросил я, еще больше насторожившись.       - Завтра, - произнес Генри, с горделивым видом поднимая бокал. - Точнее, уже сегодня ночью. Сегодня ночью все свершится. Утром у Шотландии появится настоящий король!       - Именно сегодня ночью? – ах, святой отец, снова у меня пробежал мороз по коже.       - Именно сегодня. Мне надоело ждать! Эта баба стала мне ненавистна, от нее пора избавиться. К тому же, я во всеуслышание объявил, что завтра покидаю Керк-о’Филд и возвращаюсь в Холируд. Не могу же я, согласись, бросить сокровища, которые лежат в подземельях этого дома?       Этой ночью, подумал я с ужасом. Все свершится уже этой ночью! И вопрос теперь лишь в том, кто раньше подожжет фитиль: Генри или Босуэл.       - Зачем ты заставил меня возвратиться? - голос мой дрожал, и я ничего не мог с этим поделать.       - Чтобы ты взлетел на воздух вместе с этим домом, братец, - Генри рассмеялся, разглядывая бокал на свет. - Тебя привяжут в подвале к одной из бочек… Ты их видел. Ты переживешь незабываемые мгновения!       - Зачем ты заставил меня возвратиться? - повторил я.       - Потому что опасался, что ты выдашь меня Босуэлу, - хмыкнул Генри.       Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки.       - Как я мог выдать тебя? Ведь эта записка у тебя в руках!       Генри неожиданно внимательно посмотрел на меня, и знали бы вы, святой отец, чего стоило мне выдержать этот взгляд!       - Ты труслив, братец, - тихо произнес он. - И всегда больше всего боишься того, кого видишь. Поэтому я предпочитаю, чтобы ты видел меня, а не Босуэла.       При этих словах Генри в душе моей стала закипать ярость.       - А если… - проговорил я, сжимая кулаки, - а если я уже рассказал Босуэлу о порохе, который спрятан здесь, в подвале?       Генри надменно рассмеялся.       - Если бы это было так, Босуэл давно примчался бы сюда спасать свою дражайшую возлюбленную. Он-то хорошо понимает, что если ее не будет в живых, то и ему конец!       Воистину, святой отец, если Небо хочет покарать человека, то оно лишает его разума! Ведь Генри знал, что его супруга уже в Холируде, что на бочке с порохом сидит лишь он один, но именно эта мысль не приходила ему в голову! А я… Я молчал, святой отец.       Хотя в тот миг я был близок к тому, чтобы все рассказать ему. Но тут Генри снова завел свои любимые речи. Наверное, на то была воля небесная или же это было дьявольским наущением, но только брат мой делал все, чтобы оттолкнуть меня – единственного, кто мог его спасти.       - Теперь ты снова в моих руках, - напыщенно изрекал он. – Ты, братец мой, ничтожество, трусливое ничтожество. Ты можешь вонзить нож в спину кому угодно, но никогда не решишься вступить в честный бой. Если бы ты не был моим братом, я раздавил бы тебя как ядовитую змею! Но если ты полон трусости и подлости, то я полон великодушия и благородства.       А я слушал его, и перед моими глазами стояла ночь, та самая ночь в подземельях замка в Глазго.       - Да, я, пожалуй, сохраню тебе жизнь, - Генри сделал многозначительную паузу, наблюдая за мной, но я видел его словно сквозь темно-серый туман, в который вновь врывались призраки, раскрывавшие рты в немом хохоте. – Сохраню тебе жизнь – пока. Я даже возвышу тебя, ты станешь моей правой рукой, твоему положению в Шотландии позавидует каждый… Но, братец мой, хоть ты и считаешь меня глупцом (не так ли?), все-таки я не такой уж глупец. Я вижу тебя насквозь: ты весь соткан из трусости и измены и потому однажды попытаешься меня предать. И вот тогда я тебя убью, не сегодня ночью, а именно тогда!       Я посмотрел в глаза Генри, святой отец, и увидел в его глазах ад.       - А если я убью вас раньше, брат? – признаться, святой отец, этот вопрос вырвался у меня сам собой, и спокойный тон, которым он был задан, испугал меня самого.       - Значит, тебе очень повезет, - так же холодно и невозмутимо отвечал Генри. - Таким как ты везет, но, к счастью, не всегда. Я же надеюсь, что повезет мне.       - Что ж, - сказал я, - выпьем за наше везение, брат!       Звон бокалов растаял в тишине, сковавшей мрачный дом.                                                       ***       Чарльз Стюарт был в Керк-о'Филде в тот последний день. Не знаю, Роберт, право, не знаю, о чем они говорили с Генри. Но подумай, насколько черна его душа: он ведь знал, что брат его приговорен к смерти, он знал, что брат его будет убит следующей ночью, он мог предупредить его, чтобы спасти. Но не сделал этого.                                                              ***       Да, я не предупредил его, святой отец! А он, он разве предупредил свою жену, которую сам же приговорил к смерти? Нет, нет, я не собираюсь оправдываться! Пусть Бог судит меня! Право, святой отец, мне невыносимо тяжело вспоминать тот день. Душа моя разрывалась, она и сейчас разрывается.       Вслед за вином Генри велел принести бренди. Я почти не пил, а он пил – рюмку за рюмку и распалялся все больше.       - Сегодня моя дражайшая супруга, - я видел, как он дрожит словно от сладострастия, - сегодня моя дражайшая супруга возвратится сюда, в этот дом. Мы мирно ляжем спать, а на рассвете…       - На рассвете? - прошептал я.       - На рассвете Эдинбург содрогнется от адского грохота. Да, на рассвете эта чертова баба отправится в ад со всеми своими приживалками. Это будет громко и красиво!       - А где будете вы, брат мой?       - Тебе не надо этого знать. Важно лишь то, что меня здесь не будет. Возможно, не будет и тебя. Если только я не передумаю. Впрочем, если ты так предан этой шлюхе, можешь остаться и взлететь на воздух вместе с ней… Ах! – продолжал Генри, и я видел, как он наливается злостью, - как бы я хотел, чтобы вместе с ней взлетел на воздух и Босуэл! Право, ради такого удовольствия я одолжил бы ему на эту ночь место у нее в постели.       - Но дальше? – спросил я. – Что будет дальше?       - Дальше? Королевство будет принадлежать мне. Начнется царствование короля Генриха.       - Ты ошибаешься, брат. Начнется мятеж.       - Мятеж? С какой стати?       - Лорды обвинят тебя в убийстве королевы.       - Они не посмеют!       - Они посмеют все, что угодно.       - Когда одни увидят, что посмел сделать я, то не посмеют сделать ничего.       - Глупец!       - Возможно. Но я предпочту мятеж и войну жизни комнатной собачонки, которой эта шлюха в любой момент может дать пинка под зад! Пусть будет война, я к ней готов. Пусть эта свора лордов попробует меня уничтожить, я перережу им глотки! Я выпущу наружу их мерзкие кишки, залью это проклятое королевство кровью, потому что лучшей участи оно не заслуживает, я сотру эту страну с лица земли, но выйду победителем!       - Боюсь, что победителем выйдет Босуэл, - пробормотал я.       - Босуэл? А Босуэла я поручу тебе любезный братец. Я уничтожу шлюху, а ты должен уничтожить ее любовника. Если хочешь, это приказ. Приказ твоего брата и твоего короля. До сих пор ты доказывал только свое предательство и вероломство. Теперь пришла пора доказать свою преданность.       - Уничтожить Босуэла? – повторил я, только чтобы что-нибудь сказать.       - Да, уничтожить. Чем угодно и как угодно. Шпагой, кинжалом, ядом, удавкой. Ты волен выбрать способ, который тебе больше нравится.       - Я - брат шотландского короля, а не наемный убийца.       - Не убийца? Что я слышу? Ах, да, злые языки, всё злые языки… - издевательски протянул Генри и, помрачнев, добавил:       - Я хочу чтобы ты, наконец, стал мне настоящим братом. Я хочу, чтобы ты был связан со мной не только кровными узами, но и настоящей кровью, пролитой кровью! Ибо нет на свете уз прочнее.       - Ты - чудовище, - прошептал я.       - Ты тоже, - невозмутимо отрезал он.       И тут в комнату влетел белокурый мальчишка-паж.       - Ваше величество! - завопил он. - Ваше величество! Прибыл гонец! В вашего отца, милорда Леннокса, стреляли!                                                 ***       Ах, Роберт, злодейский заговор был направлен не только против короля Шотландского, но и против его отца, графа Леннокса. Конечно, старик был грешен, очень грешен. Между нами говоря, он заслуживал пули. А еще больше - эшафота. Его постоянные предательства по отношению к нашей государыне, бесконечные вероломства… Но речь-то не об этом. Вдумайся, Роберт, в чудовищность происходившего!       Чарльз Леннокс не только готовился уничтожить своего короля и брата, он еще собирался убить отца! До каких ужасающих глубин греховной мерзости надо дойти, чтобы решиться на подобное!       