Танец призраков

      В тот вечер, Роберт, я получил послание из Парижа, которое рассеяло последние сомнения: жизнь короля Шотландии в опасности. Да-да, тот самый д’Алава и Екатерина Медичи обсуждали это в тайных покоях Лувра. По их сведениям, вполне надежным, змееныш уже примерял на себя королевскую корону, он хотел убить своего брата, а затем расправиться с Босуэлом и заставить Марию Стюарт жениться на себе! Адский план, от которого волосы вставали дыбом! Но французская королева-мать и испанский посол вполне его одобряли! О, бездна человеческого падения! Разговор их был подслушан. Как именно, я не хочу рассказывать даже сейчас.       Я немедленно отправил гонца в Эдинбург, чтобы предупредить несчастного короля Шотландского. Но было поздно, слишком поздно.                                                 ***       Генри смотрел на меня, и я видел в его глазах презрение и ненависть. Но еще, святой отец, в них было нечто, чего я никогда не видел прежде: затаенная скорбь. Словно он уже смотрел в бездну, которая должна была разверзнуться под его ногами несколько часов спустя.       - Что это значит? - произнес он глухим голосом. - Почему она хочет уехать?       Я пожал плечами и промолчал. Мне было тяжело говорить, я чувствовал, как к горлу подступают слезы. Нет, это были не слезы жалости, святой отец, но сожаления.       В соседней комнате, где находилась королева и ее приближенные, нежно заиграла лютня.       - Почему она хочет уехать? Ты предупредил ее? Или Босуэла? Они все знают? - допытывался Генри, схватив мою руку болезненно горячей и сухой рукой       Я молчал.       - Учти! Ты не выйдешь из этого дома. Ты останешься здесь до конца! И если она не взлетит на воздух, то тогда взлетишь на воздух ты.       Но меня уже не мучил страх. Ярость поднималась в моей груди.       - А ты сам не боишься взлететь на воздух, брат мой? Ты сам не боишься? - произнес я, вонзив ногти в ладони. - Что, если я и вправду все рассказал? Что, если Босуэл всё знает, и его головорезы ночью запалят этот дом?       - Они не посмеют, - отрезал Генри.       - Посмел же ты.       - В таком случае ты умрешь вместе со мной. Мы взлетим на воздух вместе.       - Нет, Генри. Я уйду сейчас.       - Что? Что ты сказал??        - Я уйду сейчас?       - Уйдешь сейчас?? Ты думаешь, мои люди тебя выпустят?       - Так пусть они убьют меня. Убьют на глазах у королевы. Убьют на глазах у Босуэла. Убьют на глазах у всех лордов.       Генри смотрел на меня, в его взгляде зажглась безумная ненависть.       - Они не станут убивать тебя. Они просто отволокут тебя в погреб, и ты останешься там, пока все здесь не взлетит на воздух. И ты тоже.       Я вновь почувствовал зловоние его тела, которое пробивалось сквозь сильный запах духов.       - Нет, брат, - покачал я головой. - Нет. Я не буду ждать. Я убью себя. Убью немедленно. Здесь. Сию минуту.       В подтверждение своих слов я выхватил из маленьких сафьяновых ножен кинжал, висевший у меня на поясе. Этот кинжал подарил мне д’Алава еще в Париже: он был великолепной работы, рукоятка его была украшена сапфирами и алмазами.       Я приставил кинжал к своей груди.       Генри побледнел, но губы его по-прежнему кривились в ухмылке.       - Ты не убьешь себя, братец. Ты не убьешь себя, - хрипло проговорил он, дохнув на меня ужасающим смрадом. - Ты слишком ценишь свою драгоценную шкуру. И слишком боишься погубить свою трусливую, черную душонку.       - Так пусть вина за ее погибель ляжет на тебя, брат, - сказал я,глядя на Генри в упор.       Он побледнел еще больше и отступил на шаг.       - Ну же, братец, - произнес он. - Ну же, убей себя, убей! Это будет очень интересное зрелище. Давай же, убивай!       И тут мне стало понятно, святой отец: он боялся, что этим кинжалом я убью не себя, а его.       