Танец призраков

       В ту же ночь я, не теряя времени, отправился в Антверпен. Там находился человек, который мог мне помочь. Этим человеком были вы, святой отец. Доктор Стори, ученый-богослов. Ах, ваше имя уже тогда звучало как легенда! Ваше мужество, святой отец, ваша стойкость, ваша преданность Святой Церкви неизменно вдохновляли нас, всегда были для нас примером!        О, мы, католики Англии и Шотландии, всегда помнили, что вы - бесстрашный противник королевы-еретички. Как смело, святой отец, вы в своей публичной проповеди призвали к ее убийству! Для этого нужно иметь настоящее христианское мужество! Да, знаю, после этого вам пришлось бежать из Англии. В Брюсселе вы явились к Альбе, и он был покорен вашим красноречием. Я сам не раз слышал, как этот угрюмый и холодный старик называл вас святым человеком. О, святой отец, Альба всегда прислушивался к вашему мнению! Именно вы были тем человеком, который мог убедить наместника освободить Уолтера из темницы.        Ах, святой отец, вы правы, я очень изменился, хотя мы виделись совсем недавно. Вы говорите, что даже не узнали меня, не узнали мой голос… Признаться, и я не сразу узнал вас. Но теперь-то я вас узнаю. Ибо нет кроме вас другого человека, столь преданного нашей несчастной королеве… Помолитесь за меня, святой отец. Дабы в сердце моем не угас огонь преданности Святой Церкви и королеве Шотландской!        О, святой отец, на глаза мои наворачиваются слезы… Исповедь очищает мое сердце, а когда я смотрю на вас и думаю о вашем мужестве… Нет, не закрывайте свое лицо, оно прекрасно… Хотя холодные ветра Ла-Манша и проклятая сырость этого подземелья способны сделать неузнаваемыми даже самые родные лица!        Да, вам многое довелось пережить… Вы бежали из Англии зимней ночью, когда на море бушевала буря, на старой рыбацкой шхуне… ***        Этот старый проходимец Стори бежал на утлой рыбацкой посудине, спрятавшись от таможенников в пустой бочке из-под селедки. Да, Роберт, он удрал. В Брюсселе он явился к Альбе и одурачил его своими напыщенными речами. Черный паук не раз называл этого пустозвона и мошенника святым человеком.        По счастью в вопросе о Марии Стюарт на Альбу не мог повлиять никто, даже сам испанский король. Альба не хочет ввязываться в войну из-за этой развратной авантюристки. И за это я ему признателен, Роберт, искренне признателен, пусть он даже и считается злейшим врагом нашего королевства.        Что? Ты спрашиваешь, почему Стори сумел завладеть умом Альбы       Видишь ли, сын мой, однажды я присутствовал на его проповеди. Я пришел тайно, из любопытства. И, поверишь ли, через четверть часа после его речи я почувствовал себя папистом! Господь да простит мне духовную немощь! Нет, Стори не говорил ничего особенного. Обычный набор заклинаний, которые повторяют католические проповедники. Все дело было в том, как он говорил. Интонации, манера речи - они завораживали. Он мог убедить слушателя в чем угодно. Отъявленный мерзавец, он умел пользоваться этим дьявольским даром.        Так вот, Стори выклянчил у Альбы должность таможенного цензора в Антверпене. Он поднимался на борт кораблей, прибывавших из Англии, и просматривал привезенные книги, чтобы в провинции, как говорили проклятые паписты, «не проникала еретическая зараза». И этот мерзавец не упускал случая выступить во время таможенных досмотров с пламенной проповедью перед погрязшими, по его мнению, в ереси английскими моряками. Не скрою, я его ненавидел за это. А нашу государыню одно имя этого негодяя приводило в ярость. Он был опасен, этот проповедник, очень опасен!        Тем более что он не только занимался таможенным цензорством, но и писал гнусные пасквили, где осмеливался утверждать, что убийство нашей государыни является делом богоугодным. Каков мерзавец! Правда, его книги, на мой взгляд, были скучными. Сила этого проходимца заключалась не в письменной, а в устной речи.        Но я не собирался с этим мириться. И в то самое время, когда Леннокс направлялся в Антверпен, туда же направлялся и снаряженный мною корабль.        И если бы еще не одно предательство… Но обо всем по порядку. ***        Ах, святой отец, я направлялся к вам в Антверпен, потому что вы были для меня единственной надеждой освободить Уолтера! Вы и только вы могли переубедить Альбу.        