Танец призраков

      Мне стало известно, Роберт, что в декабре змееныш покинул Шотландию. Неожиданно он объявился в Брюсселе, во дворце испанского наместника. Там он вёл переговоры с самим герцогом Альбой. О чем шла речь на этих переговорах, так и осталось тайной. Но ни с кем из шотландских и наших, английских папистов, коими просто кишит Брюссель, Чарльз Стюарт не общался. А жаль, тогда я бы знал, зачем он прибыл во Фландрию.       После Фландрии он отправился в Париж, где снова сошелся со своим прежним любовником де Лузиньяком – приближенным королевы Екатерины Медичи.                         ***       Да, я снова встретился с Антуаном, святой отец. Должно быть, я слишком порочен, но я с радостью бросился в его объятия! Нет, я знал, что Антуан не заменит мне Уолтера. Но я к этому и не стремился. Мне всего лишь хотелось забыться в его объятиях. Зеленоглазый Антуан, неизменно веселый и легкомысленный, тоже не пытался разыгрывать из себя влюбленного. Мы оба понимали, что наша влюбленность давно прошла. И просто дарили друг другу плотские наслаждения в мире призраков и бесконечной вражды…       За то время, что мы не виделись, Антуан внешне очень изменился. Он уже не был тем хрупким, женственным пажом, каким я его знал когда-то. Когда мы виделись в Лондоне, перемены в нем были уже заметны. Но сейчас Антуан окончательно превратился в лощеного, самоуверенного, заносчивого придворного кавалера - циничного и очаровательного в своем цинизме. Он со смехом рассказывал мне о своих любовных забавах с испанским послом д’Алавой, который к моменту моего приезда покинул Париж.       И пересказывал рассказы д’Алавы о постельных забавах последнего со мной, перемежая это изысканными остротами и колкостями в мой адрес.       Но эти колкости ничуть меня не ранили, святой отец. После всего, что довелось мне пережить за эти годы, я стал довольно равнодушно относиться к подобного рода вещам.       Впрочем, в постели я старался показать самоуверенному Антуану свои умения. Право, это действительно было забавно. Он меня брал, а я поддавался ему. Но в какой-то момент я сбрасывал его с себя и, не давая опомниться, связывал ему руки, совершенно обездвиживая. И начинались те самые забавы, которым меня когда-то научил д’Алава.       Антуан в постели был столь же дерзок, как и не в постели. А я ему не уступал. Это были ночи борьбы, святой отец, борьбы за то, кому оказаться сверху. Ничего похожего на нежные, упоительные ночи с Уолтером… Но эта борьба была именно тем, в чём я нуждался. Во время постельных битв с Антуаном я как будто освобождался от той тьмы, что жила в моем сердце и временами вырывалась наружу, как той проклятой ночью в Лохливене.       Антуан, даже терпящий поражение, связанный по рукам и ногам, был язвителен. Даже когда взор его прекрасных зеленых глаз начинал туманиться от вожделения, с его прекрасных уст продолжали слетать едкие остроты. Он раззадоривал меня, и я бросался на него словно хищник. Я стискивал его запястья, я давал ему звонкие пощечины, заставляя нежные, белые щёки алеть, а он лишь смеялся и говорил, что я – неопытный сосунок.       В ответ я доводил его до изнеможения, доказывая, что я очень даже опытный. Но я не давал ему кончить. Всякий раз, когда я видел, что Антуан близок к тому, чтобы выплеснуть семя, я пережимал пальцами основание его члена.       Он стонал, бился как птица в клетке, но в его зеленых глазах по-прежнему были дерзость и насмешка. Тогда я начинал его щекотать - белым пером, выдернутым из его же шляпы. Он визжал, пытался брыкаться, но веревки крепко удерживали его. И снова я принимался доводить его почти до экстаза, но не давал выплеснуть семя. В конце концов Антуан начинал рычать. Изысканный и утонченный придворный кавалер отпускал ругательства словно пьяный возчик. Но это лишь заводило меня.       