Танец призраков

       О нет, святой отец, я вовсе не забыл предостережений коменданта Кале, о том, что в Париже мне готовит западню Уолсингем – посол Елизаветы при французском дворе. Но это меня не пугало. Да и что могло меня напугать после того, как я спустился в «Преисподнюю» и вырвал оттуда Уолтера! А он, осушивший четыре бутылки вина, теперь мирно спал, положив голову мне на колени. Я гладил его белокурую голову и тихо радовался тому, что снова могу прикасаться к нему, любоваться им…        Наутро наша карета уже мчалась по французским землям. Грозная тень герцога Альбы осталась далеко позади.        Уолтер, наконец, проснулся. Его сонный взгляд встретился с моим взглядом…        - Я все еще сплю? – сиплым голосом спросил он. – Мне снилось…        Но я молча привлек его к себе и поцеловал. Да, Уолтер был немыт, даже грязен после пребывания в проклятой темнице. Но это не имело значения. Главное, что он был со мной!        - Я люблю тебя, Шарль, - прошептал он, и в его глазах я читал неподдельную любовь и столь же неподдельную радость.        Впрочем, тут же меня спустили с небес на землю:        - Шарль, а у нас нет с собой вина? – озабоченно вопросил мой пьяница. – Я охотно пропустил бы стаканчик-другой.        Я в ответ отвесил ему легкий подзатыльник. Уолтер вздохнул и снова положил голову мне на колени, блаженно жмурясь. Он был похож на счастливого котенка, святой отец!        А я принялся расспрашивать о его злоключениях.        Поначалу Уолтер думал, что его арестовали по приказу инквизиции за то, что он в брюссельских кабаках несколько раз позволял себе неосторожные высказывания о его католическом величестве и Святой Церкви. Однако вскоре выяснилось, что это не так. Уолтера допрашивали не инквизиторы, а другие люди, не скрывавшие, что действуют по прямому приказу Альбы. И эти люди пытались заставить Уолтера признаться в том, что он - английский шпион.        - Они требовали от меня всякую чушь, - говорил Уолтер с печальной усмешкой. - Чтобы я рассказал, какие инструкции получил от Сесила, с кем именно я связан в Брюсселе и прочее. Я даже не знал, что отвечать. Все это казалось таким нелепым! Но, признаться, я был изрядно напуган. Увы, это правда.        - Ничего удивительного, - заметил я, гладя Уолтера по голове. – Эти мерзавцы умеют внушать страх!        - О, мне ты можешь об этом не рассказывать, - с горечью сказал мой поэт. – Знаешь, меня в этой чертовой «Преисподней» посещали малодушные мысли: может быть, лучше признаться во всем - и в том, что совершал, и в том, что не совершал, лишь бы эти твари оставили меня в покое! Но когда они стали выворачивать мне руки, выламывать плечи, то…        - Они пытали тебя?        - Вряд ли это можно было назвать пыткой. Видел бы ты, что они делали с другими! Они специально приводили меня посмотреть. Рассчитывали запугать. Я видел, как людям вырывают ногти, как раскаленными щипцами отрывают гениталии, как дробят кости… Всё это предстояло и мне…        Я содрогнулся и поспешно задал другой вопрос:        - А они не говорили, по чьему именно доносу ты был арестован?//        - Нет, - покачал головой Уолтер. – Да и какая в сущности разница?        - Они расспрашивали обо мне?        - Нет… почти нет.        Это показалось мне странным. Ведь именно я должен был интересовать Альбу и его приспешников в первую очередь, а не мой несчастный поэт, который не имел никакого отношения к шотландским заговорам!        Впрочем, треволнения последних дней дали о себе знать, поэтому теперь, когда Уолтер был рядом, я, наконец, немного расслабился и незаметно для себя задремал. Прошлое стало отступать, и серые призраки уже не преследовали меня.        Мы продолжали мчаться в Париж, святой отец. Но по пути я приказал кучеру свернуть в монастырь, где были спрятаны двое малюток. Это были мои дети. Дети королевы Шотландской. ***        …В этом проклятом письме, Роберт, содержались такие вещи, которые мог знать человек, посвященный в очень важные тайны… Тайны, которые могут быть известны только коронованным особам и самым верным их слугам. Речь шла о жизни и смерти. И потому я немедленно отправился в путь.        