Танец призраков

      Ах, святой отец, поначалу я не поверил своим глазам! Дело было так: я вошел в кабак, где уже было полно народу, и увидел, что дальний столик в самом темном углу, где я привык коротать время за бокалом дешевого вина (а вино здесь, в Англии, всегда отвратительное, даже если это настоящее французское вино), так вот, я увидел, что за облюбованным мной столиком сидит человек. Поначалу я не разглядел его, я лишь почувствовал раздражение от того, что мой столик занят каким-то оборванцем (а в этом кабаке сплошь были оборванцы). Я хотел повернуться и уйти. Не затевать же драку, в конце концов.       И вот тут сердце моё затрепетало. Мне показалось… Я сделал шаг, другой в направлении столика. А затем в один прыжок преодолел оставшееся расстояние.       - Ты! – выдохнул я. – Ты!       Да. Это был Уолтер Вуд. Он смотрел на меня так, как будто ничуть не был удивлён моему появлению. Его лицо ничего не выражало.       - Уолтер! – тихо сказал я, словно стараясь пробудить его от странной безучастности.       Не знаю, расслышал ли он мой голос в нестройном гуле пьяных голосов посетителей кабака.       Человек, которого я любил, по которому тосковал и перед которым чувствовал себя безмерно виноватым, смотрел на меня, чуть покачиваясь. На его лице появилась горькая усмешка.       И только тут я понял, что Уолтер пьян.       - А! – произнес он. – Кажется, мы с вами знакомы, сэр?       Это звучало как обвинение. Но, святой отец, признаюсь честно, я испугался, что Уолтер вслух произнесет мое настоящее имя, и это услышат. А мне меньше всего хотелось раскрывать свое инкогнито в Лондоне, который кишмя кишел тайными соглядатаями Сесила. И в этом кабаке тоже вполне могли быть такие соглядатаи.       Я живо подсел к Уолтеру, накрыл его руку своей ладонью. От него разило вином, на столике перед ним стояла почти пустая бутылка и, судя по всему, она была уже не первой. Я вглядывался в черты милого лица.       Да, Уолтер изменился. Он и раньше был хрупким, а сейчас похудел еще больше. Черты лица заострились, оно приобрело болезненную бледность, но при этом на щеках был нездоровый румянец, который ясно говорил о пристрастии к вину. Глаза ввалились и горели лихорадочным блеском. Руки, и прежде тонкие, стали совсем полупрозрачными.       Одет Уолтер был просто, без каких-либо украшений, и одежда его явно была ношеной, кое-где на ней даже были заплатки. Трудно было поверить, что этот юный нищий, пьянствующий в грязном кабаке на Темзе, на самом деле был сыном одного из могущественных шотландских лордов!       Да, святой отец, Уолтер выглядел ужасно. Но для меня он был прекраснее чем прежде, святой отец! В тот миг я осознал, что люблю его, люблю еще сильнее, что жизнь без Уолтера была вовсе не жизнью, а лишь нескончаемым, монотонным танцем в хороводе призраков…       - Прости меня! – вот и всё, что я смог вымолвить. – Прости! Если можешь…       Он смотрел на меня пьяным, остановившимся взглядом и улыбался. В его улыбке была горечь… Горечь, которая разъедала мое сердце! Да, я это заслужил, святой отец. Я заслужил эту горечь, эту боль, но всё равно, в тот миг я чувствовал себя счастливейшим из смертных, потому что рука Уолтера была в моей руке, потому что он, наконец, был рядом!       