Танец призраков

      Воздух и море сливались в одну бездну, полную свиста ветра и рокота волн, а над ней блестели мелкие звезды. Я метался по шхуне, не в силах избавиться от гнетущей тревоги, и всматривался в темноту за кормой, туда, где был английский берег. Я опасался погони. Догнать старую посудину, какой была «Святая Маргарита», мне казалось делом легким.       Чтобы избавиться от навязчивых страхов, я вернулся в тесную конуру на корме, которую капитан отвел нам с Уолтером. Там я выпил два стакана дрянного анжуйского, потом еще два. Уолтер к тому времени осушил уже две бутылки.        - Шарль, меня сейчас начнет тошнить не от качки, а от твоего безумного взгляда, - сказал он с блаженной улыбкой. - Зачем тревожиться понапрасну? Все равно сейчас мы ничего не можем поделать. Мы несемся по волнам, под нами бездна и над нами бездна. Успокойся же, мой друг, и окунись в красоту этой ночи!        - Увы, я могу окунуться разве что в ледяную воду, - вздохнул я. – Меня зависть берет, когда я смотрю на тебя. Сегодня тебя трижды едва не убили, а тебе это как будто безразлично. Ума не приложу, Уолтер, где ты научился этому спокойствию?       - Не где, а у кого, - с задумчивой усмешкой заметил мой поэт.       - И у кого же? – почувствовав укол ревности, настороженно спросил я.       - У тебя, мой милый Шарль, у тебя! – кладя мне голову на плечо, отвечал он. - Точнее, не у тебя, а благодаря тебе.       - Благодаря мне?       - Именно. После Лохливена жизнь потеряла для меня всякий смысл. Впрочем, я уже говорил об этом. Я перестал беспокоиться о пустяках. Зато научился пустякам радоваться. Радоваться каждому мгновению, понимаешь? Хотя, не скрою, зачастую для этого приходится прибегать к любезным услугам моей подружки-бутылки.       - Ты слишком много пьешь.       - Не будь занудой! Лучше пьянствовать, чем пребывать в вечной тревоге как ты. Выпей-ка еще…       - Мне довольно, Уолтер.       - Ты неисправим, - вздохнул поэт, наливая себе еще стакан. – Тогда мне придется выпить за тебя. Твое здоровье, мой вечно хмурый возлюбленный, погрязший в интригах, заговорах и уже сам не понимающий, чего же он всё-таки хочет!       И Уолтер осушил стакан.       - Как же тебя развеселить? – спросил он, целуя меня в щеку. – Ммм? Что скажешь?       - Прочти мне свои стихи, - попросил я. – От них мне всегда становится легче. Даже если они грустные.       - А, ты хочешь, чтобы тебя вытошнило? – пьяно рассмеялся Уолтер.        - Фи, ты невыносим!        - Возможно. Нет, милый, боюсь, что стихи тебе не помогут. Ты не способен сейчас никого слушать, ты слышишь лишь себя, ты погружен в свои страхи и тревоги. Поэтому мы поступим иначе.        Он живо опустился на колени передо мной.       - Стой! – воскликнул я, поняв, что он задумал. – Только не здесь!        - Ты предлагаешь нам выйти на палубу? – с невинным видом осведомился проказник. – Право, Шарль, там слишком ветрено…        - Сюда могут войти!        - Пустяки, у тебя же есть опыт свального греха. А я заодно открою для себя что-то новое, - сказал он с невозмутимым видом, стягивая с меня штаны.        - Ты просто мерзавец, - простонал я, откинув голову и почувствовав его горячий язык на моем члене.        - Угу, - промычал он.        И добавил, глядя на меня снизу вверх:        - Я стал мерзавцем, глядя на тебя.        Я дал ему легкий подзатыльник. Но Уолтер больше не вступал со мной в пререкания. Он действовал ласково и умело. Его язык… Ах, святой отец, не буду пересказывать вам эти подробности, они, право, излишни. Скажу лишь, что ласки Уолтера и впрямь прогнали мою тоску. Он делал это так нежно, с такой невыразимой любовью, что я и впрямь стал забывать о мучивших меня страхах и тревогах. Мне было просто хорошо рядом с любимым… и любящим. ***        Помню, Роберт, в те дни и часы я не находил себе места, ожидая донесения с континента. Шхуна «Святая Маргарита» ушла в Ла-Манш. Но куда она направилась? В Кале? В Булонь? В Дюнкерк? Или еще куда-то? И что намеревался предпринять этот Шарль Байи?        