О, меня снедали тревожные предчувствия, Роберт! Да ты сам, должно быть, помнишь, мой мальчик, как я был мрачен! Утро было серым, бессолнечным, в окне проплывали серые домишки предместья… И вот наша карета выехала на унылую дуврскую дорогу… ***        Нет, святой отец, даже сейчас я не стану ничего рассказывать о своем визите в монастырь, где спрятаны мои дети. И не произнесу названия монастыря. Нас могут подслушивать. Пусть Сесил узнает всё, мне это уже безразлично, лишь бы он не знал, где спрятаны мои дети! Дети королевы Шотландской. Ни одной зацепки не дам я ему! Вам же скажу лишь, что дети мои были живы и здоровы.        Всё. Больше я не произнесу о своих детях ни слова, святой отец. ***        Помнится, Роберт, по дороге в Дувр мне почему-то приходили в голову мысли о детях Марии Стюарт, отцом которых был Леннокс. Да-да, те самые, родившиеся в Лохливене… О них было мало что известно. По некоторым сведениям, это были девочка и мальчик. По другим – два мальчика. Близнецы. Леннокс спрятал их где-то во Франции, спрятал очень надежно, так, что мои шпионы ничего не могли о них узнать. Но кое-какие сведения указывали на то, что эти бастарды живы… И их следовало во что бы то ни стало найти. Пусть это и незаконные дети, но в их жилах тоже текла королевская кровь. Кровь королей Англии и Шотландии. Это было опасно, очень опасно, Роберт. Для них. И для нас… ***        Мои слуги покинули Брюссель еще в тот день, когда арестовали Уолтера, и уже ожидали меня в Париже. В том самом доме, где мы когда-то жили вместе с моим несчастным братом Генри, святой отец, упокой, Господи, его грешную душу… и помилуй меня, ибо я грешен не менее его. Да, в доме близ церкви Сен-Жермен-л’Оксеруа.        Нет, воспоминания, связанные с этим домом, не ввергли меня в хандру. Напротив, я был счастлив снова поселиться в Париже, пусть и ненадолго. Мрачный Эдинбург с его бесконечными мятежами, сырой Лондон с его интригами, безликий Брюссель с засевшим в нем черным пауком Альбой – все эти города угнетали меня, высасывали душевные силы. Да, Париж вовсе не был раем на земле, он тоже был полон интриг, заговоров, в этом городе у меня было немало врагов. Но все же Париж всегда казался мне удивительно жизнерадостным. В этом городе хотелось наслаждаться жизнью, забывать о тревогах и бедах, радоваться каждому дню! Особенно теперь, когда со мной был Уолтер.        Несмотря на усталость после долгой дороги, он жаждал немедленно осмотреть город, о котором так много слышал. Но у меня были другие планы. Я приказал слугам приготовить для нас ванну. Это было необходимо, святой отец. Кажется, я не мылся с того самого дня, как оказался в ледяном море, в котором меня подобрал корабль Молчаливого. А Уолтер за время своего заточения в проклятой «Преисподней» пропах потом и покрылся грязью. Удивительно, как у него не завелись вши!        И этот негодник, не успели мы переступить порог моего дома, тут же стал требовать вина! Я же твердо заявил ему, что без ванны он не получит ни капли. На что тут же был обвинён в бессердечности и тирании.        - Да, я бессердечный тиран, я не знаю жалости, меня бессмысленно молить о пощаде, - говорил я сквозь зубы, стаскивая с Уолтера грязную, пропахшую потом, мочой и дерьмом одежду. – И я уморю тебя жаждой, негодяй, если ты сейчас же не залезешь в воду! Или же просто утоплю тебя как котёнка!        Уолтер, впрочем, не сопротивлялся. В отличие от большинства шотландцев, никогда не мывшихся, он был удивительно чистоплотен. Он покорно влез в огромный чан с теплой водой, который приготовили для нас слуги.        Я же, полюбовавшись его стройным телом с маленькими аккуратными ягодицами, сбросил с себя одежду и влез в чан вслед за ним. Это был первый случай, когда мы с Уолтером принимали ванну вдвоем. Так странно, необычно и… весело. Да, на меня тогда внезапно напало веселье. Я почувствовал себя едва ли не ребенком и принялся брызгаться водой. Уолтер жмурился, ругался на меня, брызгался в ответ. Мы хохотали, потом принялись сражаться, пытаясь окунуть друг друга с головой в воду… Кажется, мы залили водой всю комнату! А потом пили шампанское прямо в этом чане. Сначала из бокалов, а потом прямо из горлышка бутылки, передавая её друг другу. Ах, святой отец, кажется мы с Уолтером тогда уговорили не меньше трех бутылок! А, возможно, и больше.        