И если бы он приказал мне стать на колени или же принялся вытирать о меня ноги, то я, Чарльз Стюарт, 5-й граф Леннокс, потомок королей Англии и Шотландии, все равно был бы счастлив, поверьте! Для меня больше ничто не имело значения: положение, гордость, честолюбивые устремления! Все это были лишь призраки, державшие меня в плену… Важно было лишь то, что я вижу Уолтера, что я чувствую его руку в своей! И что он не отнимает свою руку…       - Простить тебя? – повторил он, подняв бровь. – Простить тебя? Как это глупо…       - Не прощай, - глухо произнес я. – Не прощай, если не можешь. И если не хочешь. Я согласен, я заранее на всё согласен! Только позволь быть рядом с тобой! Я виноват перед тобой, я предал тебя и…       - Закажи мне еще вина, - оборвал меня Уолтер. - Я хочу напиться. Сегодня больше чем обычно.       Помнится, я тогда заморгал. Ах, святой отец, вид у меня, должно быть, в тот момент был жалким и глупым. И я понимал, что Уолтер в этот вечер уже выпил более чем достаточно. И меньше всего мне хотелось, чтобы он упал под стол мертвецки пьяным. Но я безропотно исполнил его просьбу и сам пошел к стойке за вином, потому что по опыту знал, что в этом кабаке можно часами дожидаться, когда хозяин соизволит обратить на тебя внимание. Да, святой отец, мне приходилось привыкать к тому, что здесь, в этом жалком кабаке, да и во всем этом проклятом Лондоне, я вовсе не шотландский вельможа, в жилах которого течет королевская кровь, а всего лишь безвестный Шарль Байи, скромный секретарь посольства его католического величества короля Испании, чтоб ему гореть в аду! Да, каюсь, святой отец, я на дух не переношу испанского короля Филиппа Второго, у меня есть для этого все основания. Но речь сейчас не об этом.       Я отправился за вином, ни на миг не выпуская Уолтера из поля зрения, я боялся, что он вновь исчезнет, оставив меня наедине с моими проклятыми призраками. После чего быстро вернулся с бутылкой вина, которое, как уверял хозяин, было настоящим бургундским, только вчера доставленным из дуврского порта. Конечно, я ни на минуту не поверил этому мошеннику… Но и это неважно.       Я налил себе и Уолтеру. Вопросительно взглянул на него. Он смотрел на меня все с той же пьяной, горькой улыбкой.       - За встречу, Чарльз! – с сарказмом произнес он, поднимая стакан с рубиновой жидкостью. – Или как милорд прикажет себя отныне величать?       - Называй милорда на французский манер: Шарль, - в тон ему отвечал я. – Шарль Байи.       - О, как загадочно и мило звучит! – с еще большим сарказмом произнес он. – Шарль Байи! А я по-прежнему Уолтер. Уолтер Вуд. Но теперь уже просто Вуд. Ибо, как тебе должно быть известно, семейство Ратвенов отреклось от меня и вычеркнуло мое имя из всех фамильных документов.       - Увы, мне жаль… - начал было я, но Уолтер меня прервал:       - Выпьем! – произнес он и залпом осушил стакан.       Я последовал его примеру. Признаться, святой отец, в тот вечер я и сам был не прочь напиться.       - Послушай, - сказал Уолтер, и его затуманенный вином взгляд вдруг прояснился, как будто он был совершенно трезвым. – Ни меня, ни тебя больше нет. Нет Чарльза Стюарта, 5-го графа Леннокса, есть лишь никому неведомый Шарль Байи. Нет больше наивного глупца Уолтера Вуда, сына лорда Ратвена. Глупца, смертельно разобидевшегося на человека, который, в сущности, его всего лишь использовал… Молчи! – властно произнес он, когда я попытался возразить. – Того Уолтера Вуда, сына лорда Ратвена больше нет. Есть просто Уолтер Вуд. Жалкий пьяница и безвестный стихоплёт. Нас обоих прежних больше нет. Понимаешь это?       Я молча смотрел на него. Я знал, что Уолтер прав. Мы, прежние, навсегда остались в той проклятой ночи, и нас разделяли темные волны Лохливена.       