Танец призраков

       Мы вышли из дверей особняка графини де Верне. Вдоль по улице, освещенной светом редких фонарей, стояла вереница экипажей гостей, прибывших на званый вечер. То тут то, там кучками стояли лакеи и кучера, перемывавшие кости своим господам и с любопытством глазевшие на нас. В ярко освещенных окнах особняка темнели силуэты гостей, предвкушавших захватывающее зрелище.       Антуан, надменный и великолепный, скинул с себя колет, оставшись в белоснежной рубашке. Он послал воздушный поцелуй дамам, стоявшим у окон, выхватил шпагу и элегантно отсалютовал своему противнику.        О да, следует признать, Антуан был весьма эффектен: стройный, с благородной осанкой и золотыми волосами, падающими на красиво развернутые плечи.       Но мне эта эффектность казалась отвратительной, святой отец! Потому что ей в жертву Антуан собирался принести самого дорогого мне человека.        - Тебе не жить, - прошептал я.        И пусть Антуан не мог слышать моих слов, но он видел мое лицо, и я уверен, что он читал это в моих глазах! Ибо самоуверенная улыбка на миг исчезла с его холеного, надменного лица, и в глазах его как будто мелькнул страх. Он испугался меня? Право, не знаю. Антуан был не из трусливого десятка, его не мог испугать чей-то взгляд. В конце концов, может быть, всё это мне только показалось. Но это и не имело значения. Я дал себе клятву, что если Уолтер погибнет, то я убью Антуана. Или же он убьет меня. И точка.        Между тем Уолтер, в отличие от Антуана, не стал снимать свой колет. И это меня обеспокоило, ведь лишняя одежда могла стеснить его во время поединка. Я хотел было крикнуть ему, чтобы он снял колет, но внезапно понял, что язык меня не слушается. Я как будто онемел!       А Уолтер тоже отсалютовал Антуану, правда, не столь элегантно, как тот. На дам в окне он даже не посмотрел, зато бросил взгляд на меня. Он улыбался мне, и его улыбка была ободряющей, словно он видел мой страх и уверял, что с ним все будет в порядке.        Я вонзил ногти в ладони, чтобы сохранить внешнее самообладание.        Противники ринулись в атаку друг на друга. Уолтер сделал два выпада, но Антуан, будучи опытным фехтовальщиком, отбил их легко и элегантно. Дамы в окнах немедленно зааплодировали своему фавориту. Антуан, изящно отскочив назад, снова элегантно им отсалютовал, всем видом показывая, что ему ничего не стоит легко и просто разделаться со своим противником, после чего перешел в контратаку. Он обрушил на Уолтера град ударов. Тот отбивался, хотя видно было, что это дается ему с большим трудом. Я неотрывно следил за поединком, боясь пошевелиться. Нет, святой отец, в тот момент я не молился, я вообще не думал ни о чем, весь превратившись в зрение. Я боялся, что любое мое слово, даже произнесенное мысленно, может отвлечь Уолтера и стать для него роковым. Мне хотелось стать невидимым, прозрачным, стать одним из тех призраков, что постоянно преследовали меня… И сейчас они как будто снова ко мне приближались, и странно, я готов был войти в их хоровод… Лишь бы Уолтер был жив!       Между тем Антуан продолжал атаковать. Да, он был прекрасен! На его гладком, красивом лице по-прежнему была дерзкая, насмешливая улыбка, движения были грациозными, отточенными, словно он находился в зале фехтования, а не сражался на настоящей дуэли.        Уолтер же был сосредоточен. Его движения были лишены какой-либо театральности, они были скупыми, но точными. На его лице не было улыбки, напротив, оно было неподвижным, глаза, не отрываясь смотрели на противника. Ах, святой отец, признаться, больше всего я боялся, что пристрастие к вину сыграет с моим поэтом злую шутку. Но в тот момент Уолтер был более чем трезв. Мне снова показалось, что я вижу какого-то другого человека, настолько его облик не вязался с тем Уолтером, которого я знал! Это был жесткий, расчетливый, хладнокровный человек, уступающий противнику в технике фехтования, но восполняющий этот недостаток своей собранностью и готовностью использовать любой промах соперника для немедленной контратаки.        