Я томился неизвестностью, сын мой… ***        На рассвете корабль бросил якорь в Кале. Теперь, святой отец, мое настроение было отличным. Мне казалось, что мы с Уолтером находимся вне досягаемости Сесила и его приспешников. Я оставил Уолтера в портовом кабачке, хотя понимал, что он напьется. Признаться, мне и самому хотелось напиться вдребезги, но солнечный воздух Франции уже опьянил меня словно шампанское, и я был счастлив, что проклятые призраки исчезли во мгле ушедшей ночи.        Не мешкая, я отправился к коменданту порта де Гурдану, которого хорошо знал. Это был весельчак и обжора, внешне напоминавший епископа Лесли, но, в отличие от достопочтенного прелата, человек прямодушный. Когда-то он состоял в свите королевы Марии. Это было еще в те далекие (теперь уже такие далекие!) и счастливые времена, когда она, юная и беззаботная, была королевой Франции.        Де Гурдан принадлежал к числу приверженцев дома Гизов, и потому при французском дворе к нему относились с некоторым подозрением. Однако именно преданность Гизам, ярым противникам еретиков, и стала главной причиной, по которой де Гурдана назначили комендантом Кале. Де Гурдан был веселым и честным человеком, поэтому он весело и честно отправлял на виселицу всех, кого подозревал в связях с английскими еретиками. С таким комендантом Кале французский король мог не волноваться за судьбу этого порта.        Де Гурдан только накануне вернулся из Парижа. Сведения, которыми он со мной поделился, были удручающими. Отношения Гизов с правящим домом Валуа становились все более натянутыми. Королева-мать уже дважды за последние два месяца пыталась отравить герцога де Гиза (во всяком случае герцог, по словам де Гурдана, был в этом уверен), а король Карл Девятый во время своих частых попоек открыто заявлял, что лично пристрелит герцога, который метит на французский трон, а заодно и его брата, кардинала Лотарингского.        Вражда между Валуа и Гизами никогда еще не принимала такие открытые и скандальные формы. И это могло иметь самые плохие последствия для моей королевы. Мария Стюарт состояла в близком родстве с Гизами, а значит, ненависть французского короля могла обрушиться и на нее.        Де Гурдан предупредил меня, что если я окажусь в Париже, то должен быть очень осторожен: там меня ждет западня. Английский посол в Париже Фрэнсис Уолсингем, который был правой рукой Сесила, получил сведения, что я намерен прибыть ко французскому королевскому двору, и теперь плетет странные интриги, цель которых, по словам де Гурдана, остается неясной.        Слова коменданта Кале изумили меня. Как мог Уолсингем знать, что я прибуду в Париж? У меня вовсе не было таких намерений. Более того, еще два дня назад я даже не собирался покидать Лондон. Получается, что все случившееся со мной было заранее подстроено Сесилом? Но как и зачем? Я терялся в догадках, но ответа не находил. ***        Запомни, Роберт, каждый человек носит маску. Но под этой маской может скрываться другая маска, а под ней – третья маска. И главное – не запутаться в этом хороводе масок и призраков… ***        Я покинул де Гурдана, вежливо отклонив его предложение отобедать вместе, и отправился в кабак, где и напился вместе с Уолтером. Помнится, мы заснули в том же кабаке, благо на втором этаже оказались вполне сносно меблированные комнаты. А когда я проснулся, то обнаружил у своего изголовья записку, написанную незнакомым почерком. И никто из слуг в кабаке не мог объяснить, как она попала в мою комнату. Все клялись, что ничего и никого не видели. Я предлагал слугам золотые монеты, но даже после этого они уверяли меня, что понятия не имеют, как в моей комнате могла оказаться эта записка. А в ней было следующее:        «Граф, если вы читаете эту записку, то, значит, вы сумели благополучно переправиться через Ла-Манш и оказались в Кале. Вас можно поздравить, вам очень повезло, ибо Сесил сделал все, чтобы не дать вам покинуть Англию. Но если вы думаете, что находитесь в безопасности, то ошибаетесь. Берегитесь, ибо убийцы следуют за вами.       