Но тут дверь отворилась, и на пороге появилась королева, которая устала ждать, когда закончится наш с Генри разговор.       - Что это значит? - воскликнула она. - Во имя Бога, что всё это значит?       Я молчал, святой отец. Генри тоже, выжидающе глядя на меня.       - Уберите, кинжал, милорд. Уберите, кинжал, - спокойно и требовательно произнесла королева, - я вам приказываю.       Не подчиниться этому спокойному, мелодичному и властному голосу было просто невозможно, святой отец!       Я спрятал кинжал в ножны. Генри презрительно улыбнулся. И знали бы вы, святой отец, каких сил мне стоило не вытащить снова кинжал и не вонзить его в грудь этого негодяя!       - Милорд, вы будете сопровождать нас, - эти обращенные ко мне слова королева произнесла не столько вопросительно, сколько утвердительно.       Я поклонился. И увидел, как Генри медленно достает из кармана проклятое письмо, которое меня заставили подписать в Глазго.       Дыханье у меня перехватило. Неужели сейчас он покажет это письмо королеве?       Генри смотрел мне прямо в глаза. Я напрягал все душевные силы, чтобы не выказать страха. Хотя знал, святой отец, что, может быть, сейчас для меня всё будет кончено.       В комнате воцарилось гробовое молчание. За стеной слышались нежные звуки лютни. Мы с Генри смотрели друг на друга, а королева… я не знаю, святой отец, мой взгляд был устремлен не на нее. Но, наверное, она пыталась понять смысл этой странной немой сцены.       А мне, святой отец… мне эта минута казалась вечностью!       И тут случилось нечто невероятное: Генри протянул это письмо не королеве, а мне!       - Возьми, брат, - произнес он. - Возьми. Эта бумага в твоем распоряжении.       Я машинально взял письмо, не веря в реальность происходящего.       - Вы отдали мне его? Вы отдали мне его? - вот и всё, что я мог вымолвить в тот миг.       Генри ничего не ответил. Он просто смотрел на меня. И мне казалось, что я вижу в его глазах смертную тоску, предчувствие собственной гибели и желание попрощаться со мной… Но он наклонился ко мне (и вновь я почувствовал отвратительный смрад его тела), и прошептал:       - Ты возвратишься сюда сегодня ночью, и она должна возвратиться вместе с тобой. Если ты не вернешься, то учти: лучше тебе покинуть Шотландию навсегда. Иначе ты отправишься в ад за этой шлюхой и ее любовником!       Я промолчал.       Да, святой отец, я больше ни слова не сказал моему брату.       Мы все спустились во двор, где нас уже ожидала свита королевы. Босуэл впился в меня взглядом, явно пытаясь отгадать, что за разговор произошел у меня с Генри. Видно было, что он очень напряжен и сильно нервничает. Никогда бы не подумал, что этот головорез может так плохо владеть собой.       Зато королева выглядела совершенно беззаботно. Она весело щебетала с Генри, а он стоял с победоносной улыбкой, хоть мне и чудилась в этой улыбке затаенная тревога.       Когда королева садилась на своего великолепного пегого коня, она обернулась и заметила, что лицо одного из придворных (это был как раз француз Пари) испачкано.       - Боже, как вы измазались, друг мой! - воскликнула она с веселым смехом. – Но почему вы с таким смущением отворачиваетесь? Ведь все это пустяки, сущие пустяки!       А я видел, чем испачкано лицо Пари - порохом. И другие тоже это видели?       Но королева… Почему королева привлекла к этому всеобщее внимание? Чтобы отвести от себя подозрения? Или… Боже мой, неужели она все-таки ничего не знала?       Но вот наш отряд полетел сквозь снежную бурю к Эдинбургу. Я не стал оглядываться.       И все же у меня было чувство, что Генри упорно смотрит нам вслед, предчувствуя, что ему суждено рухнуть в ту бездну, в которую он готовился столкнуть всех нас.                                                       ***       Наступила ночь, Роберт, которой суждено было стать ночью одного из самых чудовищных преступлений, когда-либо совершавшихся в нашем падшем мире.       