Танец призраков

      Мне удалось ускользнуть из Лондона, святой отец. Я возвратился в Шотландию, лелея планы освобождения королевы. В нашем королевстве всё так переменчиво! Дождь и ветер внезапно сменяются солнцем, и я верил, что солнце однажды выглянет из-за туч.       Важно было лишь не упустить момент.       Я тайно оставался в Эдинбурге, продолжал поддерживать сношения со всеми, кто желал освобождения королевы, я снова и снова проходил через коварные ловушки, прорывался сквозь темную паутину предательств…       Но королевы уже не было в Эдинбурге. Ее перевезли в мрачный замок Лохливен - неприступную твердыню на острове посреди унылого озера. Там началось первое долгое заточение Марии Стюарт.       Я тайно приезжал в эти края, я внимательно изучил всё… Да, разумеется, святой отец, я был не один. Вокруг было много других людей, имена которых называть я не хочу. Мы готовили побег королевы, каким бы безумием он ни казался.       Королева была заточена в круглой башне, святой отец, мрачной круглой башне, возвышавшейся над озером. У нас были свои люди в замке, и мы знали, что проклятый Мортон приказал убить нашу государыню в случае попытки побега. По счастью, королева этого не знала, иначе заточение стало бы для нее невыносимым.       А оно и без того было ужасным. Ведь главной тюремщицей королевы стала леди Дуглас. Да-да, та самая, которая в свое время была любовницей отца Марии Стюарт – покойного короля Якова Пятого. Эта старая ведьма, родившая от связи с королем сына, лорда Мерея, так и не смирилась с мыслью о том, что сама могла бы стать королевой, но не стала. И потому она ненавидела свою узницу и обрушивала на нее всю силу своей ненависти. Старуха не спускала глаз со своей царственной узницы, она отравляла ей каждую минуту существования.       Но нам удалось ее перехитрить. Мы сумели наладить тайную переписку с королевой.       Однако эта переписка не внушала надежд. Каждая строчка в письмах ее величества дышала отчаянием. Я чувствовал, что она находится на грани жизни и смерти, и это меня самого ввергало в отчаяние.       И все же я продолжал строить планы освобождения королевы, хоть помощи ждать пока не приходилось. Провал моей миссии в Лондоне ставил крест на высадке в Шотландии французских и испанских войск.       А Босуэл (проклятый Босуэл!), еще недавно бывший властелином Шотландии, теперь словно затравленный зверь метался с остатками своих отрядов из Данбара в Ситон, из Ситона в Линлитгоу, из Линлитгоу в Думбартон... Его войска понемногу таяли, вокруг него все плотнее сжималось смертельное кольцо. Ему было не до королевы.       У меня же и вовсе не было отрядов, только горстка телохранителей, да и в них после предательства Кертни я не был уверен.       Это было время долгих сумерек, святой отец. Время, когда небо медленно темнеет и на землю наваливается мрачная громада темноты, поглощающей пространство. Мне все труднее было бороться с отчаянием. Но держался, я твердо намеревался освободить мою королеву!                                                 ***       До меня доходили сведения, Роберт, что Чарльз Стюарт затевает побег папистки из Лохливена. Но никто из моих агентов так и не смог ничего толком узнать. И это приводило меня в ярость. Я писал письма шотландским лордам, я умолял их быть бдительными, потому что этот змееныш способен был проползти в любую, самую узкую щель!                                                 ***       О, святой отец, мне удалось найти щель, через которую можно было проникнуть в проклятый Лохливен, в эту угрюмую твердыню, окруженную темными водами озера. Что там говорить, в ход я пустил всё: подкуп, обман и даже предательство. Я предал одного юношу. Это был Уолтер, младший сын лорда Ратвена. Ему тогда было 18 лет, то есть он был ненамного моложе меня. Впервые в жизни я притворялся влюбленным. Впервые в жизни я действовал не по зову сердца, не по желанию плоти, а по воле разума: холодно, расчетливо, цинично. Еще не подозревая о том, чем для меня это обернётся в будущем.       