Они намерены настигнуть вас в Брюсселе или еще по дороге в этот город»        Подписи не было. На меня снова нахлынула гнетущая тревога, от которой мне, казалось, удалось бежать на «Святой Маргарите». Снова перед глазами затанцевали серые бесплотные призраки, готовые вовлечь меня в свой хоровод. Кто мог написать это письмо? Я терялся в догадках.              Бедняга Уолтер, всю ночь проспавший мертвецким сном, тоже не мог мне ничем помочь. Кстати, утром он снова напился и опять заснул. Я хотел было отправляться в Брюссель, но после вчерашней попойки чувствовал себя неважно. К тому же, проклятая записка испортила мне настроение. Я приказал, чтобы мне тоже принесли бутылку вина, и стал пить в одиночестве. Точнее, в обществе мирно посапывавшего Уолтера.             За окном была суета гавани, где разгружали корабли, пришедшие из далеких стран, которых я никогда не видел и неизвестно, увижу ли когда-нибудь. Я смотрел, как уходили в открытое море шхуны и бригантины. Может быть, они направлялись в ненавистную мне Англию, может быть, в Шотландию, в которой я так давно не был, но которая постоянно являлась мне во сне. А может быть, они шли в таинственные страны Нового Света, где, говорят, живут люди с красной кожей и огромными изумрудными глазами. Я слышал, что эти люди поклоняются луне и звездам, предсказывают будущее и общаются с духами…              Ах, Кале, перекресток дорог, уходящих в неизвестность! Грустно знать, что можно выбрать любую из этих дорог, но только не свободу. Неведомая могущественная сила не дает мне вырваться из мира, где танцуют призраки… Я не заметил, как задремал, и сны мои были болезненными и яркими.              Проснулся я уже на закате. Болела голова. Напротив, за столом сидел Уолтер и посасывал винцо. Кажется, в этот раз он был не слишком пьян. Чтобы голова прошла, я выпил два стакана вина, после чего объявил, что мы уезжаем немедленно. Уолтер попытался что-то возразить, но я даже не стал его слушать. Меня охватило лихорадочное возбуждение. Кто-то знает, что я поеду в Брюссель. Значит, на дороге меня может ожидать засада. И, стало быть, отправляться в путь на ночь глядя – чистой воды безумие. Поэтому именно на ночь глядя я и отправлюсь. И будь что будет.                     Я поволок ноющего Уолтера вниз, на конюшню, где, благодаря заботам достопочтенного де Гурдана, нас ожидали две свежих лошади. Через несколько минут мы уже скакали по дороге, которая вела на север вдоль берега моря.                    С наслаждением вдыхал я свежий морской ветер, любовался закатом, полыхавшим над морем. Там, за морем, лежит моя Шотландия… Тысячи воспоминаний, счастливых и горьких, готовы были снова нахлынуть на меня, но я отгонял их прочь. Мне не хотелось думать о том, что было в прошлом, лучше думать о будущем или вообще ни о чем не думать, а просто погрузиться в океан мгновения, полный полыхания заката…                     - Давай спешимся! – крикнул мне Уолтер. – Мне еще никогда не доводилось видеть такого заката!              Я не возражал. Побыть наедине с Уолтером во время заката над морем – это казалось прекрасным!              Мы сошли с коней, оставив их пастись на лугу, и подошли к обрыву. Внизу о скалы билось море. У самых скал оно было белым и пенным, а чем дальше от берега, тем темнее становилось, из синего превращаясь в свинцовое, а затем – в черное, но дальше, к западу, море снова начинало светлеть, и у горизонта оно уже сверкало огнем заходящего солнца. В полыхающем небе метались белые птицы, которые тревожно кричали, ветер был полон соленой свежести.        Я стал забывать о кошмарах, преследовавших меня. Не было ничего и никого. Только мы и закат. Я потянулся к Уолтеру, чтобы его поцеловать, и в этот момент раздался выстрел. Пуля просвистела над моим левым ухом. Я обернулся. Раздался второй выстрел. Уолтер вскрикнул и навалился на меня.        - Берегись, - простонал он. – Берегись, Шарль...        Я выхватил револьвер и выстрелил в ту сторону, где, по всей видимости, притаился убийца. Или убийцы. Из кустов выскочили два человека в коротких черных плащах и бросились бежать. Они быстро исчезли за скалами. Я два раза выстрелил в них, но оба раза промахнулся.        - Берегись, - шептал побледневший Уолтер, - берегись, они могут вернуться.        - Знаю, - сказал я сквозь зубы, - знаю… Ты ранен?        - Да… Кажется, в плечо.        Поддерживая Уолтера за локоть, я помог ему отойти за большой камень, где нас не могли настигнуть пули. Действительно, Уолтер был ранен в плечо. Я стащил с него рубашку и принялся осматривать рану.        - Что скажешь, лекарь? – со слабой улыбкой спросил Уолтер.        - Кажется, пуля прошла навылет, это хорошо… - пробормотал я.        Но рана сильно кровоточила, Уолтер бледнел всё сильнее. Я обнял его и поцеловал, пытаясь своим поцелуем влить в него новые силы.        - Ничего, - прошептал он, - прижимаясь холодным лбом к моему лбу. – Это всё пустяки, Шарль.        - Конечно пустяки! – с деланной уверенностью произнес я, хотя сердце мое разрывалось от тревоги и страха. – Всё будет хорошо!        Я разорвал рубашку Уолтера и перевязал лоскутьями рану, чтобы остановить кровотечение.        - Это мое первое ранение, - с виноватой улыбкой прошептал поэт. - Знаешь, Шарль, меня никогда еще не ранили. Ни шпагой, ни кинжалом, ни пулей…        Он дрожал как в лихорадке. Это мне не нравилось. Может быть, пуля была отравленной? Вряд ли. Хотя, как знать.        - Уолтер, - проговорил я, снова обнимая его, - ты спас мне жизнь, ты…        - Нет. Просто эти мерзавцы оказались никудышными стрелками, - возразил он. – Ведь они метили в тебя, разве не так?        - Конечно, в меня. Боюсь, моя компания слишком для тебя опасна. Впрочем… Нам надо добраться до какой-нибудь деревни.        К счастью, Уолтер, хотя и ослабел, мог держаться в седле. Примерно через час мы без приключений добрались до маленького городка на самой границе. Местный врач осмотрел Уолтера и сказал, что рана не опасна, и что раненый ослабел от потери крови. Он промыл рану, смазал ее какой-то мазью, наложил чистую повязку.       Ночь мы провели в доме врача. Я не смыкал глаз, ожидая, что вот-вот произойдет новое покушение. И смотрел на спящего Уолтера. Мой возлюбленный был бледен, по его лбу струился холодный пот. А я покрывал его лицо поцелуями, осторожно гладил раненое плечо и молил Господа, чтобы мой любимый поскорее поправился.       К счастью, ночь прошла спокойно. ***       Наконец, Роберт, я получил донесение о том, что Шарль Байи прибыл в Кале. И там долго говорил о чем-то с де Гурданом, этим выкормышем Гизов. А затем фламандец исчез. След его снова потерялся. И я тогда не знал – навсегда или только на время… ***       Мысли мои, святой отец, все время возвращались к происшедшему на морском берегу. Все было странно в этом покушении. Таинственные убийцы наверняка следовали за нами от самого Кале. Они, однако, оказались плохими стрелками. Неужели Сесил не мог нанять кого-нибудь получше? Но, может быть, убийцы были подосланы вовсе не Сесилом? Может быть.        Ведь в Нидерландах было неспокойно, местные еретики поднимали один мятеж за другим, в Брюсселе то и дело вспыхивали беспорядки, устраивавшиеся местными оборванцами - гезами. Все они ненавидели испанцев, а значит, ненавидели и нас, шотландцев, которым испанцы дали приют. Эти негодяи, притворявшиеся добропорядочными бюргерами, только и мечтали, чтобы мы убрались из их провинций.        Сейчас все говорили о том, что предводитель этих мерзавцев, принц Оранский, прозванный Вильгельмом Молчаливым, собирает армию, чтобы вторгнуться в Нидерланды, разбить войска Альбы и изгнать испанцев. И тогда нам пришлось бы оставить всякую надежду на помощь Альбы, сколь бы призрачной ни была эта надежда.        