Танец призраков

      Обе армии сошлись 15 июня возле Карберри-Хилла, Роберт. Это совсем недалеко от Эдинбурга. Армия Марии Стюарт заняла позиции на склоне холма под знаменами с королевскими львами, стоящими на задних лапах, и флагами с косыми крестами святого Андрея.       Армия лордов была у подножия холма, под знаменами, на которых был изображен маленький принц Джеймс, который возносит молитву над телом своего убиенного отца, и надпись: «Отмщения, Господи!»                                                             ***       Ах, святой отец, я ждал сражения, я жаждал битвы, я хотел, чтобы этот бесконечный кошмар, наконец, закончился! Но битвы не было.       У нас было слишком мало людей, и мы понимали, что нас ждет разгром. Но и мятежники не хотели сражаться. Не знаю почему. Может быть, потому что когда люди считают, что победа у них и так в кармане, им меньше всего хочется рисковать собственной жизнью.       Но королева жаждала битвы, как и я! От мятежников явился парламентер: какой-то безвестный сельский лорд, разодетый словно петух, и заявил:       - Лорды хотят всего лишь, чтобы их королева оставила преступника Босуэла и выдала его справедливому правосудию. Ибо он убийца нашего короля и супруга нашей королевы. И мы требуем, чтобы Чарльз Стюарт покинул пределы шотландского королевства, и чтобы нога его никогда больше не ступала на эту землю. Его присутствие губительно для государства. Он тоже заслуживает суда, но священная память о нашем короле - его брате и безграничное уважение к его старому отцу, графу Ленноксу…       - Мерзавец! - воскликнул я, не в силах сдерживаться. – Да кто ты такой, что осмеливаешься говорить подобное! Замолчи или я вколочу твои слова назад, в твою презренную глотку!       - Успокойтесь, милорд, - услышал я надменный голос королевы. - Лорды должны либо сдаться, либо вступить в сражение!       - Мы будем сражаться! – воскликнул я. - Мы должны сразиться, чтобы все решилось раз и навсегда!       Парламентер, этот разряженный мужлан, молчал и ждал, что скажет Босуэл.       А Босуэл безмолвствовал. С виду он был невозмутим, но теперь я знал, что скрывается за его невозмутимостью.       - Что же вы молчите, милорд? - осведомился я, даже не пытаясь скрыть презрение к этому ничтожеству.       Тогда Босуэл выступил вперед. Повторю, он умел владеть собой, хотя бледное лицо и капли пота на лбу выдавали его внутреннее смятение.       - Презренные мятежники и трусы, - бросил он парламентеру. - Вы называете меня преступником, хотя каждому из вас я могу бросить в лицо такое же обвинение. Если я и преступен, то не более чем вы! Вы подняли этот гнусный мятеж не потому, что заботитесь о королевстве и о наследнике престола, а лишь потому, что каждый из вас втайне мечтает занять мое место подле королевы!       - Милорд, не забывайтесь! - воскликнула королева.       Но Босуэл, воодушевленный собственными словами, продолжал:       - Вы говорите, что не хотите сражения? Что ж, и мы его не хотим. Вы говорите, что вам нужна моя голова? Что ж, я готов сразиться в поединке с кем-то из вас, и пусть этот поединок все решит!       - Да, пусть все решит поединок! - поддержал я Босуэла.       В конце концов, святой отец, мне было все равно, где обнажать свой меч - в поединке или в сражении. Я слишком устал от всего.       - Нет! - воскликнула королева. - Нет, об этом не может быть и речи! Супруг мой и вы, милорд, слишком благородные люди, чтобы унижаться до поединка с изменниками и предателями.       И тихонько, так, что слышали только я и Босуэл, добавила:       - Вы сошли с ума! Вы хотите, чтобы я осталась одна?       При этих словах королевы я затрепетал. Ибо верил, что слова эти обращены не к нам обоим, а лишь ко мне, ко мне одному!                                                       ***       Они тянули время, Роберт, папистка и эти два исчадия ада. Они отчаянно тянули время.                                                       ***       Надеяться на подкрепление было нечего, святой отец. Мятеж, который вспыхнул в те дни в Эдинбурге, развеял наши последние надежды на то, что нам помогут Хантли и Гамильтон.       Да и то войско, что у нас было, таяло на глазах: одни переходили на сторону мятежников, другие просто разбегались. И мы ничего не могли с этим поделать. Положение было отчаянным.       Я смотрел на запад, где клонилось к закату солнце, и понимал, что вместе с солнцем уходят все мои надежды, уходит всё, ради чего я жил. Наступала ночь, долгая ночь, которая длится до сих пор и в которой безраздельно властвуют призраки. И неизвестно, наступит ли когда-нибудь рассвет.       - Милорд, вас ожидают ее величество и граф Босуэл!       Они были в королевской палатке. На коленях у королевы лежал молитвенник в темном бархатном переплете, и она рассеянно листала страницы длинными, тонкими пальцами.       Босуэл стоял рядом - мрачный и надменный.       Одного взгляда мне было достаточно, чтобы понять: он был против, чтобы я приходил. Но на этом настояла королева.       И я даже понял, что он хотел сказать. И не ошибся.       Босуэл говорил по-французски. Очевидно, он боялся, что его подслушают.       - Ваше величество, супруга моя, - произнес он глухо и торжественно, - вы оказались на краю гибели из-за этих презренных мятежников. Но мой долг - спасти вас. Ибо вы моя королева и моя жена.       Произнеся эти пустые и никчемные слова, он, смотревший куда-то в пустоту, покосился на королеву. Но она по-прежнему с отрешенным видом листала страницы молитвенника.       - Иными словами, вы снова хотите бежать, сударь? - осведомился я.       Босуэл посмотрел на меня глазами затравленного зверя. Его бледное лицо налилось кровью.       - Я хочу спасти королеву, - произнес он хрипло.       - Тогда вступим в сражение с мятежниками, милорд!       - Вы безумец, Стюарт!       - Гибель лучше бесчестия, сударь.       - А я предпочту собственное бесчестие гибели моей королевы и супруги, - произнес он глухо, по-прежнему не глядя ни на кого.       Королева вздрогнула.       - Вы снова покидаете нас, милорд? - обронила она как будто невзначай.       - Я спасаю вас, жена моя.       Королева даже не взглянула на него.       - Я покидаю вас, - продолжал он, - дабы вы спаслись. Дабы вы сохранили свою корону, своего сына и наследника, в злоумышлении против которого меня подозревают.       - Это ваше окончательное решение, милорд? - голос королевы был равнодушным.       - Я спасаю вас, жена моя, - повторил Босуэл.       Теперь королева посмотрела на него. Я видел этот ее взгляд, святой отец. В нем была только тьма.       - Прощайте, милорд, - бесстрастно сказала королева.       Босуэл побледнел. Точнее он стал совсем белым.       - Жена моя… ваше величество… - хрипло проговорил он.       Королева не шелохнулась.       Из-за пазухи он вынул какие-то бумаги и протянул королеве.       - Что это? - тихо спросила она.       - Ваше оружие против мятежников, государыня.       Королева развернула бумаги, и я заметил, как она вздрогнула. Когда же ее величество прочла эти бумаги, лицо ее стало пепельным.       - Прощайте, милорд! - произнесла она. - Прощайте навсегда!       Босуэл обнял ее. Она не противилась, но на лице ее было написано отвращение. Он попытался поцеловать ее, она отстранилась.       Он вышел из палатки даже, не взглянув на меня. Как будто между нами никогда ничего не было. Через некоторое время я услышал стук конских копыт.                                                       ***       Босуэл и Чарльз Стюарт снова бежали вместе, Роберт. В сопровождении нескольких своих головорезов. Они опять бросили свою папистку на произвол судьбы! Жалкие трусы, Роберт, жалкие трусы. Признаться, трусость Босуэла меня удивила, а вот от Стюарта я ничего иного и не ждал.                                                       ***       Королева смотрела на меня, святой отец. В глазах ее не было слез, только темное отчаяние.       