Я был знаком с Уолтером довольно давно. Он время от времени появлялся на официальных приемах и празднествах в Холируде. В отличие от придворных пажей – чаще всего легкомысленных и бесстыдных – Уолтер всегда держался тихо и скромно. Лорд Ратвен – суровый вояка и отъявленный еретик – держал своего сына в ежовых рукавицах. Казалось бы, его сын должен был вырасти таким же грубым мужланом, не расстающимся с мечом и не знающим иных удовольствий кроме пьянства, охоты и развлечений с дворовыми девками. Но Уолтер был на удивление благовоспитан.       Он писал стихи, но, в отличие от придворных поэтов, направо и налево читающих свои приторные и слезливые мадригалы, Уолтер никогда никому своих стихов не читал.       По крайней мере, я никогда об этом не слышал.       Но однажды мне принесли письмо от неизвестного отправителя. Я распечатал его. В письме не было ничего кроме сонета… Любовного сонета, святой отец. Почерк был мне незнаком, но я готов был покляться, что это мужской почерк.       Как ураган с ветвей срывает листья,       Их унося в неведомую даль,       Так и любовь мои уносит мысли       И рвет в лоскутья жизни календарь.              За что я полюбил тебя, мой демон?       В твоих глазах сверкает вечный лёд,       Ты сеешь зло направо и налево       И тучей застилаешь небосвод,              Ты преисполнен темных вожделений,       Твои слова полны лукавой лжи,       Но я люблю тебя, мой злобный гений!       А остальное – просто миражи.              Любовью я захвачен в сладкий плен       И не прошу любви твоей взамен!              Ах, святой отец, мне доводилось читать и слышать немало любовных мадригалов, сонетов, и я всегда оставался к равнодушным их красивым словам - напыщенным, слезливым и неизменно фальшивым.       Но этот сонет меня поразил. Поразил тем, что в нем не было льстивых восхвалений, пышных метафор, изысканных сравнений, слезливых вздохов. Сонет был, по правде говоря, даже неказист. И в нем прямо говорилось, что я демон, сеющий зло. Но все же мне признавались в любви! Меня любили вопреки всему. Меня любили непонятно за что!       Меня… просто любили. Просто любили. Видя все мои пороки. И не требуя взамен моей любви. Вот это меня потрясло.       Я… я, святой отец, тогда впервые задумался о том, какая все-таки странная и непостижимая штука – любовь. Я ведь никогда не любил. Да, у меня бывали влюбленности, увлечения. Я испытывал привязанность. Но, получив этот сонет, я замер как громом пораженный. Словно мне открылось то, что было от меня доселе сокрыто…       Конечно, я быстро узнал, кто был автором послания. Это было несложно: слуги в Холируде славились продажностью. И, признаться, я был разочарован и даже раздосадовал тем, что автором любовного послания оказался Уолтер Вуд, сын лорда Ратвена. Потому что этот юноша не вызывал во мне никаких чувств.       Да, Уолтер был довольно мил: с волосами соломенного цвета, открытым лицом, милыми веснушками, стройный… Но в нем не было того утонченного изящества, которым пленяли Антуан де Лузиньяк, маркиз д’Алава и даже проклятый Бортвик. В нем не было и силы и мощи, что бушевали в грубом, страстном Босуэле. Словом, ничего, что меня обычно привлекало в мужчинах.       Потрясение от того, что меня полюбили вопреки всему, быстро сменилось чувством неловкости и раздражения. Я не любил Уолтера и был уверен, что никогда его не полюблю! Он был мне не нужен! Помнится, я порвал его послание, хотя его строчки навсегда врезались в мою память. И с тех пор даже перестал смотреть в сторону несчастного поэта, избегал с ним встреч, а если поневоле нам приходилось сталкиваться в Холируде или других местах, то сводил общение с ним к холодным приветствиям. При этом я избегал смотреть Уолтеру в глаза.       