Танец призраков

      Поняв, что в Брюсселе делать больше нечего, я добился у Альбы назначения на скромную должность секретаря испанского посольства в Лондоне под именем фламандца Шарля Байи и отправился прямо в пасть льва. Всем в Брюсселе я говорил, что отправляюсь в Париж, а затем в Рим на важные переговоры. Я даже громогласно заявлял, что, возможно, отправлюсь в Вену, чтобы добиться аудиенции у императора. Куда угодно, лишь бы все были уверены, что я нахожусь далеко-далеко от Лондона. И чтобы в этом был уверен Сесил, а ведь его труднее всего было в чем-то убедить.       …Корабль пересекал Ла-Манш долго, очень долго и трудно. Море было бурным, дул противный ветер. Как будто сами силы небесные не хотели моего возвращения на Альбион. Я мучился морской болезнью, но еще больше - мыслью о том, что меня могут узнать и схватить сразу, как только корабль бросит якорь в дуврском порту. И испанские документы на имя Шарля Байи меня не спасут.       Однако у таможенников в Дувре моя личность не вызвала никаких подозрений. Этим тупым, пропахшим пивом английским ищейкам и в голову не могло прийти, кто скрывался под личиной скромного фламандца.                                     ***       Он исчез, Роберт. Говорили, что он уехал не то во Францию, не то в Италию… Ходили слухи также об Испании и Австрии. Возможно, это было так. Но все это выглядело крайне подозрительно.                                     ***       Я не сомневался, святой отец, что шпионы Сесила рано или поздно выследят меня - эти шпионы были повсюду, тем более в Лондоне. И это заставляло меня отчаянно торопиться. Боялся ли я? Вам, на исповеди, говорю: боялся. Страх мучил меня постоянно с той самой минуты, как моя нога ступила на английскую землю. В каждом встречном прохожем я видел врага. Конечно, ко всему привыкаешь, в том числе и к страху. Страх подобен тупой ноющей боли, от которой невозможно спрятаться, но с которой можно жить.       Нужно было спешить. Во что бы то ни стало встретиться с Норфолком. Однако он находился под домашним арестом, и к нему невозможно было так просто проникнуть. Я возлагал свои надежды на испанского посла в Лондоне дона Герау. Посол был мрачным человеком с тяжелым взглядом. Встретил он меня довольно неприветливо, хотя и знал, кто именно скрывается под личиной скромного фламандца, приставленного к нему секретарем.       На мои настойчивые просьбы устроить мне встречу с Норфолком посол сквозь зубы отвечал, что делает все возможное, но пока ему удалось лишь вступить в переписку с доверенным секретарем Норфолка - Хикфордом. Этот Хикфорд утверждал, что пробраться в дом Норфолка невозможно, поскольку он день и ночь находится под надзором соглядатаев Сесила.       Такой ответ приводил меня в бешенство. У меня не было сомнений, что в дом Норфолка легко можно было проникнуть по какому-нибудь потайному ходу - в этом проклятом Лондоне все дома имели потайные ходы! Так что утверждения наглеца Хикфорда были не более чем отговоркой. Наверняка, этот трус Норфолк просто боялся встречаться со мной. Тогда я решил действовать иначе.                                     ***       Примерно в то же время, Роберт, мне доложили о странной перемене в поведении шотландского посла… Да-да, этого Лесли, которого паписты именуют епископом Росским… Вот уж ходячее воплощение порока, разврата и обжорства… Ходячее доказательство того, что папистская церковь на самом деле никакая не церковь, если в ней есть такие епископы!       Он жил в Лондоне и делал вид, что печется о судьбе той, кого называл своей королевой. Каждую неделю я получал от этого болвана письма, в которых тот в одних и тех же выражениях настаивал на немедленном освобождении Марии Стюарт.       И еще он, конечно, был связан с католическими интригами тут, в Лондоне. Ну, как же без этого! Однако никакого особого беспокойства Лесли у меня не вызывал, ибо всем было известно, что он - всего лишь тупица, обжора и сластолюбец. Этот развратный поп просто жил в свое удовольствие и не было ему никакого дела ни до судьбы Шотландии, ни до судьбы той, которая все еще считала себя шотландской королевой.       