Уолтер грустно улыбнулся, как будто прочитал мои мысли. Он налил себе и мне еще вина, взял в руки стакан и, глядя на меня со странной задумчивостью, тихо начал: Уже не снятся сны, и истончились грани Тускнеющих веков, и тают тени слов, И память водит нас в сгустившемся тумане, И каждый новый миг давно уже не нов. Мы замыкаем круг в осеннем полумраке, Не помня ни весны, ни лета, ни зимы, А сквозь туман видны мерцающие знаки На темных небесах, но их прочтем не мы. Мы спутали давно фантазии и были, Нам выпало идти по пройденным кругам, Лишь сумеречный свет в глазах мы сохранили, Чтоб этот свет ушел к нездешним берегам.       Я вздрогнул. Потому что это стихотворение было написано о нас. О нас с Уолтером!       - Знаешь, я давно это написал… На следующий день после той ночи в Лохливене, - грустно глядя в стакан с вином, проговорил Уолтер. – И я долго мечтал, всё представлял себе, как прочту их тебе. Я воображал, что читаю их на высоком утесе над озером. Или над морем. Я стою на краю утеса, дует ветер, мои волосы развеваются, а ты стоишь передо мной. И, прочитав это, я бросаюсь с утеса в рокочущую бездну. Как глупо, ты не находишь? Благодаренье небесам и моему доброму папаше, который лишил меня наследства и всех фамильных прав (а впрочем, никаких прав у меня и не было), но все равно, спасибо моему папаше, что помог мне освободиться от собственного прошлого. И вместо того, чтобы разбить свою безмозглую голову о камни, я сижу в этом кабаке и пью вино. Всяко лучше, чем поджариваться в аду у чертей на сковородке. Впрочем, того прежнего Уолтера Вуда больше нет. Как нет и Чарльза Стюарта. Есть взявшийся ниоткуда Уолтер Вуд и так же взявшийся ниоткуда Шарль Байи. Мы тени, призраки, милый Шарль! Надеюсь, ты не станешь возражать, если я отныне буду называть тебя Шарлем? Это мне нравится больше, чем Чарльз. Шарль – звучит так мягко, мило, поэтично. Новое имя – разрыв с прошлым, которого больше нет. Ни у тебя, ни у меня. Так что, мой милый Шарль, я предлагаю тебе не вспоминать о нашем прошлом. Это прошлое было у тех, кого больше нет. Понимаешь?       Я кивнул. О, я был согласен, согласен на всё! Потому что Уолтер дважды назвал меня «милым». Милым Шарлем. И сердце подсказывало мне, что это не просто оборот речи.       - Отлично, - с многозначительным видом произнес Уолтер и осушил стакан вина.       Я последовал его примеру.       - И еще Шарль, - проговорил он, внезапно нахмурившись. – И ещё. Тот, прежний Уолтер Вуд однажды кое-что потребовал от Чарльза Стюарта, которого больше не существует. Потребовал верности. Какая глупость!       - Это была вовсе не глупость, Уолтер, - попытался возразить я, но он предостерегающе поднял палец и одарил меня пьяной улыбкой.       - Новый Уолтер Вуд и Шарль Байи не совершат подобной глупости, - назидательно произнес он. – Они не будут давать друг другу никаких обещаний. Никогда. Они не будут друг другу ничем обязаны. Ты понял?       - О да! – с готовностью воскликнул я. – Разумеется!       Ах, святой отец, да я пообещал бы Уолтеру всё, что угодно! Ведь что он имел в виду? То, что будет мне изменять? Право, я и на это был согласен! Я заранее готов был терпеть его измены, если таковые будут, я был готов на всё! Просто потому, что отдал бы всё, что у меня есть за то, чтобы быть с ним рядом!       Но Уолтер ничего от меня не требовал. И ни в чем меня не обвинял.       - Ты редкостный мерзавец, Шарль, - произнес он со странной улыбкой. - Возможно, я полюбил тебя именно за это. Ты - исчадие ада, но мне всегда было интересно, а что в твоем сердце? Что? И я вглядывался, вглядывался в твое сердце, но не видел ничего кроме тьмы… И призраков.       