Вы помните мой приезд? Я пришёл в ваш скромный домик неподалеку от антверпенской крепости, которую возвели испанцы и которая вызывала озлобление местных жителей, ведь среди них было много еретиков. Направляясь к вашему дому, я видел памятник, который Альба воздвиг себе. С ненавистью смотрел я на каменную статую, на постаменте которой красовалась надпись:        «Фернандо Альваресу де Толедо, герцогу Альбе, правителю Нидерландов при его католическом величестве Филиппе Втором. Он подавил мятеж, усмирил бунтовщиков, восстановил веру, обеспечил правосудие, установил прочный мир. Самому верному слуге величайшего из королей» ***        Старый мерзавец Стори жил неподалеку от памятника Альбе. Говорят, Роберт, эта статуя была объектом ненависти обитателей Антверпена, которые по ночам обмазывали ее дерьмом, забрасывали тухлыми яйцами, писали на ней непристойные надписи, так что одно время возле статуи днем и ночью стояла охрана. Честно говоря, я и сам с удовольствием написал бы на этом памятнике какую-нибудь гадость или же, на худой конец, швырнул бы в него тухлым яйцом. Но мне не довелось побывать в Антверпене, Роберт.        Впрочем, до меня доходили слухи, что соперники Альбы в Мадриде не преминули воспользоваться опрометчивым решением герцога увековечить свое имя и нашептывали Филиппу Второму, что его наместник в Нидерландах возомнил себя королем. Говорили, что испанский король был весьма раздражен поступком своего наместника… ***        Каюсь, святой отец, увидев статую Альбы, я подумал о слухах, по которым его католическое величество был весьма раздражен поступком своего наместника, возомнившего себя едва ли не королем… О, я знаю, знаю, как вам нравился этот памятник! Помню, когда я к вам явился, вы первым делом спросили меня, как я к этому памятнику отношусь. Я тогда слукавил, святой отец, промычал нечто нечленораздельное, что вы могли равно истолковать и как одобрение, и как осуждение.        Вы же, я помню, произнесли пламенную тираду, восхвалявшую этот памятник. Как, вы не помните? О, конечно, слишком много воды утекло с тех пор… А я помню вашу речь, святой отец. С ваших слов выходило, что этот памятник является воплощением грядущего торжества Святой Церкви, ее победного шествия по земле, стонущей от бесчинств еретиков и ждущей избавления. Этот памятник, говорили вы, подобен грозному всаднику Апокалипсиса (правда, Альба был изображен пешим), предупреждением всем живущим о скором грозном суде и пришествии Господа нашего Иисуса Христа.        О, вы говорили очень проникновенно и убедительно. Но теперь, когда мы с вами сидим в этом темном и сыром лондонском застенке, я признаюсь вам честно, что не очень вслушивался в ваши пламенные речи, поскольку явился совсем за другим.        Вы прощаете мне, святой отец… О, ваш голос стал совсем тихим… Понимаю, почему вы отворачиваетесь, на ваши глаза, должно быть, наворачиваются слезы… О, понимаю, святой отец, эта часть моей исповеди так трудна и для меня самого! Но я слишком много выстрадал. А значит, я выстрадал и свою искренность!        Помню, мы стояли возле окна, за которым маячила проклятая статуя, и я изо всех сил старался придать своему лицу подобающее умиленно-проникновенное выражение… А на душе у меня было черно. Каюсь, святой отец! Я, граф Леннокс, первый вельможа шотландского королевства, вынужден был торчать в какой-то лачуге и выслушивать речи полусумасшедшего попа… Проклятое время, проклятая жизнь! Так я думал тогда. Видите, насколько я искренен, сейчас перед вами! И верю, что вы простите меня… Да-да, святой отец, Бог меня, несомненно, простит. Хоть мне и трудно поверить в это…        И вот, когда вы, я видел это, буквально задыхались от переизбытка чувств, когда вы застыли, открыв рот и широко раскрыв глаза, именно тогда я начал свою речь. Я говорил о битвах великих и малых, о том, что судьбы христианского мира решаются как на полях сражений под звон мечей и грохот орудий, так и в битвах незримых, в битвах, которые ежедневно и ежечасно ведут по всему миру добрые католики, рискуя собственной головой во имя торжества Святой Церкви. Я говорил о том, как силен и опасен дьявол, который не упускает случая посеять семена раздора между служителями святого дела, дабы они обратились друг против друга, сами уничтожили великое здание Церкви и подвергли поруганию святость наместника святого Петра - его святейшества папы Римского. Неужели, вопрошал я вас, неужели мы позволим восторжествовать дьяволу?        После этого я перешел к сути дела. Я говорил, что по навету еретиков наместник распорядился арестовать Уолтера Вуда, прибывшего со мной из Лондона, на основании нелепого обвинения в шпионаже в пользу Англии.        