Но вдруг в нем произошла странная перемена. Все, кто его видел, говорили, что он внезапно осунулся, побледнел… Где бы достопочтенный епископ ни появлялся, даже на королевском приеме в Уайт-Холле, он то и дело испуганно озирался, как будто боялся кого-то увидеть. А когда я подошел его поприветствовать, то его жирная туша просто затряслась от страха. Прежде моя особа его так не пугала.       Было очевидно, Роберт: что-то произошло. Или происходит. Но что?                                     ***       Я обратился к шотландскому послу в Лондоне епископу Росскому. Этот обжора и развратник за свою жизнь успел поучаствовать по меньшей мере в полусотне всевозможных заговоров. О, простите, святой отец, что я так отзываюсь в вашем присутствии о епископе… Это грех, и я каюсь в нем, каюсь в том, что ввожу вас в искушение своими речами. Но когда вы выслушаете до конца мою исповедь, то, я уверен, поймете, что у меня есть все основания не только презирать епископа Росского, но и ненавидеть его. И небеса простят мне этот грех!       Я хорошо знал недостатки и пороки епископа: невероятную трусость, а также болтливость и бестолковость, которые приводили меня в ярость. Но выбора не было. Когда я явился к Лесли, он задрожал, словно увидел призрака.       - Вы! Это вы! - вскричал он, готовый, кажется, залезть под стол от страха. - Вы в Лондоне!       - Как видите, - отвечал я, без приглашения усаживаясь в большое кресло, стоявшее посреди епископской гостиной, и бросая шляпу на пол. - Мне нужна помощь вашего преосвященства.       При слове «помощь» жирное лицо прелата стало мучнисто-белым, а туша его заколыхалась.       - Вы не понимаете, - проблеял он. - Вы не понимаете, что здесь происходит. За мной следят. За моим домом следят. Если вас узнают, если узнают, что вы были у меня, то мне… то мне конец!       - Господь велел нам думать о ближнем! - насмешливо возразил я. - И быть готовыми к скорбям и гонениям.       - Перестаньте, граф! - завизжал этот боров. - Перестаньте! Вы ничего не понимаете!       - Чего вам бояться, ваше преосвященство? Вы - шотландский посол, а значит, ваша драгоценная персона неприкосновенна.       - Шотландский посол! Шотландский посол! - возопил сей праведник, воздевая свои пухлые руки, усеянные многочисленными родинками. - Если они решились заточить в крепость нашу добрую королеву, то неужели они не решатся проделать нечто подобное т со мной? Или, упаси Господь, что-то похуже?       - Как приятно, что вы так заботитесь о своей священной особе, - заметил я.       - Мой сан вынуждает меня заботиться о себе, - изрек Лесли. - Ибо сказано в Писании: «Если будет поражен пастырь, то рассеются овцы».       - Сказано: «Поражу пастыря и рассеются овцы», - поправил я достопочтенного прелата. - Кстати, овцы давно уже рассеялись. Одни бродят по Брюсселю, другие по Парижу. А мы с вами, как видите, в Лондоне.       - В Лондоне, полном львов рыкающих, - патетически возгласил Лесли.       - Пусть себе львы рыкают, поговорим о деле.                                     ***       Мне стало известно, что к Лесли явился некий Шарль Байи. Молодой фламандец, совсем недавно прибывший из Брюсселя и вошедший в штат испанского посольства. Поначалу мы на него не обратили особого внимания, решив, что это мелкий курьер, в крайнем случае - мелкий шпион, как это принято у испанцев в их посольстве.       Однако меня насторожило, что странная перемена в поведении Лесли произошла именно после того, как визит ему нанес этот самый Байи. Что это означало? Простое совпадение? А может быть, Байи доставил ему какое-то известие? Меня также настораживало, что он прибыл из Брюсселя. Как знать, может быть, этот фламандец был каким-то образом связан с Ленноксом. Ведь проклятый змееныш исчез из Брюсселя. Никто не видел его ни в Париже, ни в Риме. И мне никак не удавалось узнать, где он и что замышляет. Все это меня очень тревожило.                                     ***       Я очень опасался, святой отец, что Сесил сопоставит мое внезапное исчезновение из Брюсселя и появление Шарля Байи в Лондоне. Или что его шпионы меня узнают. Надо было спешить.       