Наконец, пахнущие чистотой и свежестью, мы оказались в спальне, где нас ожидала постель… Мне хотелось расслабиться, понежиться в объятиях Уолтера… Я чувствовал себя смертельно уставшим, святой отец, не столько телом, сколько душой. Ведь все последние месяцы, да что там месяцы – годы! – я всё время находился в нервном напряжении, позабыв, что такое покой.        И теперь я вдруг окунулся в этот покой, обретя его в объятиях любимого… И я впервые разглядел на теле Уолтера шрамы, оставленные палачами «Преисподней». Один шрам рассекал ребра, другой был на плече. Нет, эти шрамы не были такими уж страшными, и Уолтер твердил, что всё это – сущие пустяки. Но именно тогда мне впервые стало жутко при мысли о том, что я мог потерять Уолтера. Что мой возлюбленный – нежный, ласковый - мог погибнуть в руках извергов проклятого Альбы! Почему-то это осознание пришло ко мне с сильным запозданием, именно там, в Париже, в нашей постели, усыпанной лепестками роз…        Помню, я тихонько ахнул и из моей груди вырвались рыдания. Я давно не плакал, святой отец, мне казалось, что я разучился плакать. Но теперь я не просто плакал, я истерически рыдал, уткнувшись Уолтеру в плечо, а он обнимал меня и гладил как ребенка, пытаясь успокоить, словно это я, а вовсе не он, мучился в руках палачей…        Уолтер выцеловывал слезы, катившиеся по моему лицу, баюкал меня, шептал слова утешения. А потом накрыл мои губы своими губами, и я жадно пил его поцелуй, который возвращал меня к жизни, дарил спокойствие и надежду.        Я трепетал в объятиях Уолтера, во мне поднималось желание – желание принадлежать ему, ощутить его в себе, быть заполненным им…        - Возьми меня, - прошептал я, - возьми, скорее!        Мне действительно хотелось, отчаянно хотелось этого, святой отец! Я раздвинул ноги, умоляюще глядя на него. А он смотрел на меня с улыбкой и гладил мои волосы.        - Ты так красив, Шарль! – тихо сказал он.        Я невольно фыркнул. Право, святой отец, я никогда не считал себя уродом, но прекрасно знаю, что вовсе не являюсь и писаным красавцем. Да, я привлекателен, но не более того. На счет своей внешности я никогда не обольщался.        - Правда-правда, - словно прочитав мои мысли, прошептал Уолтер. – Ты безумно красив, Шарль. Поэтому я и влюбился в тебя… Еще тогда, когда ты если и смотрел на меня, то свысока, и у меня не было ни малейшей надежды завоевать твое сердце…        - Я был просто слеп, - из груди моей вырвался вздох. – Слеп и глух. И за это был наказан… Ты прощаешь меня?        - Прощаю ли я тебя? – Уолтер изогнул бровь, словно размышляя. – Ах, Шарль, я тебя давно простил. Но простишь ли ты меня, вот вопрос.        - За что мне тебя прощать? О чем ты говоришь? – недоуменно спросил я.        Но вместо ответа Уолтер впился мне в губы, застонав от вожделения, а затем закинул мои ноги себе на плечи, замер, словно собираясь с духом, и принялся входить в меня. Взгляд его был хмельным и страстным, да и я был изрядно пьян, не столько от вина, сколько от его сумасшедших поцелуев. Я открывался, поддавался ему, двигался в такт его движениям. Да, мне было немного больно, но даже эта боль пьянила меня, святой отец!        Потому что мной овладевал тот, кого я любил и кто любил меня. Пусть плотское соитие двух мужчин и считается грехом, но любовь, подлинная любовь, всё искупает, святой отец! Только эта любовь и имеет значение, любовь двух душ, двух сердец, любовь вопреки всему!        И эта любовь наполняла меня, и я отдавал свою любовь моему возлюбленному, мы оба купались в любви, словно в хрустальной, прозрачной воде, полной солнечных бликов, мы были счастливы, ибо в этой любви не было тьмы, и не было тоскливого мира серых призраков, которые не переносят солнечного света!        