Ах, святой отец, ваше присутствие, присутствие вдохновенного проповедника, вдохновляло и меня! И я, не жалея красок, описал Уолтера как одного из самых верных приверженцев гонимой церкви в богопротивной еретической столице (хотя Уолтер, увы, сам был еретиком, и я каюсь в своей лжи!), я рассказал о том, как, рискуя жизнью, Уолтер пробирался в замок, где заточена королева шотландская, чтобы доставить ей письма от ее приверженцев, в том числе и от вас, а также от испанского наместника (на самом деле Уолтер никогда никаких писем не доставлял). Наконец, я рассказал, как Уолтер помог мне вырваться из Лондона, где за мной по пятам шли люди Сесила, и закрыл меня своей грудью, когда на меня покушались неизвестные убийцы на большой дороге к северу от Кале (а это уже было чистой правдой). И теперь, говорил я, этот человек заточен в темницу по ложному навету, ему предстоит предстать перед «Кровавым советом» и, возможно, сложить голову на эшафоте - ему, ни в чем не повинному! После этого я рассказал и о том, как наместник, действуя на основе лживых сведений, подброшенных ему еретиками, изгнал меня из Брюсселя. «Куда мы катимся? – гневно восклицал я. - Мы, католики, сами себя уничтожаем, мы открываем ворота нашей крепости еретикам, дабы они надругались над нашей верой, стерли с лица земли здание Святой Церкви. И мы будем покорно смотреть на это, в то время как наш святой долг - сражаться, сражаться, ежечасно, ежеминутно, наяву и во сне противостоять козням еретиков, направляемых самим дьяволом!»        Ах, святой отец, тогда я лгал вам! И позже Господь покарал меня за эту ложь. Ибо я понял, что нельзя доверять людям, какими бы преданными и искренними они ни казались. Нет-нет, святой отец, Боже упаси, я вовсе не вас имею в виду! Нет, не вас. Я имею в виду других. И скоро я открою вам, как обстояли дела на самом деле.        А тогда, святой отец, я произносил свою речь, даже не подозревая, что в это самое время по антверпенскому каналу… ***        Ах, Роберт, судьба любит странные совпадения! Именно в то самое время, когда Леннокс прибыл к проклятому попу, корабль, который я лично снарядил, уже поднимался по антверпенскому каналу прямо к порту. ***        Моей речи, святой отец, оказалось достаточно, чтобы вы изъявили желание немедленно вместе со мною отправиться в Брюссель и добиться аудиенции у герцога. И радости моей не было предела, ибо вам Альба отказать не смог бы, даже если бы очень захотел. А это означало, что мой друг Уолтер будет освобожден.        О, святой отец, я был готов везти вас в Брюссель в ту же минуту, но, видно, судьбе это было неугодно. Явился посыльный, который сообщил, что в порт входит английский корабль и что начальник порта просит достопочтенного доктора Стори подняться на борт для таможенного досмотра. Я еле удержался от того, чтобы не выругаться в вашем присутствии! Да простит мне Господь этот греховный помысел!        - Святой отец, - сказал я тогда, - наше дело не терпит. Нам надо как можно скорее добраться до Брюсселя!        - Понимаю, граф, - отвечали вы, - понимаю, и, поверьте, я сам хочу как можно скорее явиться к наместнику. Но я не могу не выполнить свой долг. К тому же, мне все равно необходимо получить разрешение начальника порта на свое временное отсутствие.        - Сколько же времени займет этот досмотр?        - С Божьей помощью, я надеюсь управиться за два часа.        - Два часа! – простонал я, стукнув кулаком по столу. – Два часа!        - Не стоит впадать в уныние, граф, это большой грех, - произнесли вы смиренно и назидательно. - Кстати, вы не хотели бы отправиться вместе со мной на этот корабль?        - На корабль? – удивленно переспросил я. – На этот английский корабль?        - Ну да, на корабль. У вас ведь нет никаких дел в Антверпене?        - Гм… Но что я буду делать на этом корабле?        - Вы посмотрите, как проходит досмотр. Иногда там происходят довольно занимательные и поучительные истории. А потом мы с вами отправимся к начальнику порта, чтобы я мог получить разрешение на отпуск, и сразу же выедем в Брюссель.        Как, святой отец, вы совсем не помните этого нашего разговора? Ах, все-таки помните? Да-да, я понимаю, это был ужасный день… Ужасный день и для вас, и для меня. Но тогда мы с вами еще не подозревали, какое испытание уготовил нам Господь.        