Она не просила меня бежать, как тогда, в Бортвике. Она знала, что я не уеду.       Вместо этого она протянула мне бумаги, оставленные Босуэлом.       - Прочтите это, милорд.       Пробежав бумаги глазами, я понял, что Босуэл сказал правду: это действительно было оружие против лордов. И против него самого тоже.       Это были бумаги подписанные в Крейгмилларе. Бонд, в котором содержалось обязательство убить Генри Дарнли, короля Шотландского.       Первой под документом стояла подпись Босуэла. А дальше имена Мортона, Мэйтленда, Бальфура, Хантли и прочих, кто ныне поднял мятеж и обвинял королеву в убийстве ее супруга.       Это был тот самый документ, что был подписан на секретных совещаниях в Крейгмилларе! Но там же присутствовала и королева!       - Боже мой, неужели вы ничего не знали? - прошептал я. - Что вы сказали, милорд?       И до сих пор у меня нет ответа на вопрос, знала она или нет, святой отец.                                                       ***       Когда я думаю обо всех участниках этой истории, Роберт, меня охватывает ужас. Убийцы, свора убийц, запутавшихся в собственных преступлениях и в сетях собственной лжи! Ни одного честного человека, ни одного! Все до единого - негодяи! О, как Небо попускает такое!                                                       ***       - Бегите, милорд, - произнесла королева.       Я вздрогнул. Неужели все-таки…       - Ваше величество, я ослушаюсь вашего приказа. Я останусь с вами до конца.       - Бегите. Вы видите, что с этой бумагой мне ничего не угрожает. Они в моих руках. А вас они убьют. Вам известно слишком много тайн. Бегите! Я приказываю вам, я вас умоляю! Вы мне нужны живой, а не мертвый. Если вас убьют, мне больше не на кого будет надеяться, только на Бога!       Я снова упал перед ней на колени.       Через четверть часа, святой отец, я мчался к опушке леса в сопровождении Кертни и еще десятка моих людей.                                                       ***       Через четверть часа, папистка сдалась, Роберт. Она сдалась сразу после того, как от нее сбежали и нечестивый муж, и его развратный любовник. Ах, почему ее не повесили тогда на ближайшем же суку как клятвопреступницу, вероотступницу, мужеубийцу и просто блудницу?       Но нет, лорды, поднявшие против нее восстание, теперь почтительно опустились перед ней на колени! Они оказали ей все почести, которые положено было оказывать королеве! Почему они это сделали, не понимаю. Может, потому что и впрямь многие из них были замешаны в убийстве Генри Дарнли и боялись, что правда выплывет наружу?       Ах, Шотландия, королевство предателей!       А тем временем все громче раздавались крики: сжечь шлюху! Спалить мужеубийцу! И лорды не могли (да, наверное, не очень-то и хотели) заткнуть глотки этим крикунам.       Мне рассказывали, что папистка стояла бледная и безмолвная. На ней было рваное крестьянское платье, выглядела она жалко. Да, она пыталась держаться, но потом не выдержала и разрыдалась:       - Что это значит, лорд Мортон? - крикнула она, задыхаясь от злобы и страха. - Я слышу, здесь требуют суда над убийцами короля! Так вот, я торжественно объявляю, что вы один из них!       Надо отдать ей должное, даже сейчас эта издыхающая змея пыталась укусить. Говорят, что Мортон не нашелся толком, что ответить, лишь нервно воскликнул:       - Пойдемте, пойдемте, здесь не место обсуждать такие вещи, государыня!       И с этого момента он больше не приближался к Марии Стюарт. А она, говорят, задыхалась от бессильной ярости и выкрикивала что-то еще, но в общем шуме ее не было слышно.       Ее повезли в Эдинбург, Роберт.                                                       ***       Я прискакал в Эдинбург, святой отец, прискакал в тот же день, в сопровождении своих людей. О да, это было смертельно опасно. Ведь теперь город находился в руках моих злейших врагов. Но Эдинбург был единственным местом в Шотландии, где меня никто не стал бы искать.       