Говорят, в Эдинбурге была снежная буря, и из этой бури вдруг появилась коронованная преступница со своими сообщниками - Босуэлом, Чарльзом Стюартом и прочими. Надменные, разодетые в пух и прах, с адским хохотом они пронеслись по улицам спящего города сквозь пургу. Они радовались тому, что должно было произойти…       Да, они промчались на маскарад, затем на брачные торжества каких-то лакеев. Они веселились и веселились… Слуги дьявола, они знали, что это ночь их адского празднества, их торжества!                                                       ***       Эта была поистине адская ночь, святой отец. Это была ночь торжества зла, когда у всех у нас под ногами разверзлась черная бездна!       Мне хотелось вернуться в свой тайный дом в Эдинбурге. Укрыться за его надежными стенами, где можно было никого не видеть, где никто не смог бы меня найти. Даже проклятые серые призраки. И там забыть обо всем, обо всем, обо всем…       Но уединиться в эту ночь было невозможно. Я должен был оставаться на виду у как можно большего числа людей. И Босуэл должен был оставаться на виду. И королева. Мы все должны были быть на виду.       Маскарад - это странное мельканье масок среди снежной пурги и вспышек света во мраке - казался мне чем-то дьявольским. Я смотрел на эти маски, всматривался в них и не видел за ними ничего, ничего кроме тьмы, которая жаждала поглотить меня.       Босуэл был напряжен. Он старался казаться спокойным, но ему это удавалось плохо.       А королева… Боже мой, неужели она все-таки ничего не знала? Неужели ни о чем не подозревала? Как она была безмятежна! Она так мило шутила, так очаровательно смеялась, ее темные глаза светились золотыми искорками веселья… Лишь изредка их заволакивала задумчивость, но, может быть, мне это только казалось. И все же она знала, святой отец, она знала, она не могла не знать!       Наконец, мы возвратились в Холируд.                                                       ***       Они возвратились в Холируд, Роберт, и сразу заперлись втроем в королевских покоях. Несмотря на поздний час. Они что-то обсуждали. Легко догадаться, что именно. Время от времени к ним поднимались какие-то люди. Судя по всему, это были головорезы Босуэла.       А потом Чарльз Стюарт ушел в свои покои.                                                       ***       Я ушел в свои покои, святой отец… Ушел, потому что больше не в силах был никого видеть.       За окном была глубокая ночь, королевский дворец был погружен во мрак. Время от времени слышалась перекличка часовых.       А я без сил сидел в огромном кресле, и меня обступали серые призраки.                                                       ***       А несчастный король Шотландский оставался в Керк-о'Филде, ожидая свою супругу… Должно быть, Роберт, он уже подозревал, что должно произойти что-то недоброе. Об этом говорят рассказы тех, кто выжил в ту ужасную ночь.       Говорят, несчастный Генри очень нервничал. Несколько раз он вдруг начинал говорить о том, что хочет покинуть Керк-о’Филд, причем немедленно. Но приказа об отъезде все же не отдал. Бедный мальчик!       После отъезда королевы он выпил стакан вина и распорядился к четырем часам утра подать лошадей. К четырем часам утра! Почему он решил уехать так рано? Ведь известно, что он редко поднимался раньше десяти.       Может быть, несчастный уже не верил в то, что его супруга возвратится к нему в эту ночь, и хотел внезапно прибыть рано утром в Холируд, чтобы лично убедиться в ее измене? Но мы можем об этом только гадать, Роберт.       Во всяком случае нельзя, ни в коем случае нельзя верить рассказам Чарльза Стюарта о том, будто король Шотландский знал о порохе в подземельях этого дома, и будто этот порох он сам приказал привезти туда, чтобы взорвать свою супругу. Все это чистые небылицы, Роберт, чистые небылицы!       