Да-да, Роберт, это он стоял за покушением. И у меня были тому свидетельства, вполне достаточные. Так сообщали мои агенты в Глазго и Эдинбурге, а почему я должен им не верить?       Да, в графа Леннокса стреляли, и лишь быстрая реакция находившегося рядом с ним лорда Симпелла спасла старика…                                                 ***       Не знаю, святой отец, право, не знаю, кто стрелял в моего отца. Может быть, никто в него и не стрелял. В конце концов, это всё были слухи, какие-то странные слухи… Впрочем, после всего происшедшего судьба отца меня мало интересовала.       Важнее было другое: тот же гонец, что привез весть об этом то ли покушении, то ли не покушении, сообщил нечто более важное: наш отец покинул Глазго и направляется в замок Линлитгоу. Это значило, что он направляется в Эдинбург. О, отец наш знал, что здесь готовится! И до сих пор, до сих пор у меня нет никаких сомнений, что это он, наряду с Сесилом, был истинным вдохновителем заговора против королевы! Он, а не мой тупоголовый братец! И он покинул Глазго, чтобы в момент переворота быть в Линлитгоу, от которого до Эдинбурга рукой подать!       Впрочем, новость о покушении на отца не слишком взволновала и Генри. Его сыновняя любовь недорого стоила. Я сидел в своей комнате, и слышал, как за тонкой стенкой Генри пьянствует со своими дружками и строит планы на будущее. Он уже видел себя полновластным королем Шотландии! Своих любовников он обещал сделать герцогами, графами, наградить их землями… Я слушал этот пьяный бред и гадал: кто быстрее взорвет этот дом: Генри или Босуэл? Кому все-таки суждено погибнуть?       Нет, святой отец, в тот миг мне не было страшно. И если бы я узнал, что фитиль уже подожжен, то, наверное, не сделал бы даже шага, чтобы бежать.       А Генри… Генри все глубже и глубже утопал в своих пьяных грезах. Но сквозь эти грезы прорывалась тоска, тоска по чему-то, что было потеряно безвозвратно. Знаете, так иногда мы вдруг начинаем тосковать о безвозвратно ушедшем детстве. Или, может быть, это было ужасное предчувствие?       Сердце мое разрывалось, святой отец, я был уже не в состоянии молча выносить все происходящее. Монотонное кружение серых призраков превратилось в адскую пляску, их страшные, мертвые лица были воплощением пустоты, ужасной, невыразимой пустоты, в которой не может быть ни надежды, ни спасения, и эта пустота засасывала меня в свой черный водоворот, из которого уже не было возврата. Собрав силы, я вырвался из этого адского круга и ринулся в комнату к своему брату.       Его дружки хохотали, а Генри с отрешенным видом сидел чуть в стороне, с бокалом вина в руке. Наши взгляды встретились, и в глазах его я увидел тоску, страшную тоску и почти детскую растерянность. Мы смотрели друг на друга, и, святой отец, можете поверить, никогда, никогда прежде между нами не было такой теплоты и доверия как в тот миг! О, есть ли слова, чтобы выразить то невыразимое, чего никто не мог заметить, ни тем более понять, кроме нас с Генри!       Мы смотрели друг на друга и понимали, что готовы простить друг другу всё, святой отец, всё, что было и что должно было случиться. Еще одно мгновение, и мы рассказали бы друг другу всё, мы действительно стали бы братьями, настоящими братьями!       Но тут послышался шум, стук копыт, раздались веселые крики и запели рожки: во двор влетела королева и ее и свита.                                                       ***       Да, Роберт, в тот вечер папистка прибыла в Керк-о’Филд. Прибыла, чтобы холодно и безжалостно свершить преступление против своего супруга. Против своих подданных. Против королевства. Против Неба. И помочь ей должен был ее деверь.       Ты ведь знаешь, Роберт, что я человек не впечатлительный, но эта непостижимая бездна падения меня ужасает вновь и вновь, как только я начинаю вспоминать о тех страшных днях!       В Керк-о Филд она привезла Босуэла. Какой ужас, какой цинизм!..                                                       ***       Я вздрогнул, святой отец, увидев, что за королевой следует Босуэл. Он был одет в темно-синий бархатный камзол, расшитый позолотой, на его пальцах были массивные перстни.       Босуэл улыбался, как улыбается победитель, и в душе моей все переворачивалось при мысли о том, что его победа была бы невозможна без меня.       