Да, наверное, я был жесток. Но под этой жестокостью, святой отец, скрывалось сочувствие. Все мои любовники ждали от меня в первую очередь плотских удовольствий или же каких-то выгод для себя. И всё это я мог им дать. Но я чувствовал, что Уолтеру нужно иное. Он хотел, чтобы я полюбил его, хоть и не питал надежд. Но любовь – именно любовь – я не мог ему подарить. Просто потому, что я его не любил! И мне казалось бесчестным подавать этому юноше напрасную надежду. Мне… мне было страшно искалечить, уничтожить и без того страдающую хрупкую душу, разбить сердце этого юноши. Я просто хотел, чтобы любовь Уолтера прошла. Я не хотел ею пользоваться.       А вот теперь воспользовался. Ибо Уолтер Вуд, младший сын лорда Ратвена, приходился племянником той самой старой ведьме, леди Дуглас – тюремщице королевы Шотландской. Старая ведьма души не чаяла в племяннике, он имел свободный доступ в замок своей тетки, где томилась королева. И это решило всё.       Я подкупил слуг Уолтера, и они сообщали мне о планах юноши: куда и когда он поедет. Я поджидал его в придорожной таверне, где, по словам слуг, сын лорда Ратвена обычно делал привал по дороге из отцовского замка в Эдинбург.       Он был изумлен, увидев меня, ибо полагал, что я бежал из Шотландии. В его глазах я прочитал радость и… всё ту же любовь. Да, святой отец, любовь. Греховную, осуждаемую людьми и Церковью, но всё-таки любовь. И вновь я подумал о том, что привык видеть в глазах своих многочисленных любовников страсть, похоть, алчность, но искренней и светлой любви, какая была в глазах Уолтера, не видел никогда. И снова у меня сжалось сердце. Потому что во мне не было и тени любви к несчастному юноше. Я заранее мысленно жертвовал им во имя своей королевы.       Ах, святой отец, в сердце моем давно царствовал мрак. А в тот день в нем сгустилась совсем непроглядная тьма. В жизни мне часто приходилось лгать, лицемерить, но никогда мне не было так больно и стыдно от собственного лицемерия и лжи. Любовь в глазах Уолтера вонзилась в мое сердце как раскаленный уголь, доставляя невыносимые страдания. И я знал, что убью эту любовь. Мне было… Ах, святой отец, трудно даже говорить! Впрочем, тогда я еще не знал, что в будущем ждет Уолтера и меня…       И я принялся лгать: нагло и вдохновенно. А чтобы ложь выглядела правдоподобной, приправлял ее правдой. Я сразу честно сказал Уолтеру, что хочу освободить из заточения королеву Марию. И что не покину Шотландию, пока не исполню свой долг перед моей повелительницей.       - Вы можете сообщить обо всём своему отцу и своей тетке, сударь, - сказал я, с улыбкой глядя во влюбленные глаза юноши. - Но надеюсь, что вы, как благородный человек, сохраните тайну, которую вам доверили.       Да, конечно, я рисковал, святой отец. Но, по правде говоря, не слишком сильно. В конце концов, тюремщики шотландской королевы прекрасно знали, что ее приверженцы, в том числе и я, строят планы ее освобождения, ибо иначе и быть не могло. Так что я не сказал юному Ратвену ничего нового. С тем же успехом я мог сообщить ему, что солнце встает на востоке, а садится на западе.       Но я рассчитывал, что на юного Ратвена произведет впечатление доверие, которое ему было оказано. И мой циничный расчет оправдался, святой отец. Уолтер клятвенно пообещал мне, что будет хранить молчание, и его взгляд, полный восхищения и влюбленности, ясно говорил, что юноша не лжет.       