Признаться, святой отец, мне не хотелось идти в порт. Не то чтобы я предчувствовал недоброе. Просто не хотелось подниматься на борт английского корабля, пусть даже и бросившего якорь в порту его католического величества. ***        Знаешь, Роберт, позже, когда Стори уже допрашивали здесь, в Лондоне, он говорил, что Леннокс не хотел идти вместе с ним. О, этот змееныш, несомненно, умеет чувствовать опасность! Стори, как он сам потом признавался, хотел прочитать Ленноксу небольшое наставление о том, как полезно и поучительно присутствовать при таможенном досмотре… Небольшое наставление! Да этот безумный папист готов был тараторить часами! Представляю, как ужаснулся Леннокс, когда понял, что его с головой накроет этот мутный поток словоблудия. О, признаться, в этом я готов ему даже посочувствовать. Словоблудие Стори - нечто ужасное. Он словоблудствовал даже на допросах!..        У меня нет сомнений, что Леннокс куда охотнее отправился бы в какой-нибудь портовый притон. Но выбора у него не было, и он отправился вместе со Стори. ***        И вот, святой отец, мы с вами поднялись на борт английского корабля, ставшего на якорь. Помните его название? Конечно же, помните! Как, разве нет? Право, человеческая память странная вещь! Иногда она мучает нас страшными воспоминаниями, а иногда начисто стирает их… Да-да, святой отец, вы правы, на все воля Господа, на все его воля…        Корабль назывался «Святая Елизавета». Это можно было счесть еще одним зловещим предзнаменованием, ибо Елизавета - имя королевы-еретички.        Нас встретил помощник капитана. Вы предъявили ему верительные документы от своего имени и имени трех таможенников, которые были с нами. Помню, с каким достоинством вы держались. Ничего подозрительного на корабле я не заметил.       Вокруг суетились матросы. Кажется, они убирали паруса. Впрочем, я не мог это точно утверждать, поскольку совершенно не разбираюсь в морских делах.        Вы выразили помощнику капитана недовольство тем, что нас не встретил сам капитан. Помощник рассыпался в извинениях. Он сказал, что капитан чувствует недомогание и потому остался в своей каюте. Однако он нас ожидает. Пусть господа таможенники начинают досмотр, а доктор Стори может пожаловать к капитану.        Мы спустились по крутой лестнице внутрь корабля. О, святой отец, вы за время своих трудов в порту побывали, наверное, на нескольких десятках, если не сотнях кораблей, и двигались очень быстро, в то время как я гораздо менее ловко спускался по узким, крутым ступенькам, цепляясь за перила и боясь свалиться вниз.        Помощник капитана открыл какую-то дверь.        - Прошу вас, доктор, - произнес он с любезной улыбкой.        Вы вошли внутрь. Я медлил. Не нравилась мне медовая улыбочка этого англичанина. Но все же я переступил порог.        Мы оказались в небольшой каюте, в которой кроме нас не было ни души.        - А где же капитан? – удивленно спросили вы, святой отец.        - Очевидно, куда-то вышел, - с прежней улыбочкой отвечал англичанин.       – Но вам не о чем беспокоиться, капитан сейчас будет. Присаживайтесь на этот диван, господа.        Мы последовали его приглашению и уселись.        Вы помните, святой отец? Вы помните этот ужасный момент? Да, я понимаю, и мне самому тяжело об этом вспоминать…        Англичанин стал у двери. Улыбка исчезла с его лица, он выпрямился, приняв холодный и торжественный вид.        - Джон Стори, - произнес он громко и четко, словно судья, зачитывающий приговор, - Джон Стори, именем ее величества королевы Англии вы арестованы.        - Что? – изумленно вскричали вы, вскакивая с дивана. - Что вы сказали?        Я похолодел. Предчувствие меня не обмануло: мы оказались в западне.        - Вы арестованы именем ее величества королевы Англии, - холодно повторил англичанин. - Это все, что я имею вам сказать.        Помню, мы переглянулись. На вашем лице было написано изумление и ужас… О нет, святой отец, я понимаю, ваш дух оставался непоколебимым, но все мы люди, всем нам не чужды страхи…Признаться, и мне самому в тот момент стало на миг страшно… ***        Представляю, Роберт, что испытывал Леннокс в тот момент, когда понял, что оказался в западне! Ха-ха! Он наверняка рвал на себе волосы. Еще бы! Так глупо попасться в капкан, поставленный для другого! Ускользнуть от меня здесь, в Лондоне, и попасть в мои сети в Антверпене, прямо во владениях испанского короля, по милости полусумасшедшего попа! Ха-ха-ха! Наверное, он готов был лопнуть от ярости! ***        Впрочем, нет, святой отец, в тот момент мне не было страшно. Я просто сходил с ума от ярости! Что могло быть невероятнее и глупее происшедшего? О, я понимаю, на все воля Божья. Все испытания, что посылает нам Господь, следует принимать с благодарностью и смирением. Но порой это бывает решительно невозможно, согласитесь!        