Дважды Антуан отвлекался всего на пару мгновений: он отскакивал назад, дабы снова покрасоваться перед дамами, отсалютовав им или послав воздушный поцелуй. Но оба раза едва не закончились для него плачевно: ибо Уолтер бросался на него с быстротой молнии, и Антуан лишь чудом сумел отбить удары, причем на второй раз Уолтер все-таки задел ему плечо.       Разумеется, Антуан тут же воскликнул, что это сущие пустяки, царапина. Но позерства в его поведении поубавилось. Похоже, он стал понимать, что недооценил своего противника.        Дуэль затягивалась. Антуан по-прежнему атаковал, Уолтер оборонялся. Поначалу я думал, что у моего поэта просто не хватает опыта и решительности, чтобы начать серию непрерывных атак. Но всё больше я убеждался, что это продуманная тактика. Пусть она была лишена блеска, каким отличалась тактика Антуана, но, похоже, именно эта скромная с виду тактика оказалась куда более действенной. Уолтер попросту изматывал своего противника.       Антуан начинал нервничать. Я знал, что он терпеть не может, когда что-то идет не по его плану. А в этот раз его план был очевиден для всех: блистательная и стремительная победа. С последующими аплодисментами публики и поцелуями прекрасных дам. А также многозначительными взглядами некоторых красивых кавалеров. Уолтер же методично превращал этот план в руины.        В каком-то смысле Антуан походил на прекрасного бога-громовержца, мечущего громы и молнии. А мой поэт… как бы это сказать… походил на скромного жителя долины. А молния, святой отец, как известно редко ударяет в долины. И потому их удары не достигали Уолтера. Гроза громыхала где-то в вышине, а в долине был как будто штиль.       Но неожиданно все стремительно изменилось. Уолтер, скучно и даже нудно оборонявшийся не поддававшийся на обманные приёмы соперника, пытавшегося выманить его из сонной долины, внезапно ринулся вперед и сделал серию опаснейших и совершенно неожиданных выпадов. И этот Уолтер снова был новым для меня, незнакомым… Помнится, святой отец, тогда у меня мелькнула странная мысль: а сколько же незнакомцев скрывается в моем скромном и хрупком поэте? Незнакомцев, о которых не имел понятия даже я, казалось бы, самый близкий Уолтеру человек?       Антуан был явно ошеломлен столь мощной и внезапной контратакой, и было видно, какого труда ему стоит отбиваться. И когда противник столь же внезапно прервал серию ударов и отскочил на пару шагов, Антуан ринулся вперед словно воин, увидевший брешь в стене неприятельской крепости. Это его и погубило, ибо брешь оказалась ловушкой. Уолтер сделал обманное движение, Антуан повелся и тут же получил удар шпагой в грудь.        Из окон раздался дружный женский вскрик, Антуан зашатался, выронив шпагу и с изумлением глядя на Уолтера, словно не веря в случившееся. Затем он поднял голову, как будто даже сейчас пытался покрасоваться и послать дамам воздушный поцелуй, но медленно осел на землю.       Уолтер, я и второй секундант, тут же подбежали к нему. Рубашка Антуана окрасилась кровью, лицо стремительно заливала смертельная бледность. Но он находился в сознании.       - Кажется, это конец, - вырвалось хриплое из его груди.       Он посмотрел на меня и горько усмехнулся. Я молчал. Право, святой отец, в тот момент я не чувствовал ни радости от того, что мой Уолтер вышел победителем, ни печали от того, что случилось с Антуаном, который был мне вовсе не безразличен…       - Чарльз, признаю: твой новый сердечный друг вполне тебя достоин, - с трудом проговорил Антуан. – Но я предпочел бы умереть от твоей руки…       Лицо его исказила странная гримаса. Что это было? Злая ирония, насмешка? Или же он говорил искренне? Я не знал. И никогда не узнал. Глаза Антуана закатились и закрылись навсегда.       Уолтер молча смотрел на мертвого противника. Он тоже был смертельно бледен.       - Видит Бог, я не хотел его убивать, - глухо произнёс он.       Я молча сжал его руку.       - Мне доводилось убивать, - тихо продолжал Уолтер. – Но почему-то я чувствую себя так, словно убил впервые…       Я обнял поэта и почувствовал, что он дрожит.       