Признаться, святой отец, еще до встречи с Уолтером в придорожной таверне я собирался пообещать ему блестящую карьеру при королевском дворе в случае, если он поможет спасению королевы. Ведь младший сын одного из шотландских лордов не мог рассчитывать на многое. Его ждала либо военная карьера, что в Шотландии немногим отличалось от карьеры грабителя с большой дороги, либо прозябание в каком-нибудь отдаленном замке, затерянном в горах. Или же, если повезет, он мог бы занять малозначимую должность при дворе. Я же готов был пообещать юноше титулы графа или даже герцога, обширные владения и в будущем высокие государственные посты, которыми его одарит королева, благодарная за свое спасение. О, я готов был пообещать все что угодно, даже луну с неба, лишь бы юный Ратвен согласился помочь вызволить королеву из заточения в Лохливене!       Но уже с первых минут встречи я понял, что ничего этого не нужно. Уолтер так смотрел на меня… Ах, этот его взгляд, полный надежды, доверия и любви… О да, тогда Уолтер показался мне жалким. Он был чем-то похож на комнатную собачонку.       - Признаться, я часто думаю о вас, - и эти мои слова были чистейшей правдой, святой отец, - я даже помню наизусть сонет, который вы мне некогда прислали.       И в подтверждение своих слов тут же продекламировал вслух стихотворение Уолтера.       Тот стал пунцовым от смущения.       - Милорд, я и помыслить не мог… - начал он было, но я положил ладонь на его руку.       Юноша вздрогнул и замер. Его глаза распахнулись. Он смотрел на меня с удивлением и надеждой.       Я же улыбался и тоже молчал.       О, святой отец, мне никогда прежде не приходилось заниматься обольщением, все происходило само собой. И потому я сам был поражен тому, как вдохновенно я всё это проделывал, с какой легкостью у меня всё это выходило! Я ведь знал, я был уверен, что не испытываю к несчастному юноше никаких чувств! Он был мне нужен, чтобы устроить побег королевы, вот и всё!       А Уолтер всё смотрел на меня. Нет, его глаза нельзя было назвать красивыми. Они были бесцветными, водянистыми… Но надежда и любовь, которые в них плескались, делали их прекраснее самых прекрасных глаз! И мне было страшно при мысли о том, что скоро в этих глазах будет плескаться боль и, быть может, ненависть.       Ах, святой отец, я не так уж сентиментален. Я жесток, эгоистичен, ибо иначе нельзя выжить в нашем падшем мире. Я привык использовать людей ради своей выгоды, лгать, лицемерить. Но я всегда знал, что и эти люди используют меня, лгут мне, лицемерят и так далее.       А тут… впервые в жизни я обманывал человека, который мне верил. Единственного человека, который полюбил меня по-настоящему, ничего не требуя взамен! И я понимал, что вряд ли когда-нибудь ещё встречу в своей жизни такого человека.       Но я продолжал делать свое черное дело. Как любил повторять мой воспитатель, старый иезуит падре Сиага, цель оправдывает средства.                                                       ***       Цель оправдывает средства. Главный принцип иезуитов, известных своим коварством и готовых на всё. Иезуиты – самый страшный, самый опасный орден католиков, Роберт. И Чарльз Стюарт, уж поверь мне, был достойным их выкормышем.       Он совратил юного Ратвена. Этого наивного глупца, который витал в своих поэтических грёзах и воображал себе невесть что. Потом-то этот сопляк поумнел и даже оказался весьма полезным… Но всё это было потом, Роберт.       А пока что он внимал льстивым речам Чарльза Стюарта, который всем своим видом изображал страсть – порочную, содомскую страсть, делая всё, чтобы погубить юную заблудшую душу и использовать ее самым низким и грязным образом!                                                       ***       Я понимал, что следует торопиться, святой отец. Нужно было как можно скорее освободить из заточения королеву, томившуюся в мрачном Лохливене. Да и хотелось поскорее закончить игру, которую я вёл с Уолтером, эта игра оказалась слишком мучительной для меня.       