На шумных, людных улицах Эдинбурга наш маленький отряд не привлек ничьего внимания. Да и кто обратил бы внимание на усталых всадников в запыленных плащах, когда все ждали исхода битвы между войсками королевы и лордов-мятежников!       Прибыв в свой тайный дом, я прежде всего велел приготовить себе ванну, чтобы смыть с себя грязь и усталость после казавшейся бесконечными метаний по замкам и большим дорогам.       Одновременно я послал верных людей разузнать, о чем говорят в городе. Но Кертни я приказал оставаться в доме и никуда не выходить. Мои люди вернулись с вестью: скоро королеву привезут в Эдинбург!       Под вечер я вышел на улицу, закутанный в плащ, на лоб я надвинул шляпу. Я добрался до Хай-стрит, смешался с толпой. Вокруг раздавались ругань и проклятья, перемежавшиеся радостными восклицаниями: чернь обсуждала известие о том, что мятежники схватили королеву шотландскую и везут ее в Эдинбург.       Босуэла тоже схватили! Вместе с ней, так ему и надо! Убийца нашего любимого короля! Нашего доброго Генри!       Ах, святой отец, с каких это пор чернь полюбила Генри, которого прежде ненавидела?       И лорда Стюарта тоже схватили! Нет, его убили! Да-да, доблестный Мортон собственноручно заколол этого развратника! Нет, я точно слышал, Стюарт бежал! Он успел сесть на корабль! Да нет же, он заперся в Глазго! Болван, как он мог запереться в Глазго? Там же его отец, который его ненавидит! Ага, ненавидит! Старый ворон вороненку глаз не выклюет! Змей змееныша не ужалит! Все они эти Ленноксы - мерзавцы!       Я стоял среди этих мужланов, по лбу струился холодный пот. Нет, святой отец, мне не было страшно. Мне было мерзко.       Как же я ненавижу толпу! Жаль, что Босуэл был недостаточно жесток с этим презренным стадом. Будь я на его месте, я спалил бы проклятый Эдинбург дотла!       Но вот толпа заколыхалась, меня зажали со всех сторон. Грозные стражники в латах расчищали путь.       - Везут! Везут! - пронеслось по толпе.       И я увидел. Впереди, в великолепных доспехах ехали лорды-мятежники - Мортон и Линсдей. Они раздувались от спеси, как будто только что выиграли величайшее сражение. Толпа встретила их рукоплесканиями, а я стоял среди черни, не в силах скрыть своего презрения и ненависти… По счастью, никто на меня не смотрел.       - Спасители! Избавители! Да здравствует Мортон! Да здравствует Хантли! Да здравствует Линсдей!       Кровавые струи заката стекали по сверкающим латам, в ушах у меня стоял вой толпы, мне было плохо, я чувствовал, что сейчас упаду без чувств и меня затопчут эти мужланы, торговки, блудные девки…       Но испытания мои не закончились.       - Везут, везут! - с новой силой пронеслось по толпе.       О, святой отец! Я едва не потерял рассудок, когда увидел королеву, которая ехала в простой повозке, в рваном крестьянском платье, забрызганном грязью, бледная, заплаканная. Она выглядела жалкой, святой отец, и это было самое ужасное! О, я ее не виню, нисколько не виню ее в этом! После всего что довелось ей пережить…       Но столь жалкий вид! Это было крушение всех моих надежд, крушение всего! Единственный раз, когда я звал на помощь серых призраков. О, если бы они закружились перед моими глазами, застилая это ужасное зрелище, а колокольный звон в ушах заглушил бы звериный вой толпы… Но даже призраки покинули меня в тот миг. Я вдруг ощутил тщету всего и вся, я понял, каким бывает отчаяние!       А воздух был полон зловонной ненависти - ненависти, против которой я был бессилен!       - Сжечь ведьму! Повесить шлюху! Растерзать ее! Бросить собакам!       Что, что должна была чувствовать несчастная королева, слыша этот звериный вой?       Толпа походила на стадо взбесившихся свиней, которым была одна дорога - с обрыва в море. Но эти свиньи хотели растерзать мою королеву!       - Повесить! Повесить! Она не заслуживает жизни!       