Проклятое время, проклятое время! Во что дьявол превратил христианский мир, святой отец? Мы сражаемся, сражаемся друг с другом, и вражде этой не видно конца. Кончится тем, что мы все друг друга перережем. И что тогда? Придут сарацины? А может быть, это будет не так уж и плохо? Ах, святой отец, не осуждайте меня, эта мысль не такая уж еретическая, как кажется. Помнится, обычно молчаливый и мрачный дон Герау, когда мы выпили с ним лишнего, стал вдруг рассуждать, что если бы не мавры, то не было бы никакой могучей Испании, а были бы дикие племена вестготов в вонючих шкурах. И это сказал дон Герау, который готов перегрызть глотку любому, кто скажет хоть слово против его королевства!       Между тем, несмотря на все мои опасения, до Брюсселя мы добрались без всяких приключений. Рана Уолтера действительно оказалась не слишком тяжелой, и он сносно держался в седле. Никто больше не пытался напасть на нас. Ни таинственные убийцы, ни местные оборванцы, шайки которых рыскали по большим дорогам и которые гордо именовали себя отрядами сопротивления. Небо нас хранило. Спустя полтора дня мы с Уолтером уже сидели в моем доме в Брюсселе, который я смог купить благодаря золоту, вывезенному мною из Шотландии.       Дом этот был предметом зависти многих беглецов с Альбиона, и многие ненавидели меня за то, что я осмелился его купить, в то время как они, видите ли, вынуждены прозябать в жалких лачугах. Впрочем, мне не было никакого дела до этого злобного шепота. Поначалу я старался помогать многим, но быстро понял, что это вызывает лишь еще большую ненависть ко мне. Даже те, кому я помогал, поносили меня за моей спиной и строили козни. Зависть, святой отец, обычная человеческая зависть! И я прекратил заниматься благотворительностью. Пусть эти змеи шипят. Ненависть, царившая в Брюсселе, ничуть меня не угнетала. Здесь я чувствовал себя никому ничем не обязанным.       Но я молил Уолтера, чтобы он держал язык за зубами. Говорить свои мысли вслух в Брюсселе было еще опаснее, чем в Лондоне. Повсюду были шпионы испанского наместника и святой инквизиции. Разумеется, Уолтер, пообещал мне быть осторожным, но это обещание ничуть меня не успокоило. Впрочем, выбора не было, меня ждали дела. ***       Леннокс объявился в Брюсселе внезапно, словно возник из воздуха. А Шарль Байи исчез… Во всяком случае никаких следов пребывания этого фламандца в Брюсселе моим людям так и не удалось обнаружить.       Между тем Леннокс уже в первый день своего пребывания в Брюсселе бросился к Альбе. И тот его немедленно принял. О чем они говорили, мне так и не удалось узнать, но встреча эта состоялась, у меня на этот счет были самые верные сведения, Роберт… ***       Уже с первого дня своего возвращения в Брюссель я стал добиваться аудиенции у герцога Альбы, святой отец. Мне, во что бы то ни стало, нужно было встретиться с наместником, чтобы сдвинуть с мертвой точки дело с отправкой войск на Альбион. Однако все мои попытки повстречаться с Альбой упирались в глухую стену. Несколько дней подряд я приходил во дворец, который, несмотря на огромные окна, неизменно казался темным и мрачным, и всякий раз мне говорили, что наместник занят и не может меня принять. Я шел домой, где меня ждал Уолтер, который выходил на улицу лишь изредка. Я заставал его либо за сочинением стихов, либо за беседой с бутылкой.       Увы, Уолтер продолжал пить. Слишком много пить. Мне это не нравилось, я видел, что он губит себя. Но он живо пресекал все мои попытки убедить его пить меньше.       - Шарль, я люблю тебя, но люблю и вино, - говорил он мне.       - И кого ты любишь больше? – раздраженно спрашивал я.       - Тебя, - с обезоруживающей улыбкой отвечал он.       После чего добавлял:       - Но временами я изменяю тебе с бутылкой.       - Значит, я не слишком хорош для тебя?       - Хорош, мой милый. Но бутылка тоже жаждет моей любви. Я не могу ей изменить, ибо она была единственной моей верной спутницей после…       Тут он обычно умолкал. Но я понимал, что он имел в виду: после Лохливена! После проклятого Лохливена!       