Но тот разговор в харчевне закончился ничем. Я видел, что Уолтер ждал от меня поцелуя хотя бы на прощание, однако так и не дождался. Да, святой отец, я, который легко подставлял свои губы десяткам похотливых губ своих любовников, участников оргий (увы, каюсь!), я боялся осквернить чистые уста бедного юноши! О, я сам смеялся над своей внезапной жалостливостью и сентиментальностью, но ничего не мог с собой поделать.       И с ужасом понимал, что эта моя сдержанность лишь сильнее разжигает в Уолтере пламя любви. Да, грешной, порочной, но всё-таки любви, святой отец!       Мы попрощались, договорившись о новой встрече. И эта встреча состоялась уже на следующий день, в моем тайном убежище в Эдинбурге.       Несмотря на муки совести, мне было легко с Уолтером. Я рассказывал о своей жизни в Париже, описывал ослепительное великолепие и легкомысленные нравы французского двора. Рассказывал о своих любовных приключениях, заставляя юношу краснеть и недовольно поджимать губы. Забавно было видеть, святой отец, что Уолтер ревновал меня к Антуану де Лузиньяку и маркизу д’Алаве… Да, святой отец, я не скрывал своих похождений. Чем больше в твоих словах будет правды, тем охотнее будут верить твоей лжи – это мне еще в детстве втолковал мой наставник-иезуит Сиага.       А я хотел очаровать, увлечь Уолтера, и без того влюбленного в меня. И юный поэт слушал меня с раскрытым ртом. Для него, выросшего среди диких горцев и видевшего разве что двор шотландской королевы, который был лишь бледным подобием блестящего французского двора, для Уолтера мои рассказы были чем-то невероятным, захватывающим… Я видел, что и он страстно хочет приобщиться к этой прекрасной жизни.       И я ему это охотно обещал. Строил планы нашего совместного путешествия во Францию, вслух мечтал о том, как представлю юного Уолтера к королевскому двору… Как мы будем гулять по аллеям парка Фонтенбло с его фонтанами, посещать придворные балы… и просто будем вместе. Я знал, что ничему этому не бывать, но так был увлечен собственной ложью, что незаметно сам в неё поверил! И… вот ирония судьбы: оказалось, что мои лживые посулы Уолтеру оказались правдой… Правда, совсем не так, как это можно было себе вообразить.       Да, игра с Уолтером захватила меня. Я смотрел в его глаза и видел, как они преобразились. Обычно водянистые, бесцветные, теперь они сияли, на устах поэта играла улыбка, открытое, чуть веснушчатое лицо сияло радостью, поза его была изящной, чуть расслабленной, рука с тонкими длинными пальцами грациозно свешивалась с подлокотника кресла… Да, в Уолтере было очарование, которого я прежде не замечал. Не знаю, что заставило пробудиться это очарование. Может быть, выпитое вино. Может быть, мои фривольные рассказы. А, может быть, и это больнее всего… может быть, любовь ко мне!       Но именно тогда, святой отец, я почувствовал влечение к Уолтеру. Именно тогда я незаметно переступил черту, за которой игра перестала быть игрой. Да, я его возжелал!       Быть может, это была всего лишь низменная похоть, святой отец. Но нет, нет. Я желал Уолтера и одновременно боялся причинить ему боль: и физическую, и душевную. Так относятся к хрупкой драгоценности или живому цветку… Заранее приняв решение: разбить драгоценность, растоптать цветок.       Мы сидели в комнате с плотно закрытыми ставнями. В бронзовом канделябре трепетали огоньки свечей, в бокалах искрилось вино рубинового оттенка… Кажется, это было бургундское, не помню. Уолтер смотрел на меня, и в глазах его читалось ожидание.       Я поднялся со стула, медленно приблизился к нему. Остановился. Уолтер тоже встал.       Мы были приблизительно одного роста и одного телосложения… И оба – светловолосые. Наверное, нас можно было принять за братьев.       Я замер, чувствуя, что наступает момент, когда точка возврата будет пройдена. И осторожно обнял Уолтера, прикоснувшись губами к его губам. Мой поцелуй был робким, и робость эта вовсе не была наигранной, святой отец! Хотя, казалось бы, сколько было в моей жизни этих поцелуев!       