А королева в тот вечер была прекрасна! Ее темные глаза сверкали, на алых губах играла восхитительная улыбка, на щеках был нежно-розовый румянец. Голос ее звучал особенно чарующе, святой отец. Слушая этот голос, можно было позабыть обо всем на свете! Королева выглядела счастливой и беззаботной. Но когда наши глаза встретились, я увидел: она все знает.       На долю мгновения ее взгляд стал похож на темную бездну, озаренную адской вспышкой. И этот взгляд стоил куда больше тысяч документов, заверенных государственными печатями. Королева знала все.                                                       ***       Да, Роберт, Мария Стюарт знала решительно все. Мне доносили, что сам Чарльз Стюарт неоднократно прямо говорил об этом в беседах со своими приближенными. И это, пожалуй, одна из немногих вещей, по которому я и этот демон пребываем в полном согласии.       А между тем вечер шел к концу. Мне рассказывали, что всё выглядело безмятежно. В комнате, где находились король и королева, играла музыка, раздавался смех. Говорили, что в тот вечер эта коварная змея была особенно нежна со своим ничего не подозревающим супругом. А бедный Генри, который вроде бы начал выздоравливать, радовался как ребенок. О, дитя, бедное дитя!       В соседней же комнате, куда была открыта дверь из королевской гостиной, Босуэл мирно играл в кости с Чарльзом Стюартом, Аргайлом и Хантли.       Царила идиллия, Роберт, полная идиллия, которая через несколько часов должна была взорваться, разлететься на тысячи обломков и осколков. Ибо на следующий день Генри Дарнли должен был возвратиться в Холируд, и они не могли больше ждать.                                                       ***       На следующий день Генри Дарнли должен был возвратиться в Холируд, святой отец.       Об этом было объявлено, решительно все знали об этом. И потому именно этой ночью кто-то должен был погибнуть: или король, или королева. И, возможно, я.       Мне нужно было во что бы то ни стало получить проклятое письмо: выкрасть, вырвать – получить как угодно – и бежать. Мысль о том, что все мы сидим на пороховых бочках, сводила меня с ума. Временами мне хотелось вскочить и мчаться прочь, куда угодно, сквозь снежные бури и темноту ночи, лишь бы подальше от этого дома! А иногда накатывало желание встать и, нарушив призрачную идиллию вечера, во всеуслышание объявить о том, что происходит.       Но что я должен был сказать? Что в подвале находятся бочки с порохом? Это знали все, но каждый думал, что другие этого не знают. Меня бы дружно подняли на смех, объявили сумасшедшим, ибо никто не был заинтересован в том, чтобы ужасная тайна раскрылась.       А может быть, мне стоило сказать, что король Шотландский собрался убить королеву?       Или что королева Шотландская собралась убить короля с помощью своего деверя и своего любовника? Тогда и Генри, и Мария в трогательном согласии немедленно приказали бы бросить меня в подземелья эдинбургского замка, а Босуэл с восторгом исполнил бы приказ венценосной четы.       И я молчал. В сердце царил раскаленный ад, в висках стучала кровь.                                                       ***       В тот вечер змееныш очень нервничал, Роберт. Я лично беседовал с двумя или тремя свидетелями происходившего, и все в один голос утверждали, что он был бледен как смерть, руки его дрожали, так что он даже выронил бокал вина. Он улыбался, но улыбка его казалась приклеенной, и все, что он ни говорил, было сказано невпопад.       А Мария, напротив, владела собой превосходно. Она разыгрывала из себя любящую, нежную жену и делала вид, что ничего не происходит.       Негодяй Босуэл, чьи люди спустя несколько часов должны были поджечь фитиль, тоже оставался невозмутимым. Впрочем, Роберт, в этом не было ничего удивительного. Этот головорез за свою жизнь убил столько людей, что еще одна смерть для него решительно ничего не значила, даже если это была смерть самого короля.       А Генри… Ах, несчастный мальчик, несчастный король! Он радовался, он искренне радовался тому, что уже завтра возвратится в Холируд, он радовался, что, наконец, примирился со своей прекрасной молодой супругой. Хотя, мне говорили, что несколько раз в тот вечер на его лицо вдруг находило облако невыразимой печали, словно он предчувствовал, что вот-вот должно случиться нечто ужасное.       