В этом было что-то странное и символическое, святой отец. Мы стояли, обнявшись, над бездыханным телом прекрасного Антуана, а вокруг нас водили хоровод серые призраки…       …Сразу после дуэли мы отправились в наш дом. Можно было ожидать, что Уолтер после всего случившегося напьется допьяна. Да я и сам готов был напиться. Но ничего этого не произошло. Дома мы молча вошли в спальню, упали на кровать, как были, в верхней одежде, и молча лежали, обнявшись и глядя в потолок. Наверное, нам было что обсудить. Но оба мы как будто понимали, что обсуждать нечего. Нечего. Просто перевернута еще одна страница жизни. И никто не знал, сколько еще этих страниц нам осталось, и что будет написано на этих страницах. И незаметно мы задремали…       … Между тем нельзя было забывать о том, ради чего я прибыл в Париж. И наутро я отправился к кузену моей королевы, могущественному герцогу де Гизу. ***       Да, Роберт, я не говорил тебе, как-то все не приходилось… Убийцу, напавшего на нас на дуврской дороге, точнее его труп, опознал один из моих людей. Так вот, этот убийца был шотландцем, некогда состоявшем на службе графа Леннокса, еще в те времена, когда тот звался лордом Стюартом. А затем этот человек оказался во Франции и там поступил на службу к Гизам. Теперь ты понимаешь?       Да, Роберт, но и это еще не все. Леннокс, наконец, объявился. После ссоры с Альбой он бежал из Брюсселя в Париж. И первый, к кому он отправился, был герцог де Гиз! Это было незадолго до событий на дуврской дороге, совсем незадолго до них, Роберт. Теперь-то тебе все ясно, сын мой? Теперь-то ты понимаешь, чья рука направляла руку того убийцы? И не только его. И если Леннокс действительно оказался в наших руках, он ответит за все. За все, Роберт. Я не выпущу его живым. ***       Надменный красавец, которому шрам на лице лишь придавал мужественности, сидел напротив меня в огромном кресле с резными позолоченными ручками, приняв картинную позу не то властелина, задумавшегося о судьбах христианского мира, не то полководца, обдумывающего план генерального сражения.       - Итак, герцог, - произнес я, с нарочито равнодушным видом разглядывая прекрасные испанские доспехи, стоявшие в углу огромного кабинета, - что вы скажете о моих предложениях?       - Ваш план хорош, граф, - многозначительно изрек де Гиз, - ваш план очень хорош, не скрою…       Самодовольство и напыщенность этого болвана меня и смешили, и злили, и мне стоило немалых трудов не выдать свои чувства. Ах, святой отец, простите, что я так свысока и совсем не по-христиански отношусь к тому, кого считают чуть ли не главным поборником святой веры в Европе… но иначе я не могу о нем говорить.       - Я всегда, - продолжал изрекать этот олух, - всегда почитал своим долгом помогать ее величеству королеве Шотландской, ибо она является мне кузиной. А кроме того, и это, граф, для меня не менее важно, ее величество является символом для всех, кто сохранил преданность святой католической вере в неисчислимых несчастьях, которые обрушились на землю Шотландии. Если в Шотландии окончательно восторжествуют еретики, если эта земля подпадет под власть Англии, это будет страшным ударом. Еретики разорвут своими ядовитыми зубами несчастное королевство, и взоры их обратятся на Францию, куда и без того уже проник этот смертоносный яд.       Гиз замер в величественной позе, словно лицедей, ожидающий аплодисментов.       Я счел необходимым вежливо улыбнуться и выдавил из себя:       - Как прекрасно, что в наше ужасное время, когда рушатся все казавшиеся незыблемыми представления о чести и благородстве, когда повсюду воцаряется безверие, когда еретики набирают силу не по дням, а по часам, когда одна за другой падают древние твердыни святой веры, а люди растрачивают силы в пучине низменных страстей, как прекрасно, что вы, герцог, остаетесь тверды и непоколебимы! Это вселяет надежду во всех, кто борется за святое дело освобождения королевы шотландской и торжества католической веры!       «Дай мне денег, - с тоской думал я, произнося эту тираду. – Дай мне денег, болван, а я их возьму и с превеликим удовольствием пошлю тебя ко всем чертям!»       Простите мне, святой отец, мое лицемерие!       - Вы правы, граф, - с трагическим видом отвечал де Гиз, - вы правы. Силы еретиков подобны разрушительному потоку, сметающему на своем пути все дамбы, захлестывающему христианский мир от Копенгагена до Картахены! Мы не должны допустить этого, граф, ибо небо никогда нам этого не простит!       