По телу Уолтера пробегал трепет, я крепче прижал его к себе, обняв за тонкую талию.       Его губы были совсем неумелыми, и я чувствовал его смятение.       Снова я замер, чтобы дать ему возможность чуть успокоиться. Да и себе тоже. Я не понимал, что со мной творится. Сердце мое готово было выскочить из груди. Я волновался словно подросток, у которого случился первый в жизни поцелуй.       - Первый поцелуй, - прошептал Уолтер, и я вздрогнул, потому что он как будто читал мои мысли!       - Что? – кажется, вид у меня был испуганный.       - Это мой первый поцелуй, - прошептал Уолтер.       - С мужчиной? – улыбнулся я.       - Просто первый поцелуй.       Я испытал потрясение, святой отец. Этот юноша не знал любви, не знал даже поцелуя! Он был совершенно невинным!       Мне стало горько и страшно. И в то же время желание во мне стало стремительно нарастать. О нет, святой отец, это было вовсе не распутное желание лишить невинное создание девственности, нет! Скорее, это было сродни благоговейному восхищению, восторгу, как бы кощунственно это ни звучало!       Я вдруг осознал, насколько этот юноша чист и беззащитен, и мне хотелось его защитить любой ценой от ужасов и лжи этого падшего мира, в котором мы живем! Прежде я неизменно желал, чтобы защищали меня. Возможно, поэтому меня и тянуло к Босуэлу, полному силы и мощи, ибо его жестокость и грубость были для меня чем-то вроде невидимой брони, ограждавшей от опасностей, хотя я вполне осознавал иллюзорность этой брони, существовавшей разве что в моем воображении.       Но Уолтер был тем, кого хотелось оберегать, защищать… Пусть даже я знал, что вместо защиты обрекаю юношу на погибель, принося его в жертву высшим целям.       Я вновь прильнул к нему губами, прижимая к себе. Поначалу он был напряжен, стоял словно оловянный солдатик, но вскоре его руки обхватили мою талию, он тихонько застонал, и я почувствовал, как в мой пах уперлось что-то твердое.       Опытный соблазнитель тут же проснулся во мне. Я осторожно стянул с Уолтера рубашку. Его тело было тонким, но вовсе не костлявым, скорее упругим и гибким. Грудь была вовсе не впалой, живот – подтянут. Плечи были усыпаны веснушками, но это лишь придавало юноше трогательного очарования. Как и его распахнутость, беззащитность. Он смотрел на меня растерянно и чуть испуганно, а я ободряюще улыбнулся и провел языком по своим губам. Эта уловка, как я давно подметил, оказывала поистине магическое действие на моих любовников. Но на лице Уолтера промелькнул страх. Словно он тоже проходил сейчас точку невозврата.       Не давая ему опомниться, я вновь впился в него губами. Напрягшийся было юноша, расслабился, словно позволяя себе распробовать запретный плод. А я проникал все глубже и глубже языком в его рот и позволял ему делать то же самое со мной, я уводил его все дальше в заманчивый лабиринт наслаждений…       Ах, святой отец, я понимаю, что это грех, тяжкий смертный грех! Но так было, и я не стану скрывать, что те минуты были, возможно, едва ли не самыми сладкими в моей жизни. И едва ли не самыми мучительными.       Я знал, что гублю влюбленного в меня юношу, но мне хотелось, чтобы эта гибель была для него хотя бы сладкой… Опьяняющей! Я хотел показать ему, что не стоит бояться. Осторожно стянул с него штаны, облегающие стройные ноги, заставил сесть на кровать, уселся перед ним на корточки. Глядя снизу вверх, я ободряюще улыбнулся Уолтеру, нежно поглаживая его бедра.       У юноши на шее нервно ходил кадык, на щеках выступил нежный румянец, рот был полуоткрыт, в широко раскрытых глазах плескались желание и смятение. Я осторожно взял в руку его напрягшийся член и прикоснулся к нему кончиком языка. Уолтер вздрогнул и ахнул.       