Толпа все напирала, проход сужался и стражники были бессильны расширить его. Процессия была вынуждена перейти на шаг. В королеву летели плевки и нечистоты. Несчастная не выдержала и разрыдалась.       О, святой отец, все свои грехи, все, даже самые тяжкие, она искупила в тот ужасный день! Я верю в это, я верю!       - Что мерзавка, думаешь тебя повезут во дворец?? - раздался чей-то злорадный вопль. - Как бы не так, ты проведешь ночь в доме прево!       Еще одно унижение. Не знаю, слышала ли королева эти слова… Но тут заплаканный взгляд королевы встретился с моим взглядом. На какую-то долю мгновения на лице ее отразилось изумление, а потом в глазах ее мелькнули ужас и стыд. И я понял: она не хочет, чтобы я смотрел на нее, она не хочет, чтобы я видел ее такой.       Из груди моей вырвался отчаянный крик, во мне проснулась поистине нечеловеческая сила. Расталкивая всех локтями, не обращая внимания на тычки и проклятия, я вырвался из толпы и ринулся в какой-то темный закоулок.       Вернувшись домой, я упал почти без чувств на кровать.                                                       ***       О, Роберт, в ту пору ко мне почти ежедневно отправляли курьеров из Эдинбурга, так что я был решительно в курсе всего, что происходит. Сердце мое переполнялось радостью, ибо я понимал, что проклятое царствование Марии Стюарт закончилось. И государыня наша Елизавета также была полна радости, хоть и старалась ее скрыть. Я видел, каким огнем горели глаза нашей государыни! Однако один вопрос омрачал мою радость, вопрос, как бы невзначай заданный нашей государыней:       - А что сталось с Чарльзом Стюартом?       Мне ничего не оставалось как развести руками. Змееныш как сквозь землю провалился.                                                       ***       Ночь была ужасной, святой отец. Я не понимал: сплю я или же нет. Передо стояли мой погибший брат, королева, Босуэл, мой отец, моя мать, и все они что-то от меня требовали, все они в чем-то меня обвиняли… И вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд. Тяжелый, немигающий, пристальный. Кертни!       Я вспомнил странные обстоятельства нашего бегства из Бортвика. Почему люди Босуэла оказались тогда прямо возле выхода из подземелья, через которое мы бежали из замка? Было ли это случайностью? Нет, святой отец, я давно уже не верил в совпадения.       И я больше не доверял Кертни. Я был уверен, что это он предал меня Босуэлу. И не был уверен, что он не предаст меня еще кому-нибудь…       Я поднялся чуть свет. Мне подали зеркало, и я не узнал себя: лицо мое осунулось, под глазами появились огромные черные круги. Это было ужасно, но что я хотел? Жизнь, которую я вел, не могла не оставить следов на моем лице.       Едва одевшись, я бросился на Хай-стрит, к дому прево. Он был окружен стражей и людьми Мортона, а вокруг стояла толпа. Снова слышались злословия и проклятия в адрес королевы. А прямо напротив дома прево висел гигантский плакат с изображением моего брата, взывающего о мщении. Плакат был повешен так, чтобы его могла видеть королева.       О, святой отец, право, я и сам не знаю, зачем пришел туда! У меня не было никакого плана, все казалось погибшим навсегда…       Но королева… Само небо приказывало мне быть рядом с нею, и потому я стоял на этой площади, среди презренной черни…       Я думал о ней. О тех издевательствах и насмешках, которые ей приходится сейчас терпеть. Мне было страшно при мысли о том, что нервы ее не выдержат. Так и случилось.       В толпе вдруг послышались крики. Я поднял глаза и увидел в открытом окне королеву! Боже мой! Она стояла, вцепившись в решетки, ее длинные волосы были распущены, грудь обнажена, взгляд полубезумен. Она закричала, что лорды держат ее взаперти, что ее оклеветали, что она ни в чем не виновата!       На площади воцарилась мертвая тишина. Я не в силах был смотреть на это и бросился прочь.                                                       ***       О, Роберт, только законченная блудница, скопище всех пороков, могла устроить такое бесстыдное и отвратительное представление, которое устроила папистка в окне дома эдинбургского прево!       И самое печальное и тревожное состояло в том, Роберт, что настроения в городе после этого гнусного представления стали стремительно меняться: папистку вдруг все стали жалеть, а тех, кто ещё вчера захватил ее в плен и кого считали героями, теперь все громче и громче поносили и утверждали, что они все это сделали лишь для того, чтобы скрыть свою собственную причастность к убийству короля Шотландского.       В городе по ночам стали появляться афиши, где содержались обвинения в адрес лордов и призывы к освобождению папистки. И у меня нет сомнений, по чьему приказу распространялись эти афиши.                                                       ***       Да, святой отец, я понял, что больше не могу, не имею права бездействовать. Пусть даже все потеряно окончательно и бесповоротно. Мои люди расклеивали афиши, тексты к которым писал я лично. Я также рассылал письма некоторым лордам, в которых не скупился на угрозы. Это принесло свои плоды: некоторые из них, например, Мэйтленд, отправились к королеве и стали уверять ее, что не имеют никакого отношения к убийству Генри. Эти трусы вели себя так, как будто несчастная Мария Стюарт по-прежнему была полновластной королевой Шотландии.       Но мне доносили, что ей еще и угрожали. Эти трусы говорили, что если она продолжит обвинять их в убийстве Генри, то они решатся на ее убийство. И они решились бы, у меня нет сомнений.       Все это заставило меня действовать быстрее. Я восстановил тайные связи с теми, кто оставался предан католической вере. Их было немало и в самом Эдинбурге. Мы видели, что брожение в народе нарастает. Да, королеву не любили, но ее хотя бы жалели, а свергнувших ее лордов не любили и не жалели. И этим нужно было воспользоваться. Я отправил королеве письмо, в котором призывал ее мужаться и уверял, что не все еще потеряно.                                                       ***       Да, Роберт, у меня было все больше свидетельств того, что змееныш тайно находится в Эдинбурге и составляет заговор с целью вернуть проклятую папистку к власти. Мои агенты доносили, что паписты в Эдинбурге обмениваются какими-то подозрительными письмами, что туда-сюда снуют курьеры.       А главная папистка, уже готовая было признать свой брак с Босуэлом недействительным и согласиться на все другие требования лордов, вдруг заартачилась.       Она упорно отказывалась подписывать какие-либо бумаги и никто не знал, что с ней делать. Спрашивается, что или кто подпитывал ее упорство?                                                       ***       Моей главной надеждой, святой отец, оставалось устройство бегства королевы. Я хотел, чтобы она бежала во Францию. Там оставалось много людей, которые были ей преданы, которые любили ее, которые навсегда сохранили память о прелестном цветке, что благоухал некогда при дворе французского короля.       Я написал письмо Екатерине Медичи. Ответ пришел неожиданно быстро, но был слишком уклончив. Тогда я написал самому французскому королю, умоляя дать убежище его августейшей родственнице. Ответом мне было письмо Карла Девятого, полное грубостей и оскорблений. Если Мария Стюарт высадится во Франции, она немедленно будет заточена в монастырь, где будет замаливать свои грехи до самой смерти - таков был смысл ответа.       Но я знал еще об одном письме французского короля: и оно внушало мне главную надежду. Это письмо было адресовано французскому послу в Эдинбурге дю Кроку. Добрейший дю Крок пересказал мне его содержание, хотя должен был довести его только до сведения мятежников. Карл Девятый предостерегал их от обращения за помощью к Елизавете Английской. В этом случае, писал он, французская армия высадится в Шотландии и вернет власть Марии Стюарт.       И тогда у меня родился план… В тот же вечер я покинул Эдинбург.