Я вздрогнул.       - Да, призраков, - чуть заплетающимся языком продолжал Уолтер, наливая себе и мне новый стакан. – Ты живешь в мире призраков, Шарль. Ты гоняешься за призраками и вечно остаешься ни с чем. А я… - тут он весьма вульгарно отрыгнул, - а я мечтал о тебе. О таком, какой ты есть. С твоей тьмой, твоими призраками… Смешно, правда?       - Нет, - произнес я. – Ничуть не смешно.       - Вот и мне не смешно, - кивнул Уолтер и осушил стакан.       Я вновь последовал его примеру.       - Пойдем? – тихо предложил я, понимая, что юный поэт сейчас окончательно напьется и его, возможно, придется тащить на себе.       - Пойдем? – скептически усмехнулся он. – Я уже пришел. Я живу здесь.       - Здесь? – непонимающе переспросил я.       - Здесь и сейчас, - Уолтер снова потянулся к бутылке, но я осторожно отвел его руку.       - Боишься, что я напьюсь? – язвительно спросил он. – Не переживай, мне не привыкать. Я теперь почти все время пью…       - На что ты живешь? – спросил я. – Ведь отец лишил тебя наследства, содержания…       - За счет своих талантов! – он произнес это с ухмылкой, от которой мне стало не по себе.       - Литературных? – уточнил я неуверенно.       - В определенном смысле, - буркнул он, явно не желая вдаваться в подробности.       Я смотрел на Уолтера. Мне хотелось взять его на руки и унести из этого мерзкого кабака.       - Пойдем ко мне, - вдруг произнес он. – Ты ведь хочешь пойти ко мне, Шарль?       Я улыбнулся.       - Уолтер, с тобой я пойду куда угодно, и ты это знаешь.       - Всего лишь в мой особняк. Это рядом, в двух шагах.       Я промолчал. Какой может быть особняк в этой дыре, где вокруг одни доки, да лачуги?       Уолтер с трудом поднялся, сделал пару неверных шагов. Я подхватил его за руку.       - Шарль, мы с тобой не в Холируде. Здешняя публика не столь снисходительна, как придворные ее величества, - хмыкнул он, отбирая руку. – А у тебя даже шпаги нет. Как и у меня.       - У меня есть кинжал, - улыбнулся я.       Это правда, святой отец. Если шпагу я теперь носил не всегда, ибо это было бы странно для скромного секретаря испанского посольства, то с кинжалом я не расставался ни на миг.       - Не хватало тут устроить резню, - заметил Уолтер. – Уж поверь мне, в этом кабаке у каждого джентльмена за пазухой найдется нож. И не один.       - Тогда пойдем поскорее во избежание кровопролития, - сказал я, ибо мне действительно хотелось поскорее увести отсюда Уолтера.       Признаться, я охотнее отвел бы его в свое жилище, но ведь Уолтер сказал, что живет совсем рядом… К тому же, не скрою, святой отец, мне хотелось узнать, где он живёт. И как живёт. Я хотел узнать о нем всё!       На улице было уже темно. С Темзы дул пронизывающий ветер. Вдоль реки горели редкие фонари.       Воспользовавшись темнотой, я резко повернулся и впился в губы Уолтера. Признаться, я страшился, что он станет сопротивляться, оттолкнет меня. Но он сразу ответил на поцелуй: страстно и жадно.       О, святой отец, я буквально опьянел! Нет, не от вина, а от его поцелуя! Этот поцелуй вызволял меня из тьмы, по которой блуждали призраки. Этот поцелуй вливал в меня новую жизнь. Этот поцелуй… Ах, святой отец, этот поцелуй яснее всяких слов говорил: Уолтер любит меня, любит по-прежнему, несмотря на мою измену, несмотря ни на что… Я прижимал его к себе, мы целовались и не чувствовали ледяного ветра, не чувствовали ничего… Я и ты – всего лишь блестки, блики На холодных волнах бытия. Мертвый мир – бестрепетный, безликий. Ветры и виденья. Ты и я.       