В тот вечер Генри Дарнли долго бродил по комнатам, словно не мог найти себе места.       Он попросил своих друзей спеть для него, но, вопреки обыкновению, не стал аккомпанировать себе на лютне.       - Я устал, - пожаловался он. – Пальцы как будто одеревенели. Должно быть, я переволновался.       Говорят, когда друзья пели ему какую-то легкомысленную французскую песенку, он сидел на стуле, обхватив голову руками, и как будто мучительно о чем-то размышлял.       А потом вдруг попросил подать ему Псалтырь. Странное дело, никогда прежде не читал он Псалтыри на ночь. Как говорят, он рассеянно полистал страницы книги и выбрал пятый Псалом Давида.       Господи! Рано услышь голос мой, Господи! Рано услышь, рано предстану перед тобою… Может быть, Генри чувствовал, что эти слова - о нем?       Нет в устах их истины: сердце их - пагуба, гортань - открытый гроб. Осуди их, Боже, да падут они от замыслов своих; по множеству нечестия их отвергни, ибо они возмутились против Тебя. О ком это? О ком? Ты сам знаешь это, Роберт. Тем паче знает это Господь.       Когда закончилось чтение псалма, король угостил своих друзей и слуг вином. А затем пожелал им спокойной ночи и отправился в постель.       Один из его друзей лег прямо в комнате короля, чтобы охранять его покой. Другие легли в смежных помещениях и на первом этаже.       И вот, должно быть, наступила тишина, нарушаемая лишь карканьем воронья… Говорят, несчастный Генри незадолго до того жаловался, что воронье постоянно преследует его с того самого рокового дня, как он покинул замок своего отца в Глазго.       Ах, Роберт, может быть, король все еще надеялся, что супруга его вернется к нему этой ночью! А она в это самое время совещалась в Холируде со своим любовником Босуэлом и со своим преступником-деверем Чарльзом Стюартом.       А в доме архиепископа Гамильтона по соседству в окне на первом этаже почему-то горела свеча. Хотя дом этот должен был пустовать. Кто же был в ту ночь в этом пустом доме? Почему там горела свеча? И почему она погасла? Не было ли это сигналом, Роберт?       И тут же начали происходить еще более странные вещи. Около двух часов ночи какая-то молочница, кажется, ее звали Барбара Мертон, жившая на Ветряной улице, была потревожена топотом ног. Она выглянула в окно и увидела дюжину вооруженных мужчин, выходивших из проулка, где находился дом, принадлежавший Чарльзу Стюарту.       Да, это было одно из его тайных убежищ в Эдинбурге. Эти люди направились в южном направлении, то есть к Керк-о’Филду. Ты понимаешь, Роберт, что это могло означать?       Более того, примерно в то же время женщины (запамятовал их имена), которые жили недалеко от злосчастного дома, где находился король Шотландский, услышали крик: «Во имя Господа, пощадите меня! Во имя Господа, пощадите!»       А затем… Затем, спустя всего несколько минут раздался оглушительный взрыв.       Говорят, небо над спящим Эдинбургом на несколько мгновений стало кроваво-красным.                                                       ***       Страшный грохот разорвал тишину, святой отец. Задрожали стекла. Мне показалось, что стены Холируда содрогнулись. Черное небо на несколько мгновений стало кроваво-красным. Я вскочил с кресла, но тут же рухнул: проклятые серые призраки не давали мне подняться.       Свершилось.       В коридорах дворца послышался шум: испуганные обитатели Холируда просыпались и пытались узнать, что происходит. За окном слышались тревожные крики.       Я снова попытался подняться, но не мог. Ужасная, нечеловеческая тяжесть как будто вдавила в кресло мое тело… А проклятые призраки тянули ко мне свои страшные пальцы и душили меня…       Не понимаю, святой отец, как я остался жив в ту ночь.                                                       ***              От этого взрыва пробудился весь Эдинбург. Как уверяли мои агенты, взрыв был такой силы, как будто выстрелили одновременно 25 или 30 орудий. От дома, где находился король Шотландский, ничего не осталось. Все взлетело на воздух: крыша, стены, мебель, утварь.       И много, много странностей было, Роберт. Вскоре после взрыва все та же Барбара Мертон и ее соседка увидели тех самых мужчин, которые ранее вышли из дома Чарльза Стюарта. Теперь они возвращались со стороны Керк-о'Филда. - Негодяи! Что дьявольское вы совершили? - как утверждает эта женщина она прокричала эти слова, не помня себя от ужаса, даже не понимая, какой опасности себя подвергает.       А ее соседка, какая-то Мэри, выскочила из дома и схватила одного из незнакомцев за рукав.       - Что это было? Что случилось? Что это было? - в ужасе закричала она.       Но тот лишь оттолкнул ее.       Эта таинственная группа, как утверждали женщины, разделилась: часть вернулась в дом Чарльза Стюарта, а часть двинулась в направлении Холируда.       А между тем на место взрыва примчалась ночная стража. Возле дома они увидели нескольких головорезов, которые попытались скрыться. Их схватили, и оказалось, что это люди Босуэла!       К взорванному дому уже сбежались местные жители. Рассказывают, что они голыми руками разгребали обломки, надеясь, что их любимый король все-таки выжил в этом аду.       Многие плакали. Нет, Роберт, конечно, надо признать, что Генри никогда не пользовался особой любовью шотландцев. Но в такие минуты, согласись, трудно не испытывать ужаса, жалости и прочих чувств… Да что там, уж на что я не страдаю особой чувствительностью, многие даже утверждают (и, увы, справедливо), что я жесток, но даже у меня слезы наворачиваются на глаза, когда я думаю об ужасной участи несчастного короля Шотландского!       Тело Генри Дарнли никак не могли найти, и поначалу решили, что его просто разорвало на куски. Но потом кто-то догадался поискать в саду, примыкающем к проклятому дому. И вот там и нашли тело молодого короля и его пажа, который ночевал с ним в одной комнате. А чуть поодаль лежало тело королевского телохранителя – Хелмса.       Мертвый Генри лежал на спине, а его паж - лицом вниз. Хелмс тоже лежал на спине, на его шее были заметны следы удавки. Да, с первого взгляда, Роберт, всем было ясно, что погибли они вовсе не от взрыва. Я разговаривал с несколькими людьми, которые видели это, и все они рассказывали одно и то же: король и его слуга были в ночных рубашках, а их верхняя одежда и обувь лежали рядом, и было ясно, что они попали сюда не от сильного взрыва, а были кем-то принесены. Кем же?       А тем временем в Керк-о'Филд из Эдинбурга устремлялись все новые толпы народа. И в Холируде, конечно, уже знали, что произошло. Но ни жена, ни брат несчастного короля в ту ночь так и не прибыли в Керк-о’Филд. Вопиющее бездушие! И оно было замечено решительно всеми, Роберт.                                                       ***       Все осуждали меня и до сих пор осуждают, святой отец, за то, что я в ту же ночь не бросился в Керк-о’Филд, на дымящиеся руины дома, в котором погиб мой брат. Да, приличия… о, какое ужасное, лицемерное слово!... приличия требовали, чтобы я там был… Что? Вы говорите, не только приличия, но и долг этого требовал, святой отец? И это вы говорите после всего, что я рассказал?..       Да, вы мой духовник, я не могу вам перечить. У меня было много долгов перед Генри, святой отец. Страшных долгов. Но это не означало, что я должен был прогуливаться по дымящимся руинам дома в Керк-о’Филде под взглядами любопытных зевак и изображать вселенскую скорбь на лице. Скорбь, которой у меня не было.                                                       ***       У него не было скорби, Роберт. Никакой скорби, и он даже не пытался это скрывать. Он решил, что раз старший брат его мертв, то пришел его час, и он находится в одном шаге от шотландской короны!