Это было счастье, истинное счастье, святой отец!        А потом мы гуляли по Парижу. Мой поэт был совершенно счастлив от того, что оказался здесь… Он читал мне свои стихи, и они были светлыми и радостными…       Весна в Париже, солнце и покой,       Спокойно катит свои воды Сена,       И ты со мной, мой милый, ты со мной,       Назло всем бесконечным переменам!       Нас этот город обласкал теплом       И радостной, счастливою любовью,       А всё, что было прежде – было сном       И мороком в ночи у изголовья.              Но тьма ушла, и ввысь, под небеса       Уносятся седых соборов шпили,       И я смотрю в любимые глаза -       Твои глаза! И наслаждаюсь ими,       И тем, что в их таится глубине:       Твоей любовью, милый друг, ко мне!        Да, это была истина. Ибо я любил Уолтера, любил! И люблю, святой отец!        Но в Париже меня ждали и важные дела. В первый же день я нанес несколько визитов. Не скрою, святой отец, мне было приятно узнать, что во многих парижских домах были хорошо осведомлены о моих приключениях. Правда, весть о событиях в Антверпене в Париж ещё не дошла, поэтому я с удовольствием рассказывал о том, как боролся с волнами в открытом море (правда, я утверждал, что меня подобрало обычное рыбацкое судно, а о своих встречах с Молчаливым, равно как и об экспедиции в «Преисподнюю», умалчивал).        Парижские дамы были в восторге от моих рассказов. Я, за годы скитаний отвыкший от светской жизни, с удовольствием окунулся в ее водоворот. Кажется, я даже стал входить в моду. Мне говорили, что мой успех в Париже вызвал ярость английского посла Уолсингема, однако мне это лишь польстило. Впрочем, я понимал, что этот клеврет Сесила только и ждёт удобного случая заманить меня в западню. Странные предостережения коменданта Кале не шли у меня из головы. Но я продолжал вести рассеянную светскую жизнь, поскольку после долгих лет, проведенных во мгле, полной серых призраков, имел право хоть чуть-чуть отдохнуть.        Я выводил в свет Уолтера, хоть и опасался, как бы поэт не напился до поросячьего визга на каком-нибудь званом ужине. Но Уолтер, к его чести, вёл себя очень пристойно, вёл светские беседы ни о чём, любезничал с дамами и даже стал сочинять для них стихи на французском языке. Дамы приходили от них в восторг. Как дамам и положено.        Впрочем, очень скоро он всё-таки оказался в центре небольшого скандала. На вечере у госпожи де Буффлер некий Ла Пориньер обмахивался шляпой, стоя у стола, на котором стоял тяжелый бронзовый канделябр со свечами. Ла Пориньер утверждал, что ему душно. Совсем неудивительно, при его-то тучности. Эта же тучность стала и причиной его неловкости: он задел пером шляпы пламя свечи, и оно тут же вспыхнуло. Ла Пориньер стал топтать шляпу ногами, чтобы затушить огонь. Это ему удалось сделать довольно быстро, однако по комнате распространился отвратительный палёный запах. В эту минуту вошел Уолтер, который, ни о чем не подозревая, заявил, что в комнате пахнет палёными рогами. Это вызвало гомерический хохот собравшихся, в том числе и дам. Разъяренный Ла Пориньер вызвал Уолтера на дуэль, которая и состоялась в тот же день. Увы, я не присутствовал при этом, иначе сделал бы все возможное, чтобы уберечь моего негодника от дуэли. К счастью, бедный обжора Ла Пориньер оказался никуда не годным фехтовальщиком, Уолтер нанес ему удар шпагой, и тому два месяца пришлось лежать в постели. История эта получила огласку и дошла до самого короля. Впрочем, король только посмеялся над злополучным обжорой, так что никаких неприятных последствий для Уолтера не было.        Одним словом, жизнь в Париже превратилась для нас в сплошное удовольствие, и я охотно остался бы в этом городе навсегда. Вот только эта жизнь требовала немалых расходов. Деньги, которые я давным-давно вывез из Шотландии, понемногу заканчивались. И хотя я еще два года назад довольно выгодно разместил часть своих средств, и они приносили хороший доход, этого все равно было недостаточно.        