А я, по-прежнему не давая ему опомниться, сомкнул губы на его головке, проводя языком по уздечке. Вновь тело Уолтера затрепетало, а я брал все глубже и глубже, и чувствовал, как начинает содрогаться тело Уолтера. Его руки обхватили мою голову, принялись ерошить волосы, он прижал мое лицо к своему паху…       О, святой отец, Уолтер был вовсе не таким, как эти шотландские мужланы! От него не несло мочой и дерьмом. Нет, он немножко пах потом, но этот запах смешивался с легким ароматом духов и казался мне восхитительным!       Как опытный искуситель, я сдерживал его, сжимая пальцами основание члена, вновь и вновь заставляя юношу изнемогать от томления. Но это не было просто игрой распутника с невинным агнцем. Нет, я действительно хотел подарить влюбленному юноше наслаждение, я хотел, чтобы он познал то, что доселе оставалось для него тайной за семью печатями! Более того, я и сам испытывал наслаждение, тело мое трепетало, я искренне желал, чтобы Уолтер любил меня, и душой и телом, мне была необходима его любовь!       Да, пусть это осуждается людьми, но это тоже любовь, святой отец! Любовь, сметающая все преграды.       - Пожалуйста, Чарльз, - услышал я над собой хриплый шепот. – Ты же видишь, я изнемогаю.       И, действительно, я чувствовал, что тело Уолтера начинает содрогаться. Его руки сжали мою голову, с новой силой прижали к паху, я же сжал его упругие бедра и услышал над собой глубокий стон, а в рот мой выплеснулось терпкое, вязкое, солоноватое семя…       - Люблю тебя, - донеслось до меня сквозь стон.       Я промолчал. Лишь крепче сжал Уолтера… Все мои слова были бы ложью, святой отец, а мне хотелось подарить бедному юноше счастье, пусть даже обманчивое и недолгое.       Да, вы тоже заметили, я всегда называю Уолтера юношей, хотя сам чуть старше его. Но я действительно был старше. Не столько по возрасту, сколько по… собственной развращенности, если угодно. Увы.       - Я знаю, что ты хочешь, Чарльз, - вдруг произнес Уолтер. – И я помогу тебе.       Теперь уже я вздрогнул. Мне показалось, что этот юноша, которого я считал наивным, видит мою игру насквозь! И сам жертвует собой.       - Потом, - пробормотал я в смятении. – Всё потом! Давай не будем говорить сейчас ни о чем и ни о ком, кроме нас двоих!       Я забрался на кровать и привлек Уолтера к себе. Он смотрел мне в глаза, перебирал мои волосы своими тонкими, изящными пальцами и чуть грустно улыбался.       - Я никогда не верил, что это случится, - прошептал он. – Ты всегда казался мне таким далеким, холодным, надменным… И я был уверен, что после того письма ты не испытываешь ко мне ничего кроме презрения… Я сам себе казался смешным. Но я готов был стать посмешищем. Потому что мне как воздух нужно было сказать: я люблю тебя!       - И я тебе поверил. Потому что в твоем сонете я выглядел вовсе не прекрасным ангелом, а коварным демоном, сеющим зло. Если бы ты лгал, то не написал бы так. И эта правда меня подкупила.       Говоря это Уолтеру, я тоже не лгал, святой отец! Его искренность и впрямь подкупала, очаровывала … Хоть и ни на миг не заставила меня отказаться от своих планов.       А юноша снова потянулся ко мне губами       - Люблю тебя, - прошептал он. – Люблю!       Я ответил ему поцелуем. И снова испытал трепет. Никогда еще я не ощущал такой искренней нежности, ни в одном из своих любовников!       - Я тоже хочу, - глядя мне в глаза, тихо произнес Уолтер.       Я удивленно посмотрел на него.       - Сделать тебе то, что ты сделал мне, - юный поэт стал пунцовым.       Признаться, сначала я не понял, что он имеет в виду… Я подумал было, что он намекает на мой циничный обман. Но Уолтер, поцеловав меня в губы, провел языком по моему подбородку. Снова взглянул на меня. И я улыбнулся: ободряюще.       