Я начинал брать его, вторгался в его задницу, не слишком заботясь об осторожности.       Впрочем, задница придворного красавчика знала слишком многое и многих, судя по ее разношенности, так что Антуан не слишком страдал от боли.       И, лишь кончив сам, я позволял кончить ему.       Когда же он брал надо мной верх, то предпочитал доставлять мне боль. О святой отец! Он кусал мои соски, хлестал меня по щекам, бил меня тонким хлыстом… И это доставляло мне болезненное наслаждение. Один раз он даже попытался засунуть в меня бутылку из-под шампанского. Но, должен признать, после того, что мне пришлось пережить в отцовском замке в Глазго, я был готов даже к этому.       Странное дело, изысканность и в то же время грубость наших забав благотворно влияли на мое душевное состояние. Право, святой отец, я выскажу, наверное, еретическую мысль, но всё же: если бы Церковь не осуждала необычные постельные развлечения, то этот мир был бы лучше. Лучше битва в постели, чем залитые кровью поля сражений…       Впрочем, я отвлекся.                         ***       В Париже Чарльз Стюарт долго общался с Екатериной Медичи, ее любимым сыном Генрихом Анжуйским. Разумеется, с Гизами, ведь Мария Стюарт их родственница. Увы, Роберт, всё опять оставалось в полнейшей тайне, а я дорого бы дал, чтобы проникнуть в эту тайну!       Наконец, состоялась даже его встреча с французским королем! Но, говорят, после этой встречи у Чарльза Стюарта была довольно кислая физиономия.                         ***       Встреча с французским королем меня окрылила, святой отец! Хотя, должен признаться, Карл Девятый - глупец и ничтожество. На уме у него только охота, вино и женские юбки.       Однако он сказал главное. Мне казалось, что этого было достаточно. Об остальном я договорился с Гизами и королевой-матерью.       Увы, увы, святой отец, я и сам был глупцом. Ибо тогда я еще плохо понимал, как мало значат слова королей. Их слова: «да, да, нет, нет» тоже могут быть от лукавого, а не только то, что сверх того.                         ***       Эта внезапная поездка Чарльза Стюарта в Брюссель и Париж, эти тайные переговоры вызвали у меня сильное беспокойство, Роберт. Что затеял змееныш? Неужели он все-таки уговорил этого короля-сумасброда и его коварную-мать послать французские войска в Шотландию?       Это означало бы войну между Англией и Францией. А эта война стала бы катастрофой для обоих королевств к вящей выгоде проклятой Испании! Ведь недаром же, Роберт, недаром в Париже вокруг змееныша постоянно суетился этот падре Сиага, проклятый испанский иезуит! Только что-то очень серьезное могло заставить этого продажного престарелого попа выехать из Мадрида, пересечь Пиренеи и пробраться в Париж через гугенотские земли, где ненавидят католических попов!       Я понял, что нельзя дать змеенышу возможности вернуться из Франции в Шотландию.                         ***       Да, святой отец, Антуан признался мне, что люди английского посла предлагали ему большие деньги за то, чтобы он рассказал им всё, что знал о цели моего визита в Париж…       Бедняга в ту пору так нуждался в деньгах! И потому согласился. И рассказал. По счастью, о сути моих переговорах с королем, королевой-матерью и Гизами он ничего не знал.       А потом, раскаявшись, с рыданиями упал в мои объятья и во всем признался. О, святой отец, конечно, я простил Антуана. Меня столько раз предавали, что я уже и счет потерял! Да и мне ли было не простить его? Сколько предательств я сам совершил! И главной моей болью был Уолтер…       Как раз накануне перед признанием Антуана я исповедовался падре Сиаге. Эта исповедь подвигла меня на прощение. Я слишком устал от злодеяний. Причем, больше всего от собственных злодеяний.       