О нет, святой отец, как вы могли подумать такое! Нет-нет, я ни на мгновение не забывал о моей королеве! Я не упускал ни одной аудиенции, ни одного светского раута, чтобы не упомянуть о страданиях несчастной королевы шотландской, и слова мои встречали полное сочувствие собеседников. Но, Боже мой, сколько раз мне доводилось слышать слова сочувствия и сколько раз дело ими и ограничивалось! Рок тяготел над моей несчастной королевой! ***        О, Роберт, и я тоже помню тот ужасный миг… Карету вдруг качнуло, затем она резко накренилась, дверца распахнулась… Да-да, человек в черной маске и с кинжалом! О мой мальчик, если бы не ты! Ты заслонил меня, ты успел схватить убийцу за руку, он лишь ранил меня в плечо, а затем ты сумел ударить его своим кинжалом! Как тебе это удалось, до сих пор не понимаю! Что? Ты тоже не понимаешь? О да, все произошло так быстро, так стремительно! Этот негодяй появился словно ниоткуда, наш конвой даже не успел его остановить!        О, мальчик мой, ты спас жизнь мне, своему отцу! Я каждый день возношу молитвы Господу за тебя, сын мой!        Единственное, о чем я жалею, Роберт, так это о том, что ты убил этого преступника. И мы так никогда и не докажем, что его подослал именно Леннокс. Что? Мой мальчик, как же ты наивен! Боже мой, боже мой, разве можно быть таким наивным и жить при дворе, да еще участвовать в политике! Мальчик мой, наивный, добрый мальчик!        Я-то сразу догадался, кто стоит за этим. В подкладке кафтана убийцы я нашел письмо… И это письмо было написано тем же знакомым и в то же время незнакомым почерком, каким было написано и письмо, позвавшее меня в Дувр. И вот в этом втором письме были строки, и они ясно указывали на Леннокса. Если, конечно, уметь читать между строк. А уж это я умею, Роберт. ***        Что вы говорите, святой отец? Ах, Антуан? Антуан де Лузиньяк… Да-да, как же… Мы снова встретились с ним в Париже. Я, кажется, говорил уже, что Антуан очень изменился. Он расстался с очаровательной юношеской хрупкостью, теперь это был молодой мужчина, очень красивый, даже вызывающе красивый, с золотыми волосами, зелеными глазами и удивительно белой кожей, дерзкий, насмешливый, неотразимый! От него сходили с ума и женщины, и, конечно, мужчины.        Что там говорить, внешне мой Уолтер рядом с ним проигрывал. Помню, мы с Уолтером пришли в дом графини де Верне, и там среди гостей я увидел Антуана. О да, мой поэт по сравнению с ним казался совершенно невзрачным. В Антуане были блеск, лоск, великолепие, но зато Уолтер был полон жизни – скромной, но подлинной, заставляющей замирать сердце. Антуан был изысканной оранжерейной розой, а Уолтер – скромным полевым цветком. Но мне был милее мой полевой цветок. Он был очарователен в своей скромности и безыскусности, в то время как в Антуане всё казалось фальшивым, искусственным, неживым…        Помню, он с разглядывал Уолтера с удивленной улыбкой, почти не скрывая презрения. А затем подошел ко мне.        - Так и есть твой избранник? – насмешливо спросил он. – Какой милый серый мышонок! Не знал, что в шотландских горах водятся мыши!        Ах, святой отец, я был рад снова увидеть Антуана. Но эти его слова в адрес Уолтера… Они привели меня в бешенство!        - А уже совсем позабыл, как много в Париже крыс, - в тон Антуану ответил я. – Но, по счастью, ты напомнил мне об этом.        Он вспыхнул, глаза его загорелись обидой и гневом. Право, святой отец, я вовсе не ожидал, что мои слова заденут его за живое! В конце концов, кем я был для Антуана? Всего лишь одним из его многочисленных любовников, которым он давно потерял счет!        - Что ты в нём нашел? – спросил Антуан, закусив губу и прищурившись. – Соломенные волосы, водянистые глаза… А эти веснушки! Фи! Ты что, не мог найти себе любовника получше?        Я с удивлением воззрился на Антуана. Что всё это значило? Этот насмешник вдруг воспылал ревностью? С какой стати?        - Получше? – повторил я с нарочито задумчивым видом, желая его подразнить. – Хм, милый друг. Те, что получше, быстро приедаются. Они, увы, скучны, все без исключения.        - Может быть, ты и меня назовешь скучным? – кажется, Антуану напрочь отказало чувство иронии.        Его глаза буквально пылали!        - Тебя? – теперь я смотрел на него с насмешкой. - Нет, милый друг, ты совсем не скучен. Поскольку не относишься к тем, что получше.        Я понимал, что для Антуана, самовлюбленного как Нарцисс, мои слова будут подобны острому ножу. Нет, право, я вовсе не хотел задевать его за живое, но его презрительные эскапады в адрес моего Уолтера вывели меня из равновесия!        - Всегда забывал сказать тебе, что для меня ты всегда принадлежал к числу тех, кто похуже, - процедил Антуан с каменным лицом.        - Должно быть, тебе слишком нравилось заниматься со мной любовью, потому и забывал, - пожал я плечами. – Но поскольку теперь я не намерен занимать твое время, ты можешь без помех предаваться воспоминаниям.        Сказав это, я слегка поклонился своему бывшему любовнику и отошел в сторону, больше не глядя на него. Зная порывистый нрав Антуана, я не исключал, что он даст мне пощечину, вызовет на дуэль или же осыплет насмешками (а он умел это делать). Что ж, я был к этому готов.        Но Антуан поступил иначе. Он пошёл в атаку на Уолтера. Подошел к кружку дам, которые обступили юного поэта, и принялся сначала исподволь, а затем всё более откровенно отпускать в адрес моего поэта шуточки. Насмешкам, как хорошо, так и не слишком хорошо завуалированным, подвергалось всё: и внешность Уолтера, и его шотландский акцент, и его стихи. Было ясно, что Антуан вымещает на Уолтере свою злобу из-за нелепой ревности ко мне.        Ах, святой отец, нет, никогда я не значил для Антуана слишком много, никогда он не был влюблен в меня без памяти. Дело было, конечно, в другом: Антуан, считавший себя едва ли не самим совершенством, не выносил, когда ему предпочитали другого. Он полагал, что покинутые им любовники должны страдать, приползать к нему на коленях и умолять вернуть им благосклонность. И когда он видел бывшего любовника в обществе другого мужчины, то в него как будто вселялся демон. Так произошло и на этот раз.        Уолтер, поначалу отшучивавшийся в ответ на язвительные уколы Антуана, хмурился всё сильнее.        - Дорогой господин Вуд, я слышал, что шотландцы носят юбки, это правда? – с невинным видом осведомился Антуан.        - Мы, шотландцы, у себя на родине носим килты, господин де Лузиньяк, - глаза моего поэта потемнели, приобретя грозовой оттенок. – Это вовсе не юбки, как вы изволили выразиться.        - Простите мне мою неосведомленность, господин Вуд, мне не доводилось бывать в ваших краях, - продолжал изображать простодушие Антуан. – Я лишь слышал, что килты – это короткие юбки, какие в Париже надевают дамы из веселых домов. И, право, мне отчего-то кажется, что такой наряд был бы вам вполне к лицу.        Ответом Антуану была звонкая пощечина. Дамы вскрикнули и заахали, их глаза зажглись восторгом и азартом. Ах, святой отец, никогда не понимал, почему женщинам так нравятся мужские ссоры?        А у меня сжалось сердце. Боже мой, совсем недавно у Уолтера была дуэль с Ла Пориньером, а теперь – с Антуаном! А ведь Антуан – отличный фехтовальщик, мне это было прекрасно известно!        В моих глазах потемнело. Я сжал кулаки, пытаясь совладать с собой.        - Сударь, я требую удовлетворения немедленно! – задрав подбородок, заявил Антуан. – Надеюсь, смелости в вас больше, чем можно ожидать от человека, имеющего обыкновение носить юбку.        Уолтер улыбался, разглядывая Антуана с каким-то сожалением.        - Вы все время говорите о юбках, господин де Лузиньяк. Это наводит на странные мысли. Можно подумать, что втайне вы сами мечтаете носить юбку. И я не удивлюсь, если вам уже доводилось это делать.        Тут Уолтер кинул выразительный взгляд на меня. Антуан перехватил этот взгляд, и побагровел еще сильнее. Казалось, его вот-вот хватит удар.        - Подозреваю, что ваш опыт по этой части куда обширнее моего! – сквозь зубы бросил Антуан.        - А, так вы признали, что у вас есть такой опыт! – заметил Уолтер. – Что ж, как видим, я не ошибся. Впрочем, догадаться об этом было нетрудно.        