Гиз зачем-то грохнул кулаком по столу так, что стоявшая на нем тяжелая бронзовая чернильница подскочила, и из нее полетели черные брызги. Я еле успел увернуться и спас тем самым от омерзительных пятен свой новый колет персикового цвета.       А проклятый позер, едва не испортивший мое одеяние своими гнусными чернилами, задрал голову выставил вперед подбородок и выпучил глаза, глядя на меня так, как смотрит старый выживший из ума солдафон на новобранца. А ведь он – мой ровесник, ему всего-то чуть больше двадцати! И я, граф Леннокс, брат короля шотландского, вынужден был выслушивать глупые тирады, обсуждать серьезные вопросы с этим пустозвоном, у которого вместо мозгов – опилки! Ах, святой отец, куда катится этот проклятый мир? О, если бы не моя королева!       - Я рад, герцог, - произнес я как можно более любезно, - я рад, что вы готовы помочь королеве Шотландской.       И тут олух отвел глаза. Проклятье! Так я и думал! Дальше можно было не продолжать.       - Разумеется, - заговорил Гиз, вдруг живо заинтересовавшись злополучной чернильницей и самым внимательным образом ее разглядывая, - разумеется, как я уже говорил, помощь королеве Шотландкой я считаю своим святым долгом. Конечно, и семья Гизов, и все добрые французские католики будут помогать несчастной королеве, как только смогут…       Этот олух теперь казался мне нашкодившим мальчишкой, неожиданно понявшим, что его вот-вот схватят за руку и старавшимся как можно дальше отодвинуть неприятную минуту.       - Нам требуются деньги, герцог, - безжалостно произнес я. – Нам требуются деньги, чтобы организовать побег королевы, вашей кузины, судьбу которой вы принимаете так близко к сердцу. Нам также нужны деньги, чтобы собрать войска, нам потребуются деньги, чтобы отправить армаду к берегам Англии…       - Деньги! – хлопая глазами, воскликнул этот недоумок. – Деньги!       От его надменного великолепия ничего не осталось. Кажется, он размышлял о том, не спрятаться ли ему под стол.       - Деньги! – продолжал он ныть. – Деньги, деньги, деньги, много денег!       - Совершенно верно, герцог, много денег! – с готовностью подхватил я.       Он посмотрел на меня. И кажется, тут его осенило.       - Деньги… - повторил он и выпалил:       - Вы получите, деньги, граф! Столько, сколько потребуете.       - Что?! – я едва не подскочил на стуле от изумления. – Что вы сказали, герцог?       Я ожидал всего чего угодно, только не этого ответа.       - Ну да, - с самым простодушным видом отвечал этот кретин. – Ну да, вы получите деньги. Сейчас их нет, но если они появятся, то вы сразу же их получите.       Настала моя очередь хлопать глазами. Мне казалось, что меня сначала ошпарили кипятком, а потом бросили в ледяную воду. Такого ответа, замечательного своей беспредельной наглостью и глупостью, я никак не ожидал. А Гиз явно был в восторге от своей «находчивости», кажется, всерьез полагая, что ему удалось дать прекрасный ответ на мою просьбу. Я же глядел на этого человека и думал, что шутовской колпак подошел бы ему куда лучше герцогской короны. Впрочем, шут должен быть умным, а Гиз был безнадежно глуп. Было ясно, что говорить о чем-либо с ним бесполезно. Я заранее знал всё, что он мне скажет: слишком много денег уходит на борьбу с еретиками во Франции, а кроме того, Лотарингия, которая находится под властью Гизов, лежит рядом с немецкими землями, и, кстати, недалеко находится герцогство Нассау – вотчина Вильгельма Оранского, который, как знать, может вторгнуться и в Лотарингию. Да, к тому же отношения с французским королевским двором у Гизов слишком сложные и тоже требуют немалого внимания, а также средств. О, конечно, Гизы помогут своей родственнице, ведь это их святой долг, обязательно помогут, но только не сейчас, и так далее, и так далее. Сколько подобных ответов довелось мне выслушать, пока за долгие годы изгнания я колесил по разным королевствам!       Потому я не стал дальше слушать Гиза и, холодно распрощавшись с ним, покинул его особняк. Герцог с радостью проводил меня до кареты, кажется, придя в полный восторг оттого, что я больше не требую у него денег. Он так прочувствованно пожимал мне руку, так подобострастно заглядывал мне в глаза, как будто сам хотел занять у меня денег. Я еле удержался от искушения просить ему пару монет. На бедность.       