Увы, Лесли говорил слишком много… и ничего не делал. В конце концов, я понял, что и от Лесли мне не удастся ничего добиться. И тогда я написал Норфолку письмо, которое испанский посол дон Герау немедленно передал Хикфорду. И еще я написал некое письмо…                                     ***       И тут, Роберт, удача улыбнулась мне! Гаденыш был в Париже! Мои люди перехватили в Дувре его письмо, адресованное сюда, в Лондон! Оно было написано старым шифром, который использовали заговорщики, а этот шифр мои люди давным-давно разгадали! Кому было адресовано это письмо - непонятно. Однако из него было ясно, что Леннокс находится в Париже, но ему как будто не удается заручиться поддержкой ни французского двора, ни Гизов в каком-то «важном предприятии» - именно так он выразился. Что это за предприятие? И не была ли связана ли с ним странная перемена в поведении Лесли?       Впрочем, самое главное, что след змееныша отыскался. Он тайно жил в Париже, а после этого намеревался тайно направиться в Лондон.                                     ***       Милый Антуан! Как он помог мне! Именно он, через некоего капитана, давнего его воздыхателя, устроил так, чтобы это письмо, действительно написанное моей рукой, перехватили в Дувре… Капитан «случайно» обронил его… А тупые английские ищейки попались на эту дешевую уловку. Точнее, я надеялся, что они попались.                                     ***       Увы, Роберт, я сделал ошибку. Перехваченное письмо Леннокса успокоило меня. Я был уверен, что оно адресовалось именно Лесли, этому жирному борову… Как будто какое-то затмение нашло на меня. Впрочем, я приказал одному из самых смышленых своих агентов втереться в доверие к Байи, мало ли что…                                     ***       Так вот, святой отец, водя за нос Сесила, я не переставал заниматься главным. Я уже говорил, что отправил письмо герцогу Норфолку. Надо признать, что письмо мое было написано в более чем вызывающем тоне. Смысл его сводился к тому, что если Норфолк не встретится со мной в ближайшие два дня, то Сесил получит подробные документы обо всех сношениях герцога с Альбой.       Конечно, я блефовал. У меня не было никаких документов, а если бы они и были, то я ни за что не послал бы их Сесилу. Но Норфолк был слишком труслив и потому попался на уловку.       Встреча состоялась уже на следующий день после того, как герцог получил письмо. Я попал в его дом через подземный ход, тайну которого мне открыл Хикфорд, мгновенно превратившийся из напыщенного зануды в саму любезность. Мы встретились с Норфолком в его гостиной, из окон которой был виден зловещий силуэт Тауэра.                                     ***       В те дни, Роберт, в дом Норфолка вошел какой-то человек. Увы, этот незнакомец оказался очень ловким. Мои болваны так и не смогли увидеть ни его лица, ни выследить его…                                     ***       Норфолк сначала не узнал меня, святой отец. Ах, чему удивляться? В последние лет пять нам не доводилось встречаться, а за это время я сильно изменился, слишком уж много испытаний выпало на мою долю. К тому же, я был в скромном фламандском платье, а не в пышном одеянии вельможи на королевской аудиенции в Уайт-Холле.       И Норфолк поначалу держался надменно, но когда он увидел перстень шотландской королевы, некогда принадлежавший моему брату, то спесь мгновенно слетела с него. А когда он, наконец, узнал меня, то стал настолько растерянным и жалким, что я и впрямь едва его не пожалел.       В глазах Норфолка читались усталость и затравленность. Помню, как он смотрел за окно, где в сумерках был виден зловещий силуэт Тауэра, а я как будто кожей чувствовал, как страх наваливается на него, овладевает его душой, его телом и он ничего не может поделать с этим страхом.       Ах, святой отец, может быть, и впрямь есть во мне нечто… нечто такое, что наводит на людей страх. Лесли, теперь Норфолк… Право, не знаю.       Было ясно, что герцогу хотелось только одного: чтобы я поскорее ушел, исчез из его жизни, словно призрак, явившийся из кошмарных снов. Но я не уходил до тех пор, пока не вырвал у Норфолка обещание присоединиться к нашему делу.       О, я прекрасно знал, что его обещание недорого стоит, доказательством тому была голова Нортумберленда, отсеченная топором палача. Но без Норфолка, без отрядов из северных графств, которые он мог собрать под свои знамена, наконец, просто без его имени нечего было и думать об освобождении королевы Шотландской.       