Вы вели себя куда более сдержанно, и я преклоняюсь перед вами, святой отец!        - Вы отдаете себе отчет в своих действиях? – гневно вопросили вы этого английского разбойника. – Я, Джон Стори, нахожусь под покровительством Филиппа Второго, короля Испании, и под защитой его наместника, герцога Альбы!        - Мне нет до этого дела, - невозмутимо пожал плечами англичанин. - Я лишь выполняю приказ. Об остальном вы поговорите с капитаном, который, я слышу, уже идет сюда. Если он, конечно, захочет с вами говорить.        В коридоре действительно послышались шаги. В каюту вошел капитан. Я едва смог сдержать возглас изумления. Это был Кобгем. ***        Собственно, Роберт, капитаном того корабля был Кобгем. Да, тот самый Кобгем, пират с острова Уайт, трижды предатель… Что? О, ты прав, Роберт, можно было найти человека и понадежнее. В конце концов, именно он, Кобгем, упустил Леннокса в Дувре. И подозреваю, сделал он это умышленно. Но ведь когда я задумывал этот план, то рассчитывал захватить в плен всего лишь полусумасшедшего попа-проходимца. О, если бы я знал, что в сеть попадется такая рыба как Леннокс, я бы сплел сеть понадежнее и поставил бы куда более верного ловца, чем этот Кобгем! ***        Святой отец, вы помните ту сцену? Ах, я понимаю, вам было не до того. Вы были погружены в горячую молитву о нашем избавлении из проклятого плена!        Но я - человек приземленный. Я смотрел на Кобгема в полной растерянности. А тот… тот просто остолбенел. Это продолжалось несколько мгновений, но мгновения эти показались мне столетиями.        Потом я отвел глаза. Мне не хотелось показывать, что я знаком с Кобгемом. Все должно было решиться в следующие секунды. Если Кобгем назовет мое имя, мне конец. Если же нет, то… Каюсь, святой отец, каюсь, я виноват и перед Богом, и перед вами! Я считал, что у меня есть шанс спастись, и был уверен, что смогу им воспользоваться. Но я думал не только о себе. Я думал о своей королеве, которую мне во что бы то ни стало нужно спасти, я думал об Уолтере, заточенном в мрачной темнице… Нет, не только о себе! О, вы прощаете мне! Как вы добры, святой отец! Господь отблагодарит вас за вашу доброту!        - Доктор Стори, - услышал я голос Кобгема, - скажу вам прямо, этот корабль я привел в Антверпен лишь с одной целью: арестовать и доставить вас в Лондон.        Я перевел дух. Кобгем больше не смотрел на меня, он смотрел только на вас, святой отец. Вы помните это? Ах, что же я все время задаю вам этот вопрос… Простите меня, меня, простите, святой отец!        - Приказ, который я получил, касался только вас, - эти слова Кобгем произнес особенно четко и бросил на меня быстрый взгляд.        Мне стало еще легче.        - Впрочем, - добавил этот негодяй, - впрочем, мне также приказано действовать сообразно обстоятельствам.        Я снова напрягся.        - Как бы там ни было, - с холодной улыбкой продолжал Кобгем, - как бы там ни было, корабль уже поднимает паруса и быстро уйдет в открытое море, так что гарнизон даже не поймет, что случилось. А когда поймет, будет уже поздно посылать погоню. Сегодня же вечером, достопочтенный мистер Стори, вы будете в Дувре, а ближе к ночи окажетесь в Лондоне, где вас ждут с распростертыми объятьями.        - Вы слышали, граф! - о, я помню это ваше восклицание, святой отец! - Вы слышали? Небо ещё не видело более гнусного, подлого и наглого попрания всех законов – божественных и человеческих! Вы схватили меня в гавани Антверпена, во владениях его католического величества, короля Испании! Это неслыханное преступление будет расценено как акт войны, предупреждаю вас!        - Перестаньте! - с дьявольским смехом отвечал Кобгем. - Король Филипп и его наместник слишком умны для того, чтобы начинать войну из-за жалкого глупца в рясе.        Именно так и сказал этот мерзавец!        И тут вы обратились ко мне.        - Граф! Вы, принадлежащий к столь древнему и славному роду Лен…        - Молчать! - гаркнул Кобгем, не давая вам произнести моё имя. – Молчать, проклятый поп! Я не желаю слушать твоих завываний! Они уже вывели из себя весь Уайт-Холл. Теперь тебе придется заплатить за свои гнусные подстрекательства. В Лондоне палач уже приготовил для тебя веревку! Заткни ему рот! — крикнул он своему помощнику. ***        Разумеется, Роберт, потом-то мне рассказали обо всем, что происходило в каюте капитана. Кобгем приказал своему помощнику скрутить Стори и заткнуть ему рот кляпом. И тот сделал это, несмотря на возмущенные вопли Стори.        Мне ясно: Кобгем не хотел, чтобы с уст этого полубезумного попа сорвалось имя Леннокса. Ведь тогда его необходимо было бы доставить в Лондон. И как знать, что Леннокс мог рассказать здесь, на допросе, про самого Кобгема. Впрочем, если Леннокс и впрямь сейчас в наших руках, то надеюсь, мы заставим его рассказать про тёмные делишки нашего славного молодца… ***        - Выкинь за борт проклятых таможенников, - сказал Кобгем своему подручному. - Мы уже движемся к открытому морю?        - Так точно, сэр. Так быстро, как только возможно.        - Значит, надо идти еще быстрее. Они могут перекрыть выход из канала, нам надо проскочить во что бы то ни стало! А вас я отведу в другую каюту, - произнес Кобгем, обращаясь ко мне. – Я не припоминаю вас, и мне нужно вас допросить. Следуйте за мной.        И я вышел вслед за ним, оставив вас, святой отец, в одиночестве. Но что я мог поделать?        Мы оказались в каюте капитана.        - Проклятье! - плотно закрывая дверь, произнес Кобгем. - Проклятье! Какого черта вы явились сюда?        - Чтобы снова увидеть вашу физиономию, милейший, - ответствовал я, уже совершенно овладев собой.        - Что ж, могу вас поздравить: ваше желание исполнилось. Черт возьми, неужели граф Леннокс стал портовым таможенником? До чего людей доводит нужда!        - А вас, сударь, нужда снова привела на службу к Сесилу? Впрочем, судя по тому, что случилось в Дувре, когда я покидал Англию, вы с этой службы и не уходили.        - Я служу тому, кто мне в данный момент платит, - ухмыляясь, произнес мерзавец. - Сесил поручил мне схватить этого распоясавшегося попа и доставить в Лондон. Но я и подумать не мог, что кроме этой мелкой рыбешки в мои сети попадетесь вы!        - И что же вы намерены со мной сделать?        - Гм… Я вижу, граф, вы нервничаете.        - Ничуть.        - Вы побледнели, ваши руки дрожат… Впрочем, признаюсь, на вашем месте мне тоже было бы сложно сохранить самообладание.        - Черт бы вас побрал! Что вы намерены со мной сделать?        - Что я намерен с вами сделать? Хороший вопрос. А почему бы мне не доставить вас в Лондон? Конечно, вы не жалкий сумасшедший поп, но даже из-за вашего ареста Филипп Второй не начнет войну с Англией. Шуму, конечно, будет много, но и только.        - Вы не сделаете этого!        - Не сделаю? А почему? Вы только представьте себе: я привожу в Лондон графа Леннокса, участника едва ли не всех заговоров против моей королевы, люто ненавидимого самим Сесилом! Да за это Сесил меня озолотит, а королева сделает рыцарем и герцогом!        - За это вас отправят на эшафот.        - Вот как?        - Разумеется. Ведь когда я окажусь в Тауэре, то сразу вспомню, что никто иной как сэр Уильям Кобгем на встрече в подземелье шотландского посольства предлагал убить королеву английскую в обмен на хорошее вознаграждение.        - Ваши слова сочтут клеветой, попыткой отомстить мне.        - А если не сочтут? А если их подтвердят и другие, те, кто был на той встрече в подземелье у епископа Росского? Вы думаете, Сесил не знает, что вы имеете обыкновение браться за любое дело, лишь бы вам хорошо заплатили?        - Кстати, вы так и не заплатили мне пошлину за отъезд из Дувра, - с невозмутимым видом заметил этот негодяй.        - Требуйте эти деньги у Норфолка. Кстати, мой арест может привести и к его аресту. А этот трус тоже может немало рассказать о некоторых ваших делах.        - Допустим, - помрачнел Кобгем. - Допустим, мне не хочется, чтобы вы оказались в Лондоне, ибо это может плохо для меня кончиться. Но и отпустить вас я не могу. Ведь не пройдет и нескольких дней, как в Лондоне будут знать, что на «Святой Елизавете» был граф Леннокс, и я дал ему спокойно уйти! Вот тогда мне точно не избежать эшафота.        - Вы могли меня не узнать.        - Мне в любом случае придётся уверять Сесила, что я вас не узнал.       Поэтому будет лучше, чтобы вы к тому времени были мертвы и не могли меня опровергнуть. Так надёжнее. О, вы чувствуете, как усилилась качка? Мы выходим в открытое море. Покидать корабль уже поздно, граф. Не так давно вам удалось уйти от меня, не заплатив причитающуюся мне сумму. Теперь пришла пора расплатиться.        - Вы хотите денег? - презрительно спросил я.        - Денег? О да, деньги мне не помешали бы. Но, право, не знаю, какая сумма устроила бы меня.        - Перестаньте ломать комедию. Говорите прямо, что вы хотите?        - Я хочу убить вас, - произнес Кобгем.        - Вы с ума сошли! – сказал я, глядя в его тусклые змеиные глаза. - Зачем вам убивать меня?        - Я уже говорил, - продолжал Кобгем бесцветным голосом. - Я не могу доставить вас в Лондон, ибо это слишком опасно для меня, но не могу вас и отпустить, ибо это вдвойне опаснее. Ах, граф, какого черта вы явились сюда? Неужели мало на белом свете приятных мест? Какая нелегкая принесла вас на эту посудину?        - А вы какого черта говорите все это? - угрюмо поинтересовался я.        - Да, вы правы, милейший граф, - с улыбкой произнес Кобгем, выглянув в окошко. - Вы правы, к чему лишние слова? Берег уже довольно далеко. Бежать вам некуда. Прогуляемся по палубе. Я не хочу убивать вас сразу, к чему? Думаю, будет лучше, если вы случайно упадете за борт, когда мы будем на середине Ла-Манша. Тогда я буду в полной уверенности, что вам пришел конец.        Идиот. Я был в его власти, он мог убить меня хоть сию минуту. Но ему во что бы то ни стало нужно было ломать комедию. Фигляр!        Мы поднялись на палубу. Корабль шел под всеми парусами. Берег казался еще довольно близким, но я знал, что это иллюзия: в море расстояния часто кажутся короче, чем на самом деле. Броситься за борт и добраться до берега вплавь было бы чистейшим безумием. Я был обречен, святой отец. Мое положение было еще более ужасным, чем ваше.        - Чудесный свежий ветер, граф, вы не находите? - сказал Кобгем. - Право, я с удовольствием позволил бы прогуляться по палубе и достопочтенному Стори. Но он, конечно, тут же разразится громкими воплями. Или, что еще ужаснее, начнет читать свои бесконечные проповеди. Нет уж, пусть сидит в трюме с кляпом во рту.        Мы остановились у борта. Море было довольно спокойным, но мне волны казались высокими. Мысль о том, чтобы броситься в пучину, вызывала во мне ужас.        - Думаете о том, чтобы броситься за борт, граф? - насмешливо осведомился Кобгем. - Не советую. Это будет не самая приятная смерть. Слишком далеко мы отошли от берега. Такое расстояние, тем более в холодной воде, не сможет одолеть даже самый опытный и закаленный моряк. Вы же, граф, слишком изнежены. Такая смерть будет для вас чересчур мучительна.        - Но ведь вы сами говорили, что выбросите меня за борт, милейший Кобгем. На середине Ла-Манша.        - Да, правда, говорил. Но, граф, поскольку мы с вами старые добрые знакомые, я сделаю так, чтобы смерть ваша была более легкой и приятной. Вы можете принять яд. Ах, да, к сожалению, яда на моем корабле нет. Увы, придется избрать другой способ. Например, если вам будет угодно, я вас заколю. Или пристрелю. Это будет очень легкая смерть.        - Да, - медленно произнес я, собираясь с духом. - Да, вы правы. Кое-какой выбор у меня есть. Однако…        - Однако? - Однако трудность состоит в том, что ни один из предложенных вами вариантов меня не устраивает.        - Вот как? Ну что ж, граф, я готов выслушать ваши пожелания.        - Боюсь, фантазия моя не слишком богата. Сколько ни думаю, не могу придумать ничего сносного.        - Тогда вам придется выбирать из тех вариантов, которые я вам уже назвал.        - Вы правы, милейший. И я уже выбрал.        - Какой же вариант?        - Самый первый, — отвечал я и, размахнувшись, со всей силы дал Кобгему в зубы.        От неожиданного удара он с воплем отшатнулся и схватился за челюсть. А я, не теряя времени, я бросился за борт, прямо в морские волны. ***        Ах, Роберт, черт их знает, что там произошло! Мне доносили, что Кобгем и Леннокс прогуливались по палубе и как будто ссорились. А потом… потом они сцепились, и этот змееныш ринулся за борт!.. Признаться, когда я получил это известие, то был уверен: змееныш утонул. Ведь корабль под всеми парусами уходил в открытое море и был уже чуть ли не в миле от берега! ***        Для меня начался сущий ад, святой отец. Я упал в море и едва-едва сумел вынырнуть – оглушенный, ослепленный, захлёбывающийся. Сапоги, плащ и шпага тянули меня ко дну. Не знаю, каким чудом я сумел от них освободиться. Отчаянно барахтаясь и поминутно погружаясь в пучину, я сумел освободиться и от камзола. Теперь на мне были только штаны и рубашка. А под рубашкой на веревке болтался мой крошечный деревянный ослик. Даже сейчас он был со мной, в морской пучине. И если нам суждено было погибнуть, то мы погибли бы вместе.        