Вокруг раздался смех присутствующих. Антуан только сейчас понял, какую ошибку совершил в запальчивости.        Он схватился за шпагу и сделал шаг вперед.        - Полегче, сударь, - заметил Уолтер. - Не стоит устраивать безобразие в столь гостеприимном доме. Давайте прогуляемся, свежий воздух полезен, чтобы слегка остудить голову. Судя по багровому цвету вашей физиономии, вас вот-во хватит удар.        Ах, святой отец, никогда не думал, что Уолтер может держаться столь насмешливо и снисходительно, буквально обдавая презрением своего врага. Передо мной был совсем другой Уолтер. Уолтер, которого я не знал! И всё же это был мой Уолтер, мой, которого я не мог потерять ни при каких обстоятельствах!        Никто из собравшихся в гостиной не пытался примирить Уолтера и Антуана. В том числе и я. Взаимные оскорбления были слишком чувствительными, чтобы можно было обойтись извинениями. Такие оскорбления смываются только кровью, увы!        - Друг мой, вы окажете мне честь быть моим секундантом? – я даже не сразу осознал, что Уолтер обращается ко мне.        В горле у меня пересохло. Я осознал, что уже через несколько минут моего Уолтера, может быть, не станет! Антуан был слишком хорошим фехтовальщиком.        Сил моих хватило лишь на то, чтобы кивнуть и пробормотать приличествующие ситуации слова. Я умоляюще смотрел на Уолтера: «Только живи, прошу тебя!», а он улыбнулся мне задумчивой и грустной улыбкой, которую столь часто видел на милых губах.        Антуан между тем тоже выбрал себе секунданта из присутствующих. Даже не помню имени этого человека – кажется, какой-то придворный. И Антуан тоже посмотрел на меня. В его взгляде были и гнев, и ревность. Я же смотрел на него, даже не пытаясь скрыть своей ненависти. Антуаном руководила не любовь, а нелепая гордыня, лишавшая его здравомыслия.        - Идемте, сударь, - надменно бросил он Уолтеру. – Не будем терять времени!        - К вашим услугам, господин де Лузиньяк, - улыбнулся поэт.        На его лице не было ни тени страха, одна безмятежность. И эта безмятежность, в которой было нечто обреченное, пугала меня, святой отец.        Антуан направился к дверям, за ним Уолтер. Чуть отстав, двигались мы с другим секундантом. Нас провожали напряженные взгляды собравшихся. По неписаным правилам дуэль должна была состояться прямо под окнами особняка, дабы зрители могли насладиться зрелищем.        На лестнице я обогнал Уолтера, положил руку на плечо Антуана и произнес:        - Остановись, мне нужно сказать тебе пару слов. Проходите, господа, мы сейчас вас догоним! – это я уже обращался к Уолтеру и секунданту.        - Что, боишься за своего любовника? – презрительно кривя губы, сказал Антуан. – Правильно делаешь, ибо я его прикончу!        Я смотрел на этого человека, которого когда-то любил. Или думал, что любил. Право, сам не знаю. Но теперь я испытывал лишь ярость. Ярость и ненависть.        - Учти, если он умрет, то и тебе не жить, - процедил я.        - Да, он умрет, - холодно отвечал Антуан. – Можешь даже не сомневаться!        - Не думал, что ревность делает тебя таким глупцом!        - Ревность? – Антуан поднял красивую, чуть подкрашенную бровь. – Нет, это не ревность. Я лишь хочу проучить тебя за то, что ты предпочел мне эту невзрачную мышь!        Я смотрел на него и понимал, что препираться бессмысленно. Никакие доводы рассудка не могли воздействовать на него, ослепленного гордостью.        - Если он умрет, то ты тоже умрешь, - повторил я.        - Вполне возможно, - заявил этот наглец. – Ибо всем известно, что ты предпочитаешь действовать не столько шпагой, сколько иными методами. Полагаю, ты уже завез бочки с порохом в подвал моего дома?        При этом прозрачном намеке на Керк-о’Филд кровь бросилась мне в лицо. Не помня себя от ярости, я влепил Антуану пощечину.        - Если ты его убьешь, то будешь драться со мной, - произнес я дрожащим от гнева голосом.        И, не глядя на Антуана, зашагал вниз по лестнице к черному дверному проему, в котором уже исчезли Уолтер и второй секундант.