К тому же, я был уверен, что мне удастся сделать то, что не удалось Нортумберленду и Альбе, а именно: заставить Норфолка исполнить свои обязательства.       Правда, я не был уверен в другом - в том, что Норфолк не умрет раньше времени от страха. Воздух в его доме был полон страха. Страх клубился в старинных зеркалах с мутными амальгамами, хищным зверем смотрел из темных углов, спускался со сводчатых потолков, таился в рисунках изысканных гобеленов на стенах. Норфолк, живший в этом доме, был на грани безумия. И мне самому казалось, что если я проведу в этом доме хоть один лишний час, то сойду с ума. Поэтому я был просто счастлив, когда покинул дом герцога и углубился в лабиринт пустынных улиц засыпающего Лондона.                                     ***       Как говорили мне эти болваны-соглядатаи, незнакомец пробыл в доме Норфолка почти три часа, а потом вышел, свернул в какой-то закоулок и исчез… Ах, Роберт, я рвал и метал. Растяп я велел побить палками, чтоб впредь были расторопнее.                                     ***       В тот вечер, святой отец, я как будто и сам стал призраком, растворившись в сером сумраке Лондона.       Лондон, Лондон! Как же я ненавижу тебя! Как я ненавижу твой влажный больной воздух, твои узкие темные улочки и каменные дома-громадины, насквозь пропитавшиеся сыростью! Неужели мне никогда не удастся покинуть твои бесконечные серые лабиринты? Неужели я обречен до конца своих дней слушать монотонный плеск грязных волн Темзы, видеть на ее берегах наваленные в беспорядке бочки, тюки, ящики, короба?.. И небо над головой - сумеречное небо, похожее на грязную простыню, и кажется, что конца не будет этой серости, заполнившей весь мир…       Лондон, Лондон, город, в котором я мог бы царствовать! Ты ненавидишь меня, ты всегда наваливался на меня тяжестью своих каменных громад, своих лавок, кабаков, груд мусора… Ты хотел и до сих пор хочешь раздавить, уничтожить меня и, как знать, может быть, скоро это у тебя получится… Когда у меня уже не будет ни сил, ни воли вести долгую изнурительную борьбу с тобой, когда жизнь начнет утекать сквозь пальцы словно талая вода… Но это будет не сейчас! Даже сейчас, в этой сырой темнице, в этих страшных стенах Маршалси я полон сил и жажды отомстить тебе, Лондон, за унижения, которым ты меня подвергал, заставляя скитаться в твоем холоде, серости и зловонии!       И я кружил, кружил по Лондону, святой отец, кружил словно призрак… Мне хотелось покинуть проклятый город, но я не имел права этого сделать. Здесь решалась судьба королевы шотландской, а ее судьба стала моей судьбой, хотел я этого или нет…       И меня не оставляла тоска по Уолтеру, святой отец. Странно, но у меня было такое чувство, что он - совсем рядом. Хотя я даже не знал, жив ли юноша, которого я любил и которого предал.                                     ***       Помню, в тот вечер, Роберт, после неудачи моих людей возле дома Норфолка мне вдруг стало ясно, что Леннокс может сколько угодно колесить по разным королевствам и империям, плетя свои козни, клянча деньги, грезя о военных походах на Англию… Но судьба папистки, его сообщницы по преступлениям, будет решаться здесь. И потому он рано или поздно должен был объявиться в Лондоне. Оставалось его не упустить.       А сама папистка между тем не дремала. У меня не было сомнений, что она ведет тайную переписку со своими клевретами. Ее лакеи, горничные, вся эта свора, которая собралась вокруг нее, несомненно, доставляла тайные послания за пределы замка. Оттуда они тайными, неведомыми нам путями доставлялись в Лондон и на континент…                                     ***       В тот же вечер на берегу Темзы, святой отец, я встретился со слугой королевы - старым Шилтоном, который прислуживал ей еще в Холируде. В его преданности королеве не было никаких сомнений. Шилтон мог время от времени посещать Лондон, не вызывая подозрений, поскольку здесь жила его дочь Мэри. Бедный старик был уверен, что и она живет благочестивой жизнью и все свое время посвящает делу спасения королевы Шотландской… Увы, людям