Я греб изо всех сил, чтобы поскорее отплыть от проклятого корабля. Я знал, что обречен, но старался об этом не думать, а просто греб, греб и греб в обжигающей ледяной воде. И я понимал, что если Кобгем прикажет остановить корабль и спустить шлюпку, то мне не уйти. Но он не стал этого делать. Должно быть, ему хотелось как можно быстрее уйти от испанского берега, к тому же, он, по его собственным словам, был уверен, что мне не удастся добраться до берега. Слишком большое расстояние, да еще и ледяная вода.        Но, кажется, кое-какие сомнения у Кобгема были. Вокруг меня засвистели пули, поднимая фонтанчики брызг. Я набрал как можно больше воздуха в легкие и нырнул, стараясь продержаться под водой как можно дольше и при этом как можно дальше удалиться от проклятого корабля. Левой рукой я судорожно сжимал своего ослика. Когда в легких образовалась мучительная пустота и не было уже сил оставаться под водой, я вынырнул, но не успел даже отдышаться, как снова вокруг меня по воде зачиркали пули. И я опять нырнул, и греб, греб, греб, отчаянно греб под водой, старясь как можно скорее и дальше отплыть от проклятого корабля.        Я нырял несколько раз. Наконец, оглянувшись, я увидел, что корабль отошел уже довольно далеко, гораздо дальше расстояния выстрела. С этой стороны мне опасность не угрожала. Но радости это не принесло. Я с ужасом понял, всем телом своим ощутил, как прав был проклятый Кобгем, когда сказал, что у меня не хватит сил добраться до берега. В ледяных волнах, которые захлестывали, накрывали меня с головой, не смог бы долго продержаться даже отличный пловец. Что уж там говорить обо мне, если в последний раз я плавал лет десять назад, и то в пруду у стен своего замка… А берег был далеко, страшно далеко, и расстояние до него не сокращалось или даже увеличивалось. Как знать, может быть, течение относило меня в открытое море? Это означало бы, что я обречен. Проклятая ледяная вода, проклятые волны! Силы понемногу покидали меня, хотя я пока продолжал грести, грести туда, где был берег, где над водой маячили мачты кораблей…        С каждой новой волной меня захлестывало и отчаяние. Я даже завидовал вам, святой отец, запертому в корабельной каюте. Я завидовал вам, потому что у вас была надежда выжить, а у меня не было надежды!        Приступы отчаяния становились все сильнее, а затем пришло отупение. Я продолжал грести к берегу, греб и греб, не думая ни о чем, кроме одного: грести, пока у меня будут силы… Меня относило течением, волны, кажется, становились все сильнее и все больше захлестывали меня. А может быть, это я ослабел, и все труднее мне было держаться наплаву. Я бросал вокруг отчаянные взгляды, надеясь увидеть какой-нибудь корабль, который мог бы меня подобрать. Но лишь вдали, у берега, торчали мачты судов, стоявших на рейде. Никто не подозревал о том, что в море барахтается человек.        И тут с берега прозвучал пушечный выстрел. Может быть, часовые на стенах цитадели заметили меня и дают мне знать, что в море вот-вот выйдет шлюпка? О, я отдал бы за это всё на свете! Но эта надежда погасла так же стремительно, как и вспыхнула. Нет, конечно, никто меня не заметил. Никто. Просто стало известно о том, что вас, святой отец, похитил английский корабль, и был отдан приказ закрыть порт.        Теперь, думал я, пока эти глупцы будут разбираться, что произошло, причем будут разбираться долго, со свойственной им тупостью и неторопливостью, ни одно суденышко не сможет выйти в открытое море, а значит, никто не сможет меня подобрать. Я обречен.        Эта мысль свинцовым грузом потянула меня на дно. Я еще барахтался, но чувствовал, что уже начинаю потихоньку впадать в забытье. Еще несколько взмахов руками, и я пойду ко дну. Я ощутил судорогу: у меня стало сводить ноги. Помню, когда-то давно, в детстве, в моем замке один слуга сказал мне, что если в воде начинает сводить судорогой ноги, надо их щипать, тогда судорога отпустит. Я так и сделал, и действительно судорога отпустила, но я прекрасно понимал, что это ненадолго. Я отчаянно молился, взывал к небу, но уже плохо понимал, о чем именно. Может быть, о спасении, а может быть, наоборот, о том, чтобы, наконец, наступила смерть, и пришел бы конец моим мучениям…