А потом в Париже меня пытались убить. Один раз - на улице Сен-Дени, в двух шагах от Лувра. Второй раз - возле церкви в Сен-Жерменском предместье, где я встречался с людьми, которых рекомендовал мне падре Сиага.       Я не сомневался, что за всем этим стоял Сесил. Нисколько не сомневался, святой отец.                         ***       Он должен был умереть, Роберт, этот змееныш должен был умереть! Или же доставлен в Англию - тайно, чтобы об этом не знал никто, даже наша королева. Ибо положение становилось все более опасным, я это чувствовал, хоть никаких точных сведений у меня не было.       Но коль скоро в Париже Чарльзу Стюарту удалось ускользнуть от Божьего суда, то его следовало настигнуть на море. Он не должен был беспрепятственно пересечь Ла-Манш, чтобы снова изливать свой смертоносный яд на нашем многострадальном острове.                         ***       Я знал, что за мной следят, святой отец. Хотя по дороге из Парижа к побережью мне удалось оторваться от погони. В Кале я сел на корабль, но когда мы вышли в море, то вскоре заметили корабль под английским флагом. Он нас преследовал. Точнее, это преследовали меня, в этом не было сомнений. Капитан приказал поставить все паруса, наша шхуна понеслась как стрела.       Я пережил ужасные часы святой отец, когда казалось, что английский корабль нас нагоняет. Но Бог был на нашей стороне, святой отец. Наше судно оказалось быстрее. А затем начался шторм. Ужасный шторм. Поначалу я радовался, что этот шторм спасает меня от английского плена, но затем… Нас носило по морю три дня. Шотландский берег был на виду, но проклятый ветер все время относил нас в открытое море.       Я был измучен и душевно, и телесно. Я смотрел на свинцовые волны, вздымавшиеся за бортом и готовые пожрать нашу маленькую шхуну, я смотрел на темное, полное гнева небо, и чувствовал, что смерть совсем близка. И я молился, молился горячо… О собственном спасении, о королеве, о моем еще не родившемся ребенке… И об Уолтере. Об Уолтере, которого по-прежнему горячо любил… Я молил Господа, чтобы у Уолтера все было хорошо… Где бы он сейчас ни был…       Должно быть, мои молитвы о собственном спасении были услышаны. Через три дня наша шхуна бросила якорь в тайной бухте близ Эдинбурга.                               ***       Он снова, в который уже раз ускользнул от меня! Ах, Роберт, это воистину змееныш - скользкий и мерзкий…       Между тем из Парижа приходили все более тревожные донесения. Говорили, что королева-мать обсуждает с Гизами и своим сыном возможность отправки армии в Шотландию.       Пришлось срочно принимать меры. Я не жалел золота, Роберт, я не жалел золота на подкуп французских гугенотов. Нет, я вовсе не хотел того, чтобы новая война залила кровью землю Франции, эта земля и так настрадалась от бесконечных войн между добрыми христианами и папистами.       Мне достаточно было военных слухов, мне достаточно было воинственных речей со стороны гугенотов. И я добился своего! Старая флорентийка и ее сумасбродный сынок, носящий на своей пустой голове королевскую корону, струсили: они перестали думать о том, чтобы посылать войска в Шотландию, отныне их беспокоили только гугеноты.       Миссия Чарльза Стюарта снова провалилась.                         ***       А мне, святой отец, стало не до французов. Я люблю французов, но надеяться на них не стоит. Особенно, если правят ими презренная флорентийская торговка и молодой болван.       Все эти снежные и холодные зимние месяцы я думал только об одном: во что бы то ни стало снова проникнуть в замок, где королева вот-вот должна была родить мне ребенка!       Я не жалел денег, не жалел уговоров и угроз. Я шел на все. Мне пришлось даже убить человека. Правда, это был какой-то презренный мужлан, решивший предать меня. Но я каюсь в этом грехе, каюсь, святой отец!       