Теперь мне оставалось только одно: добиваться аудиенции у короля. ***       Кажется, на следующий день после случившегося, Роберт, я получил депешу от Уолсингема. Он предупреждал, что против меня нечто затевается. Хоть это предупреждение и опоздало, но я все равно был благодарен Фрэнсису. Однако это было еще не все. Уолсингем писал, что Леннокс и Гиз о чем-то сговаривались… Ему также стало известно, что готовится еще нечто более страшное, чем покушение на меня. Что это могло быть? На кого еще хотели покуситься эти негодяи?.. Мне все стало ясно.       И тогда я написал Уолсингему, чтобы он приступил к выполнению одного плана, который он сам разработал и который я полностью одобрил. После очередного злодеяния Леннокса я больше был не намерен щадить эту змею. Что бы ни говорила мне ее величество. У нее слишком доброе сердце, а для королевы это, увы, чаще бывает недостатком. Ведь я понимал: следующий удар будет направлен против нее. ***       Я уже говорил вам, святой отец, что был представлен ко французскому двору ещё в юные годы. С Карлом Девятым я познакомился еще тогда, когда он был не королем, а наследным принцем. Так что я имел право являться в Лувр и иметь возможность лицезреть его величество вместе с другими придворными. К несчастью, это было всё, на что я мог твердо рассчитывать. Увы, этого было мало. Обстоятельства складывались совсем неблагоприятно для меня. Я помнил слова де Гурдана, сказанные в Кале, а разговоры, которые я вел в светских гостиных Парижа в последние дни, лишь подтверждали эти слова: вражда между Гизами и королевским домом Валуа усиливается. Карл Девятый почти не скрывал своей ненависти к этому семейству, поэтому вряд ли захотел бы помогать Марии Стюарт, близкой родственнице Гизов.       Но я не терял надежды. Эта вражда могла даже сыграть мне на руку: если герцог де Гиз отказался помочь своей родственнице, то Карл Девятый вполне мог это сделать просто в пику ненавистному кузену.       Но как добиться аудиенции у короля? Я был уверен, что прямая моя просьба встретит отказ. Уолсингем, эта чертова ехидна, к тому времени давно уже находился в Париже, и он, наверняка, сумел настроить против меня многих при дворе.       Ах, святой отец, я думал, что само небо отказывается помогать мне, я роптал на Господа, но Господь, словно чтобы укорить меня за это роптание, внезапно послал мне помощь. ***       А дальше стали происходить события, которые очень меня насторожили, Роберт. Из Дувра (ах, опять этот Дувр!) пришло донесение от Кобгема: ему стало известно, что некий курьер из Парижа везет письма испанскому и шотландскому послу… Нет, ничего подозрительного при нем не обнаружили. Только письма. Якобы от испанского посла в Париже маркиза д’Алавы. Да-да, Роберт, того самого д’Алавы, что некогда делил постель с ныне покойным королем шотландским, грешным Генри Дарнлеем. И с Чарльзом Стюартом, ныне графом Ленноксом. Да простит Господь покойному королю этот отвратительный грех, который я лично совсем не склонен прощать.        Снова этот расфранченный извращенец появился на сцене! Зачем он написал письма сразу двум послам? Неужели он не понимал, что это вызывает у нас подозрения? Значит, и впрямь произошло или вот-вот должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, раз уж он пошел на такой риск. Ведь этот д’Алава – опытный интриган.       Увы, курьера перехватить не удалось. Из-за нерасторопности Кобгема. Прежде я думал, что это была неумышленная нерасторопность. Ведь после того, как Кобгем так лихо захватил в Антверпене и доставил сюда этого сумасшедшего Стори, у меня не было оснований сомневаться в его преданности если не мне, то хотя бы нашей доброй государыне.       И все же, Роберт, слишком странные совпадения: в Антверпене он дал ускользнуть Ленноксу, теперь вот дал проскочить через Дувр курьеру с загадочными письмами… Ты прав, сын мой, поведение Кобгема выглядело всё более подозрительным. Впрочем, он всегда казался мне подозрительным, даже когда я заставлял себя доверять ему.       