Уолтер написал это давно. Еще до Лохливена. И эти строки были об этом холодном вечере над Темзой, словно мой поэт обладал даром предвидения.       Мы двинулись дальше только когда продрогли буквально до костей. Мы не сказали друг другу ни слова, просто шли, взявшись за руки, по пустынным переулкам.       Уолтер и впрямь жил рядом. Жил… Право, святой отец, когда я переступил порог его лачуги, то был ошеломлен, не понимая, как можно в ней жить!       Голые стены, грубо сколоченный стол, два стула, старая скрипучая кровать. Шкаф, очевидно, для одежды. Несколько книг, стопка которых лежала прямо на пыльном полу.       Ах, да, много пустых бутылок. Вот и всё.       - Я вижу, ты поражен роскошью и великолепием моих покоев, Шарль, - пьяно осклабился Уолтер, закрывая хлипкую входную дверь на засов. – Тебе не приходилось так жить, не правда ли?       - Господи… но это же ужасно! – выдохнул я, потрясенный нищетой, в которой жил мой возлюбленный. – Ты не можешь жить в этой дыре!       - Уж не хотите ли вы предложить мне покои в Уайт-Холле, милорд? – с сарказмом осведомился Уолтер. – Я охотно перебрался бы туда, но не сегодня. Сегодня я слишком пьян и никуда уже не пойду. Кстати, у меня должна была остаться початая бутылка… Я точно помню… Да где же она? Черт! Неужели я ее уже выпил? Проклятье!       Он озабоченно рассматривал батарею пустых бутылок. Потом полез в шкаф и с торжествующим видом извлек бутылку с желтой жидкостью.       - Вот она, моя возлюбленная! – провозгласил Уолтер, потрясая бутылкой и нежно целуя её. – Стояла в шкафу прямо за ночным горшком! И какого черта я ее туда засунул?       - Надеюсь, тебе не пришло в голову в нее помочиться? – осведомился я.       В глубине души мне хотелось бы, чтобы так и было. Потому что Уолтер и так был пьян вдребезги.       - Признаться, мой высокородный друг, я уже ни в чем не уверен, - с озабоченным видом пробормотал поэт.       Он живо выдернул пробку и понюхал содержимое.       - Нет, клянусь преисподней, пахнет не мочой! – радостно объявил он. – Виски, Шарль! Настоящий шотландский виски! Помнится, ты и сам был до него охоч. Разве нет?       - Гмм, - промычал я.       Признаться, святой отец, с детства мне внушали, что виски - напиток для простолюдинов, а благородные люди из крепких напитков могут пить разве что бренди. Я же всегда отдавал предпочтение вину, изысканный вкус которого научился ценить при французском королевском дворе. Но за годы пребывания в Шотландии я постепенно пришел к выводу, что виски мне нравится гораздо больше, чем бренди. К тому же, в стране, где круглый год дуют пронизывающие ветры, виски доставлял больше радости и согревал куда лучше, чем самое изысканное французское вино.       - Прости, Шарль, - заплетающимся языком пробормотал Уолтер, - но, кажется, я разбил бокалы. Ты не станешь возражать, если мы будем пить прямо из горлышка? Или это оскорбляет утонченный вкус сиятельного графа Леннокса?       - Сиятельный граф Леннокс сейчас шляется неизвестно где, - криво усмехнулся я. – Одни говорят, что он во Франции, другие – что во Фландрии, третьи… не знаю, что говорят третьи. Возможно, наш добрый друг Сесил, барон Берли что-то знает. Уж его-то ищейки землю роют в поисках графа Леннокса. Можно даже не сомневаться. Но здесь нет графа. Здесь всего лишь Шарль Байи, скромный секретарь посольства короля Испании. И он, в отличие от графа, спокойно может позволить себе пить прямо из горлышка!       - А безвестный и безродный Уолтер Вуд тем более может себе это позволить! – подхватил Уолтер.       - Уолтер Вуд – самый лучший поэт из всех, мне известных!       - Значит, ты не знаком с настоящими поэтами. Впрочем, жалкий посольский секретарь вряд ли может быть знатоком и тонким ценителем поэзии! – с язвительной улыбкой заявил Уолтер.       - Ах, мерзавец! – с деланным возмущением вскричал я, бросился на Уолтера и запечатал его рот поцелуем.       Мы стояли и целовались. А потом пили виски. И снова целовались, уже лежа на жесткой скрипучей кровати, которая, святой отец, казалась мне лучше любой роскошной постели с надушенным тонким бельем, усыпанным лепестками роз.       Уолтер очень быстро заснул. Мы не занимались греховной любовью. Но я был счастлив, святой отец. В жалкой лачуге на столе горела одна единственная свеча. И при ее неверном, слабом свете я держал в объятиях своего спящего возлюбленного. Да, лишения, невзгоды и пьянство оставили отметины на его лице. Но все равно, для меня он был самым прекрасным из всех живущих. Я целовал его мягкие губы, прислушивался к его дыханию, смотрел, как вздымается его бледная, слабая грудь. Я любовался его тонкими белыми руками – удивительно изящными и красивыми. Эти руки достойны были самых великолепных колец и украшений, но и без них они были прекрасны! Я целовал хрупкие плечи своего возлюбленного, я радовался веснушкам на его плечах как старым, добрым друзьям, по которым отчаянно соскучился.       Он весь был мой, родной, близкий, любимый, единственный! Ах, святой отец, в ту ночь я возносил хвалу Господу за то, что Он вновь подарил мне встречу с моим любимым.       Поверьте, мне достаточно было прикосновений, нежных поцелуев, да и просто объятий, чтобы чувствовать себя счастливейшим из смертных!       И я снова молился, молился горячо, молился об одном: чтобы больше никогда не расставаться с Уолтером.       Увы, святой отец, я понимал, что это невозможно. Моя жизнь была полна опасностей, надо мной постоянно висела угроза разоблачения, ареста… И я не хотел, чтобы Уолтер подвергался опасности рядом со мной. Он и так пострадал, попав в жернова жестокой политической игры, к которой не имел ни малейшего отношения. Он лишился семьи, положения, будущего, стал изгнанником, влачащим нищенское существование… Я поклялся сделать всё, чтобы защитить его: и от невзгод, и от происков многочисленных врагов.       Мой Уолтер был тонкой, таинственной струной в грозном гуле вселенной, и я хотел, чтобы эта струна никогда не умолкла, ибо без нее вселенная превратилась бы в мир серых призраков, из которого я уже не смог бы вырваться.       Нужно было сделать так, чтобы Уолтер не попал в поле зрения ищеек Сесила. Потому что секретарь испанского посольства Шарль Байи уже точно попал в их поле зрения – в этом можно было не сомневаться, святой отец!                                     ***       Этот Шарль Байи вызывал у меня все больше подозрений, Роберт… Мои люди не раз теряли его след в Лондоне. Да, я бранил их, иногда даже приказывал их бить за это… Но ведь они не олухи. Этот фламандец был слишком ловким, он умел исчезать словно призрак. К тому же те, кому довелось с ним общаться, уверяли, что по-английски он говорил так чисто, как будто был англичанином. Он утверждал, что в детстве несколько лет жил в Англии. Интересно было и то, что в Брюсселе никто не знал этого Шарля Байи.       Мои люди специально наводили там справки. Этот человек возник словно ниоткуда.       И потому один из самых ловких моих агентов не спускал глаз с фламандца.