свойственно заблуждаться, а многие старики почему-то всё предпочитают видеть в умильном розовом цвете. Впрочем, речь сейчас идет не об этом. Шилтон передал мне шифрованные письма королевы, одно из которых было адресовано мне лично. Наступала ночь, дул пронизывающий ледяной ветер. Мы стояли среди каких-то коробов и бочек, от которых отвратительно пахло рыбой. Я продрог до костей, но не отпускал Шилтона. Это был первый человек, встреченный мною за последние три года, который постоянно был возле королевы во время ее заточения. Затаив дыхание, я слушал его рассказ, и мне казалось, что сквозь темноту, опустившуюся на Лондон, проступает прошлое: очертания Эдинбурга, силуэт Холируда, дорога на Керк-о’Филд…       Это было тяжело, до безумия тяжело, святой отец, но я заставлял Шилтона рассказывать и рассказывать, не обращая внимания на то, что бедный старик дрожит от холода.       Я не видел королеву уже три года, целых три года! С тех самых пор, как после катастрофы при Лангсайде она взошла на борт проклятого корабля, отплывающего в Англию… Правда, три недели назад я издали видел карету, в которой королеву перевозили из замка Беркшир… Ее сопровождал целый отряд стражи… Я локти себе кусал от бессилия.             Шилтон рассказывал мне, что королева коротает дни за вышиванием, слушает сплетни своих служанок. Иногда в замок приезжают окрестные дворяне, но не все, а лишь те, которым специальным разрешением Сесила дозволено видеться с королевой. Тогда устраиваются маленькие празднества, в замке танцуют, музицируют, беседуют… Но это бывает крайне редко.       Особое мое внимание привлекли слова Шилтона о том, что раз в день ее величество совершает пешую прогулку по парку, прилегающему к замку, а изредка для нее устраивается охота. Значит, королева не все время проводит взаперти. Значит, побег все-таки возможен!       Я спросил у Шилтона, как здоровье ее величества.       - Благодарение Богу, милорд, хорошее. И она по-прежнему красавица. Мне кажется, что годы заточения сделали ее еще прекраснее.       Я улыбнулся, но старик, кажется, не увидел в темноте моей улыбки. И к лучшему. Ибо мне не верилось, что королева могла сохранить в заточении красоту, пленявшую столь многих. Впрочем, для меня это уже не имело большого значения. Королева тоже стала для меня призраком, который продолжал грустно танцевать в опустевших залах Холируда…                                     ***       Ах, Роберт, я предпочел бы, чтобы эта проклятая папистка, которая несла несчастья не только своим ближним, но и целым королевствам, ни с кем бы не встречалась! Я заточил бы эту ведьму в каменный мешок, замуровал бы все окна и двери, чтобы она задохнулась в своих же злых чарах. Увы, это было не в моей власти. Наша государыня всегда была добра… Слишком добра.                                     ***       О, святой отец, страх перед слежкой, разоблачением и арестом стал у меня навязчивым. Годы тревоги, годы нескончаемой борьбы с врагами, которые то становились друзьями, то снова превращались во врагов, то исчезали, то появлялись подобно призракам, годы борьбы, не прекращавшейся ни на мгновенье, не могли пройти бесследно. Мне было всего лишь двадцать три года, я был полон физических сил, но нервы мои начинали сдавать. Тяжелые приступы отчаяния настигали меня все чаще, одиночество, неизвестность терзали все сильнее, но наиболее мучительным был страх – холодный страх, преследовавший меня постоянно, не отступавший ни на миг, наполнявший мой сон кошмарами… Я чувствовал, что становлюсь все более нервным, желчным и как будто мечусь, мечусь по темной Вселенной, страшась остановиться на миг…       По вечерам я часто сидел в дрянном кабаке неподалеку от убогой пристани на Темзе.       Все чаще и чаще мне некуда было идти кроме этого кабака, полного всякого сброда - матросов, грузчиков, приказчиков, бог весть кого еще… Вся эта публика пила отвратительное пиво из огромных кружек, разговаривала спорила, переругивалась, горланила песни… Омерзительная картина. Но зато здесь никто ни на кого не обращал внимания, никому здесь не было дела до того, кто я и откуда пришел.       И здесь, в этом мерзком кабаке, в один из вечеров я внезапно увидел Уолтера.