Но мы отвлеклись. Едва получив эти загадочные письма от Парижа, послы повели себя совершенно непостижимо: в тот же вечер они сорвались с места и покинули Лондон. Хотя еще утром они никуда не собирались, это было мне достоверно известно!       Что? Нет, они отправились не вместе, более того, они отправились в разных направлениях! Испанскому послу дону Герау понадобилось срочно отправиться в Брюссель, чтобы повидаться с Альбой… Спрашивается, зачем? Уж я-то хорошо знал, что дон Герау и Альба друг друга просто ненавидят!       А шотландский посол Лесли, этот продажный католический поп, вдруг ни с того ни с сего засобирался в Портсмут… Якобы там у него были какие-то дела с местным стряпчим. Глупец! Мог бы придумать предлог поумнее, потому что мне не стоило ни малейшего труда выяснить, что на самом деле у него нет никаких дел ни с одним стряпчим в Портсмуте. Так какого черта ему понадобилось в городе, который еще дальше от Шотландии, чем Лондон?       Повторяю, всё это было странно, Роберт, очень странно. Это выглядело так, словно двум послам было всё равно куда уехать, лишь бы покинуть Лондон, причем как можно скорее. Что же такое должно было произойти в нашем Лондоне? Небо должно было упасть на землю? Или… что? ***       Помню, святой отец, однажды вечером я вышел из дома, чтобы сесть в карету и ехать на званый ужин к герцогу Невэру. Уолтер оставался дома, заявив, что устал от светских мероприятий и хочет спокойно почитать трагедии Расина, великолепный экземпляр книги которых он приобрел за пару дней до того. Я не возражал, но отдал слугам строгий приказ: не давать Уолтеру больше одной бутылки бургундского.       Но когда я был уже у дверцы кареты, ко мне подошел какой-то человек, плотно закутанный в плащ, хотя весна была уже в разгаре.       - Рад приветствовать вас, граф.       - Что вам угодно? – спросил я, мгновенно вспомнив предостережения о том, что в Париже меня подстерегает западня.       - Вы меня не узнаете? Я – барон де Марло.       На улице было темно, но, вглядевшись в лицо этого человека, я действительно признал в нем барона де Марло из королевской свиты. С де Марло я не раз встречался в последние дни в некоторых парижских домах. Пару раз мы обменивались с ним ничего не значащими репликами, но не более того.       - К вашим услугам, барон, - удивленно сказал я, знаком попросив Уолтера сесть в карету, ибо у де Марло явно было ко мне какое-то конфиденциальное дело.       - Граф, я послан к вам по поручению его величества.       - По поручению его величества? – мое удивление нарастало.       - Именно так. Его величеству хорошо известно, что вы уже довольно давно находитесь в Париже. Кстати, дуэль вашего друга Вуда, - слова «вашего друга» барон произнес с многозначительной улыбкой, - дуэль вашего друга Вуда с беднягой де Лузиньяком наделала много шума и дошла до ушей его величества.       - И что же его величество? – настороженно спросил я.       - И его величество весьма удивлен тем, что вы до сих пор не удосужились явиться в Лувр.       Эти слова могли быть расценены как свидетельство недовольства короля. Но де Марло говорил с таким любезным видом, что невольно возникала мысль: дело в чем-то другом.       - Право, - я старался также говорить как можно более любезно, - право, я и не думал, что его величество еще помнит бедного шотландского изгнанника.       - О, его величество помнит все, что не хочет забыть.       - И?..       - И его величество изъявил желание увидеться с вами, граф.       - Его величество пожелал увидеться со мной? – вскричал я, не веря своим ушам.       - Тсс, граф. Не надо говорить так громко. Зачем посвящать в эту маленькую тайну всю улицу?       - Вы правы. Но когда именно его величество хочет меня увидеть?       - Король привык, что его желания исполняются немедленно.       - И?..       - И лучше всего, если вы явитесь прямо сейчас.       Помню, как раз в тот момент на башне Сен-Жермен-л’Оксеруа пробило десять часов вечера.       - Десять часов! – сказал я. – Не слишком ли поздно для аудиенции у короля?       - О, его величество редко ложится спать раньше четырех часов утра, - с улыбкой произнес барон, - он очень много времени уделяет государственным делам. И если вы…       - Я готов, барон, я готов! Я сам сгораю от нетерпения встретиться с его величеством. Мне есть, что ему сообщить.       - Вот видите! Еще одно подтверждение блестящего дара его величества проникать в чужие мысли. Идемте же, граф.       - Мы пойдем пешком? – удивленно переспросил я.       - Разумеется. Ведь до Лувра от вашего дома всего десять минут ходьбы. Разве вы этого не знали?       - Перестаньте смеяться, барон. Почему бы нам не отправиться в карете?       Признаться, за годы изгнания я соскучился по почестям, на которые мог претендовать как родственник царствующих особ. Мне хотелось явиться ко французскому двору если не при полном параде, то хотя бы в карете, как и подобает человеку моего положения. Увы, этим мечтам в тот вечер не суждено было сбыться.       - Граф, его величество хотел бы, чтобы ваш визит не получил лишней огласки, - многозначительно произнес де Марло.       - Что ж, - сказал я, даже не пытаясь скрыть досаду, - как будет угодно его величеству.       - Мы войдем в Лувр через боковую калитку.       - Как будет угодно его величеству, - повторил я.       И мы двинулись пешком. Апрельское небо было залито лунным сиянием. На фоне этого сияния слева от нас в небо уходила черная колокольня Сен-Жермен-л’Оксеруа, а впереди маячил силуэт Лувра.       - Могу ли я узнать, барон, с чем связано желание его величества сохранить встречу со мной в тайне?        - Видите ли, граф, его величество не хотел бы, чтобы о вашем визите узнала королева-мать. Не скрою, его величество обеспокоен тем, что его мать в последнее время слишком много общается с английским послом, господином Уолсингемом, а господин Уолсингем, судя по некоторым признакам, преследует цели, которые далеко не во всем совпадают с целями его величества.       - А я не скрою, барон, - сказал я, не удержавшись от смеха, - что подобное несовпадение целей меня только радует.       - В этом нет ничего удивительного, граф. Возможно, судьба проявит благосклонность к вашим замыслам.       - К моим замыслам? – повторил я.       Ах, святой отец, я очень хотел выведать у своего спутника, что все-таки болтают в Лувре о моих замыслах, но, к сожалению, мы уже подходили ко дворцу. И всё-таки, черт бы всех побрал, как бы мне хотелось прибыть в Лувр в карете с собственными гербами, при свете дня, а не пробираться во дворец глубокой ночью, через боковую калитку!       Барон открыл эту калитку своим ключом, и мы оказались во дворце. Де Марло долго вел меня по темным, плохо освещенным лестницам и коридорам. Время от времени в нос ударял резкий запах мочи: придворные имели обыкновение справлять нужду прямо в коридорах Лувра. По пути нам никто не встретился. Казалось, королевский дворец вымер. Но я хорошо знал, что в темноте Лувра всегда скрывается много любопытных глаз. А главное, ушей. Дальнейшие события это лишь подтвердили. ***       Опасения мои усилились, Роберт, когда из Парижа пришла новая депеша от Уолсингема. Леннокс встречался в Париже с д’Алавой. Точнее они встречались втроем: граф Леннокс, герцог де Гиз и маркиз д’Алава. Три наших злейших врага, три ярых паписта-заговорщика. И именно после этой их встречи, которая состоялась в парижском особняке Гиза, в Лондон и прибыл курьер с письмами, которые заставили испанского и шотландского посла немедля покинуть нашу столицу.       Видишь теперь, какая цепь событий складывалась? У меня не было сомнений: вот-вот что-то должно произойти. Да, конечно, большие надежды я возлагал на Уолсингема. Я знал, слишком хорошо знал его холодный и опасный ум, блестящий и острый, словно клинок шпаги. Собственно, именно поэтому я и предпочел, чтобы он находился подальше от меня, и спровадил его в Париж. Там он был бы безопасен для нас, Роберт, и одновременно полезен нашей королеве.       И все же тревога моя усиливалась с каждым днем, с каждым часом. Даже если Уолсингем сумеет отсечь голову этой гадине, Ленноксу, сможет ли это предотвратить несчастье, которое на нас надвигалось? О, если бы я знал, что именно готовится!       Я помню, в те дни стояла странная погода – вдруг воцарилась тишина. В небе сверкало солнце, а на горизонте несколько дней подряд стояли черные тучи. И я все время думал, когда же эта гроза, наконец, двинется на нас?