Но вот, Роберт, в комнату, где собралось все это общество, вошел паж королевы, юный вертлявый французик.                                                       ***       В комнату, святой отец, вошел паж ее величества Пари, вертлявый мальчишка с бегающими глазами. У меня никогда не было сомнений в том, что он состоял на жаловании у Екатерины Медичи и исправно доносил в Париж обо всем, что происходило в Холируде и что укрывалось от наивного взгляда добропорядочного посла дю Крока.       - Государыня, - произнес он с изысканным поклоном, на какой способны французы, но, увы, совершенно не способны шотландцы, - вы велели напомнить, что желаете посетить маскарад в Эдинбурге, а потом проводить до постели новобрачных, чью свадьбу вы сегодня изволили посетить.       - Как, вы хотите уехать? Вы хотите уехать? - вскрикнул Генри, и в этом возгласе, обращенном к королеве, явственно слышались гнев и досада. - Нет-нет, государыня, ни в коем случае, это невозможно! Вы останетесь здесь, вы же обещали!       Он вцепился в руку королевы словно ребенок, который не желает, чтобы мать оставила его одного, и я заметил, как королева вздрогнула, и на мгновение на ее лице появилась тень отвращения.       - Супруг мой, - проговорила она нежным голосом, - я обещала своим слугам, что появлюсь на маскараде и провожу их до постели. Это преданные слуги, и я не могу их обидеть.       - А меня? – воскликнул Генри, и казалось, что он вот-вот расплачется. - А меня, вашего супруга, вы можете обижать?       - Короли не свободны в своих чувствах и желаниях.       «Короли не свободны». Ах, святой отец, слышали бы вы, каким странным тоном ее величество произнесла эту банальность!       - Я должна ехать в Эдинбург, супруг мой! – этот тон уже не допускал возражений.       На лице Босуэла была злорадная улыбка. Он внимательно прислушивался, но все же стоял слишком далеко, чтобы услышать все, о чем говорили между собой король и королева. Но я, пользуясь своим положением брата и деверя, стоял совсем рядом, и я все прекрасно слышал, святой отец.       - Не уезжайте, умоляю вас, не уезжайте, - нежно шептал Генри, не выпуская руку своей супруги. - Я не могу без вас, я не вынесу еще одной ночи одиночества!       Королева улыбалась, но взгляд ее блуждал по комнате.       - Супруг мой, - ах, сколько нежности было в ее голосе! - супруг мой, увы, я должна ехать. Этого ждут мои… наши подданные.       - Я не отпущу вас, сударыня. Я не отпущу вас! - воскликнул Генри, уже не владея собою.       Черты его лица исказила злоба, но весь гнев, вся адская решимость рассеялись как дым, растворились в чарующей улыбке королевы.       - Я вернусь, супруг мой, - проговорила она тихо-тихо. - Я обязательно вернусь.       - Когда? – так же тихо прошептал Генри, и я заметил, что он задрожал – то ли от страха, то ли от вожделения. - Когда вы вернетесь?       - Этой же ночью, - эти слова королева произнесла совсем неслышно.       - Вы обещаете?       Она лишь улыбнулась, но, святой отец, какая это была улыбка! Генри поверил ей, поверил, ей поверил бы любой… Но краем глаза я видел также улыбку Босуэла.       - Возвращайтесь скорее! Возвращайтесь, - прошептал Генри.       И, помолчав, добавил:       - Без вас я умру.       Я вздрогнул.       И тут королева неожиданно обернулась ко мне.       - Вы поедете с нами, милорд? - спросила она так, словно речь шла о сущих пустяках.       Тут же в меня вонзился взгляд Генри, похожий на раскаленные угли. В висках загудело, а издалека ко мне стремительно приближались серые призраки.       А потом я услышал свой голос, как будто чужой:       - Буду счастлив сопровождать ваше величество.       - Отлично, решено, - небрежно обронила королева.       Но тут вмешался Генри, лицо которого исказила недобрая гримаса.       - Ваше величество, я должен сказать своему брату несколько слов наедине. Королева нахмурилась. А Босуэл… На его лице читалась угроза. В комнате воцарилась мертвая тишина.       А Генри, как будто ничего не замечая, взял меня под руку и отвел в соседнюю комнату, плотно закрыв за нами дверь.       Я понял: он не выпустит меня из этого проклятого дома. Мы должны были взлететь на воздух вместе.