По счастью, беременность королевы ее тюремщики сохраняли в тайне. Эта старая ведьма, леди Дуглас, как говорят, сходила с ума при мысли о том, что у королевы может появиться ребенок. Именно в королеве и ее потомстве она видела главное зло - причину, по который ее сын, зачатый от короля Якова Пятого, так и не смог водрузить на голову королевскую корону.       Совершенно идиотская логика, не правда ли, святой отец? Ведь этой ведьме на самом деле было бы выгодно опозорить королеву! Но бешенство, которое охватывало старую каргу при одной мысли о том, что у королевы может родиться сын, лишало ее и тени рассудка.       Горничная леди Дуглас, подкупленная мною, доносила мне обо всех этих приватных разговорах своей хозяйки… Я боялся, что ведьма прикажет отравить ребенка сразу после его рождения. Или задушит его. Или бросит в темные воды Лохливена.       Я хорошо заплатил горничной и передал ей сильное снотворное, чтобы в момент, когда королеве придет время рожать, проклятая тюремщица крепко спала.       А сам я снова проник в замок, ночью на лодке. Ночь и день я провел в каком-то ужасном подвале, каждый миг ожидая, что меня выдадут и тогда… тогда мне настал бы конец.       В проклятом подземелье было темно, холодно и сыро, я продрог до костей, мне казалось, что прошла целая вечность, что меня замуровали здесь, и я никогда не увижу королеву и своего ребенка!       И еще, в этом замке воспоминания об Уолтере нахлынули на меня с новой силой. Ах, святой отец, если ад и впрямь может быть на земле, то я пребывал именно в аду!       Были минуты, святой отец, когда я готов был молить небеса о том, чтобы в мое убежище ворвались головорезы Дугласов и искромсали бы мое тело кинжалами! Смерть казалась мне лучше, чем эта невыносимая, томительная неизвестность и чудовищный холод!       Но вот послышались чьи-то шаги. Я едва не задохнулся, едва не лишился чувств! Кто это?       Явилась горничная.       - Она родила!       - Кто родился??? - крик мой заполнил этот проклятый мрак подземелья.       - Двойня. Мальчик и девочка.       Я едва не лишился чувств. А потом ринулся к королеве, вверх, по каким-то темным лестницам, подгоняя ленивую горничную, которая указывала мне дорогу.       Она лежала на кровати под выцветшим балдахином - бледная, обессилевшая, исхудавшая… Но в тот миг она показалась мне прекраснее всех женщин на земле! Ибо она была матерью моих детей!       Я упал перед ней на колени и стал целовать ей руки. Она их не отнимала. И даже не приказывала мне убираться вон. Напротив, улыбалась. Правда, улыбка ее была печальной и горькой.       Я пробыл в замке до четырех утра. О, как я хотел увезти ее из этой проклятой башни! Но была еще слишком слаба, она не могла двигаться. Снова нужно было ждать.       Зато в ту ночь я увозил из замка на лодке большую корзину, в которой тихо спали крошечные близнецы - мои дети.                         ***       Да, проклятая папистка родила двойню. Ах, Роберт, какая жалость, что леди Дуглас не позволила разгласить этот факт. Эта бедная женщина была слишком глупа. А ведь рождение ребенка, точнее двойни, было бы главным и очевидным доказательством блуда той, которую слишком многие продолжали считать шотландской королевой!       Да, отцом этих детей был Чарьз Стюарт. Проклятые змеи плодятся, плодятся…                         ***       О, святой отец, я был счастлив! Я позабыл о королеве, даже о несчастном Уолтере, я думал только о двух крошечных, беззащитных комочках, лежавших в корзине… С самого рождения над ними нависла опасность. Сколько алчных, продавших свои души дьяволу отродий с удовольствием уничтожило бы их! Ведь в жилах моих детей текла королевская кровь.       Я не отходил от детей ни на шаг. Их крестили в маленьком храме у верного священника. О, как я хотел увезти их из этой проклятой Шотландии, где над ними постоянно будут сверкать клинки убийц! Увезти, спрятать как можно быстрее!                         ***       Змееныш снова исчез, Роберт. Исчез, бесследно сгинул вместе со своим ядовитым выводком. Моим шпионам удалось разузнать, что он сел на корабль, который вышел из некоей тайной гавани безлунной мартовской ночью. Но куда взял курс этот корабль? На Антверпен? На Кале? А может быть, вообще на Испанию?       Увы, увы, этого мне так и не удалось тогда узнать. Следы Чарльза Стюарта и следы его детей тогда затерялись. На время.       Впрочем, Провидение все делает к лучшему. Пока змееныш отсутствовал в Шотландии, проклятая папистка попыталась бежать из Лохливена.                         ***       Меня в те дни не было в Шотландии, святой отец, к тому времени я уже переправился через Ла-Манш, чтобы спасти своих маленьких детей и укрыть их в надежном месте.       Я заставил капитана поднять все паруса, а когда мы пристали к берегу и я пересел в карету, то заставил кучера гнать во весь опор, лишь бы быстрее, быстрее увезти моих крошек подальше от глаз шпионов и клинков наемных убийц!       И в те самые дни королева попыталась бежать из Лохливена. Все сорвалось из-за пустяка, из-за непредвиденной случайности. Ведь, казалось бы, всё было продумано, и она уже села в лодку, переодетая прачкой, когда вдруг один из мужланов-гребцов заметил, что у мнимой прачки слишком уж белые и нежные руки.       О, если бы я был там, ничего подобного не произошло бы!                         ***       Если бы он был там, этот демон, я уверен, Роберт, он точно сумел бы организовать ее побег. Или… или что-то еще похуже. Собственно, это произошло, только позже.       И когда в конце апреля 1568 года мне сообщили, что Чарльз Стюарт снова объявился в Эдинбурге, я понял, что надо готовиться к худшему.                         ***       Мне удалось спрятать детей в одном из монастырей Франции, там их никто не стал бы искать.       А потом я ринулся назад, в Шотландию, к берегам озера Лохливен, к его мертвым свинцовым водам, которые окружали мою королеву, мать моих детей!       Не стану описывать, святой отец, все эти бесконечные встречи, разговоры, приготовления. Снова приходилось угрожать и умолять, унижать и унижаться, просить, взывать… Приходилось платить большие деньги. Приходилось метаться из замка в замок, договариваться с надменными и трусливыми лордами. Приходилось следить. Следить за всеми и за каждым. Ибо любой мог оказаться предателем. Страх, святой отец, страх не оставлял меня. Да, я боялся за собственную жизнь. Боялся потому, что отныне я был не один: у меня теперь были дети, два крохотных, беспомощных создания, которых отделяли от меня темные воды Ла-Манша. Если я погибну, что с ними станется? Да, конечно, я составил завещание, они должны были быть обеспеченными, но все же…       Однако мне предстояло выполнить свой долг перед их матерью и своей королевой.       Наступил благоприятный момент. Власть лордов-еретиков шаталась. Недовольство росло повсюду, ибо королевство все глубже погружалось в хаос: на больших дорогах бесчинствовали шайки грабителей, мало кто решался в одиночку ехать даже по такой оживленной дороге как Эдинбург - Глазго. То тут, то там между лордами возникали стычки. Полыхали деревни, аббатства подвергались разграблению, маленькие города даже днем держали ворота на запоре. Ходили слухи, что налоги будут все больше повышаться, и это была правда: я знал, что регент Мерей уже не видит иного способа пополнить истощившуюся от бесконечных неурядиц казну.       Я видел, я слышал, как королеву, которую еще недавно проклинали и называли блудницей, теперь начинают вспоминать со все большим умилением.       - При ней такого не было, - говорили люди.       