Однажды, после очередного намека на Лохливен, я не выдержал и закричал:       - Но ты же сам сказал, что это в прошлом! Что теперь нет прежнего Чарльза Стюарта и нет прежнего Уолтера Вуда! И давно нет уже проклятого Лохливена! Он за сотни миль от нас! Теперь всё другое! Даже город – другой!       А Уолтер улыбнулся мне в ответ, бросил взгляд в окно, за которым было серое, дождливое небо Брюсселя и начал: Как холодны чужие города и бесприютны серые дожди! Везде разноязыкая толпа, я в ней пытаюсь от себя уйти, но память бьет в лицо слепым дождем: я все искал, но так и не нашёл тот незаметный и желанный дом, где было бы мне просто хорошо. А ветер одиночества в груди уносит дни, как будто облака. Я жив ещё, но некуда идти, смерть не близка, но и не далека. Мне хочется вернуться. Но куда? Я прошлое покинул, а теперь Холодные, чужие города. И в них дожди стучат в чужую дверь.       Я застыл. Мне показалось, что капли холодного дождя бьют прямо в мое сердце.       - Ты по-прежнему чувствуешь себя одиноким? Даже рядом со мной? – собственный голос казался мне чужим и далёким.       - Тот, прежний Уолтер Вуд, не умер, - отвечал мой возлюбленный. – И вот ему-то одиноко. Понимаешь?       - Ты сам навоображал себе всякой всячины! – вскричал я. – Всё это плод твоего больного воображения! Ты со мной, а я люблю тебя больше собственной жизни!       - Я тоже, - тихо сказал Уолтер с грустной улыбкой. Но, Шарль, если бы ты знал всё…       - Нет! – зарычал я. – Я не хочу знать всё! Я ничего не желаю знать! Я просто хочу быть с тобой!       Я схватил Уолтера и прижал к себе так, словно хотел раздавить. И раздавил бы, но, по счастью, я никогда не отличался особой физической силой. И всё же моих сил хватило, чтобы повалить его на кровать. Я лихорадочно раздевал Уолтера, а он не сопротивлялся. Но на губах его была всё та же грустная улыбка. И эта улыбка убивала меня, святой отец! Потому что в ней было то самое одиночество, холодное, дождливое одиночество, о котором Уолтер и говорил в своем стихотворении!       Почему? Почему?? Боже, почему между нами по-прежнему стояли проклятые волны Лохливена? Что, что я должен был сделать, чтобы преодолеть эту невидимую преграду? Ведь мы оба любили друг друга!       Уолтер… Ах, святой отец, он был для меня прекрасней всех на свете! Я не мог им налюбоваться: его гибким телом, плечами – хрупкими, но удивительно красивыми. Наконец, трогательными веснушками на плечах… Мне хотелось всех их перецеловать! Он был так трогательно беззащитен! И еще мне хотелось, чтобы в его глазах не было этой грусти – пусть светлой, но все же грусти.       Я целовал его, ласкал, покрывал его тело поцелуями… Лишь бы грусть исчезла с милого лица. Наконец, я принялся целовать его член… Ах, святой отец, пусть со стороны это выглядит постыдно, но для меня это имело совсем иное значение. Это было выражение моей любви, моей сопричастности, моей готовности сделать всё для любимого. Это не была похоть и сладострастие, но это была нежность и любовь.       И я чувствовал, как Уолтер начинает желать меня все сильнее. Его руки обхватили мою голову, прижимая ее к паху, а я брал всё глубже и глубже, даже задыхаясь. Потому что я хотел доставить наслаждение любимому, и не просто плотское наслаждение, мне хотелось, чтобы он своим телом почувствовал всю любовь, которая переполняла моё сердце!       И вот он стал содрогаться, из груди его вырвались стоны, и я жадно стал заглатывать его солоноватое семя как самый сладкий нектар! Ах, святой отец, я был счастлив! Я был счастлив, и я хотел, чтобы и Уолтер был счастлив.       Наконец, я приподнялся, осторожно лег рядом с ним - расслабленным, неподвижным… Мы лежали молча, и эта тишина была прекраснее самой прекрасной музыки.       И вот, он повернул ко мне голову и… я увидел на его лице всю ту же грустную улыбку.       - Если бы ты знал всё, Шарль… - сорвалось чуть слышное с его губ.