Уолтер сжал мои плечи и принялся выцеловывать ключицы, спускаясь все ниже и ниже. Он делал это удивительно нежно и деликатно, но с каждым мгновением увлекался всё больше. Это был восторг первооткрывателя, я понимал это, святой отец, и, признаюсь, с наслаждением подставлял свое тело ласкам юного поэта. Его язык орудовал у меня в пупке, а в моем паху уже все затвердело, дыхание стало сбивчивым.       - Ты прекрасен, - прошептал я, - ты прекрасен, друг мой!       И вновь я говорил чистую правду, святой отец. Нет, Уолтер вовсе не был красавцем, в лучшем случае его можно было назвать миловидным, но в тот миг он был поистине прекрасен! Это было волшебство юности, неопытности, застенчивости и… любви! Ибо телесные формы – лишь подобие истинной, небесной красоты, непостижимой и неуловимой, но реальной, опьяняющей, заставляющей забыть обо всем на свете! Таков был в тот миг Уолтер.       Он замер, словно не решаясь начать то, что хотел. Но затем осторожно прикоснулся губами к моему напряженному члену. Ах, святой отец, он был совсем неумелым! Простите мне эту подробность, но почти сразу же он укусил меня. Я вскрикнул. Он поднял голову, в его глазах плескался ужас.       - Я… я сделал тебе больно? – пролепетал он. – Прости меня, прости! Я… я не хотел.       Я рассмеялся, потрепал его по голове.       - Все в порядке, милый, - сказал я, стараясь говорить как можно мягче. – Просто будь осторожен. Зубы не должны задевать за плоть.       Он застенчиво улыбнулся и снова принялся за дело. Но на сей раз решил мужественно заглотнуть мой член целиком. И, разумеется, тут же поперхнулся и закашлялся...       - Не спеши, - сказал я с усмешкой. – Не следует ничего делать через силу. Старайся получить удовольствие. Исследуй, понемногу открывай для себя то, что было для тебя доселе сокрыто, милый.       О, святой отец, со стороны это, конечно, выглядело как совращение невинного юноши. Отчасти так. Но лишь отчасти. Потому что Уолтер любил меня. А я… Я уверял себя, что это - всего лишь милый юноша, с которым приятно позабавиться и заодно использовать его во имя благородной цели. Уверял… Но правда была в том, что Уолтер очаровал меня! И это не было очарование пресыщенного развращенного сластолюбца неопытным юношей. Это было нечто большее, святой отец. Но я гнал, гнал от себя эту мысль. Моей целью было проникнуть в замок Лохливен и освободить королеву! Остальное не должно было иметь для меня значения!                                                 ***       В те дни, Роберт, змееныш развил бурную деятельность. Он готовил побег проклятой папистки, заточенной в замке Лохливен. Он действовал шантажом, подкупом, угрозами. Но основную ставку он сделал на совращение несчастного сына лорда Ратвена…                                                 ***       Да, я готовил побег королевы, святой отец, но тогда, рядом с Уолтером, впервые мои мысли стали размываться… Рядом с ним все мои честолюбивые мечты таяли, превращались в ничто!       Уолтер, неумелый, неопытный, но удивительно нежный и трогательный, исследовал меня. Он играл с моим членом, брал его все глубже и глубже, а я учил его, как следует правильно это делать. Поначалу он краснел, но быстро вошел во вкус… Я не требовал, чтобы он забирал слишком глубоко, я хотел, чтобы он пришел к этому сам, если, конечно, захочет. И юный поэт оказался удивительно способным учеником в науке любви!       Я был не уверен, что ему понравится семя во рту, и поначалу хотел в решающий момент отстраниться, но Уолтер своими ласками заставил меня просто опьянеть, и я разрядился прямо ему в рот, а он с жадностью глотал мое семя.       Потом он поднял на меня глаза, на его лице была робкая и счастливая улыбка.       - Тебе понравилось? – прошептал он.       Вместо ответа я привлек его к себе и поцеловал в губы, на которых был вкус моего семени.       - Спасибо тебе, - прошептал он.       - За что? – удивленно спросил я.       - За то, что ты есть, Чарльз.