Чернь всегда любит говорить такое, святой отец. Чернь всегда считает, что раньше было лучше, чем сейчас. Я-то презираю подобные разговоры, но в тот миг эти разговоры были нам полезны.       Весна была в разгаре. Конец апреля. Холмы покрылись зеленью, свежий ветер гонял по просторам ароматы вереска… Это был миг возрождения, святой отец, миг возрождения наших надежд! Мы были уверены, что наш час настал!                         ***       Настал страшный час. Донесения из Шотландии ясно говорили мне это, Роберт. Да сын мой, в начале мая забрызганный грязью курьер на взмыленной лошади привез мне донесение: папистка все-таки бежала из Лохливена.                         ***       В Лохливене справляли Майский день, святой отец. Грозная леди Дуглас уехала в Эдинбург к своему сыну - этому бастарду Мерею. В ее отсутствие вся охрана просто перепилась.       Нам удалось раздобыть ключи от внутренних помещений и передать их королеве. За ней была послана лодка с верными людьми. И я тоже был в этой лодке.       На берегу нас ожидали лорды Гамильтон и Ситон, а также кузен Босуэла Хепбурн и прочие со своими людьми.       Весла были обернуты тряпьем, чтобы не слышен был их плеск. Впрочем, дул ветер, на озере было сильное волнение, лодку качало.       Сердце мое колотилось все сильнее по мере приближения к черной зловещей громаде Лохливена... Я напряженно всматривался в огни в темноте. Нет, на стенах, по счастью, не было огней, только в редких окнах башен…       Я видел огни и в башне, где томилась королева. Все ли она ещё там или уже вышла из башни и ждет на берегу? Я кусал себе губы, пытаясь сохранить хладнокровие.       И вот, мы пристали к берегу, прямо возле отвесной стены замка, где был маленький причал и едва заметная дверь. Тот самый причал, на котором я в последний раз видел Уолтера…       Откуда-то издалека доносился отвратительный вой волынок (как же я ненавижу эти волынки!), пьяные крики и песни.       Теперь оставалось только ждать. Гребцы пытались тихо переговариваться, но я приказал им молчать. Нельзя было, чтобы нас услышали.       Ждать, ждать… сколько именно? Никто в точности не знал. Быть может, до рассвета.       До рассвета, когда истает последняя надежда. Но об этом страшно было даже подумать.       Я вздрагивал при каждом подозрительном звуке. Плеск волн, ударявших о каменные стены мрачной твердыни, то и дело казался мне звуком шагов или скрипом открывающейся двери… Сердце готово было выпрыгнуть из груди, губы были искусаны в кровь. Я понял, что если и на этот раз побег сорвется, я умру. Нет, не покончу с собой, а просто умру, сердце мое не выдержит этого адского напряжения!..       Она появилась внезапно. Словно призрак из небытия. Я не услышал, как скрипнула дверь, я не заметил, как она отворилась. Две женских фигуры возникли прямо передо мною, словно ниоткуда, и первой из них была королева!       Я вскрикнул, выпрыгнул из лодки и упал перед ней на колени!       Она прижала палец к губам. При неверном свете потайного фонаря я заметил, как она бледна. Но на лице ее была написана спокойная решимость.       - Скорее, милорд! - тихо проговорила она. - Нельзя терять ни мгновения!       Я помог ей войти в лодку. Моя рука была горяча, ее - холодна как лед.       - Быстрее! - приказал я гребцам.       Гребцы налегли на весла, лодка понеслась по волнам.       Я сидел рядом с королевой, ее присутствие кружило мне голову…       - Где дети? - спросила она чуть слышно.       - В безопасности. В монастыре, во Франции.       Она облегченно вздохнула и перекрестилась.       - Свобода! - прошептала она. - Я свободна! Свободна.       Неожиданно она сжала мою руку. Не знаю, святой отец, до сих пор не знаю, что это означало. Увы, лицо ее было закрыто покрывалом, и я не видел, что было в ее глазах - милые золотистые искорки или же темная бездна, в которой погибло так много и праведников, и грешников…