Танец призраков

      Мы долго петляли по полутемным лабиринтам Лувра. Наконец, мой проводник де Марло ввел меня в небольшую комнатку, по виду гостиную, где на столе стоял бронзовый канделябр и трепетали свечи.        — Его величество примет меня именно здесь? — спросил я, даже не пытаясь скрыть недовольства.        Еще бы, святой отец! Это была какая-то жалкая каморка, и мне совершенно не хотелось, чтобы моя аудиенция у французского короля состоялась в подобном месте.        — Не беспокойтесь, граф, — смеясь, отвечал де Марло, — не беспокойтесь. Это всего лишь моя комната.        — Гм, чудесное помещение.        — Немного тесновато, это правда. Но что поделать, королевский дворец невелик, а число обитателей в нём увеличивается чуть ли не ежедневно.        — Это свойственно всем королевским дворцам, — заметил я. — Хотя им свойственно столь же стремительно пустеть.        Я вспомнил пустые залы Холируда в последние дни правления моей королевы.        — О да, граф, — сказал де Марло. — Приятно встретить столь наблюдательного человека.        — Но для чего вы меня сюда привели?        — Предупредить вас, что его величество приготовил вам небольшой сюрприз.       — Сюрприз? Мне?        — О, не следует понимать мои слова буквально, граф. Возможно, я не совсем точно выразился. Видите ли, надеюсь, вам известно, что нравы при французском дворе довольно свободные…        — О да, — заметил я, — весьма свободные.        — И, полагаю, это не будет вас смущать, не так ли? В конце концов, любезный граф, о вас никогда не говорили как о человеке строгой морали.        — Я был бы очень удивлен, если бы обо мне так говорили, — пожал я плечами.        Увы, святой отец, я и впрямь никогда не имел репутации праведника, что правда, то правда.        — Тогда, граф, я уверен, что вы будете чувствовать себя в Лувре как дома. Видите ли, его величество очень любит развлекаться. Он развлекается и сейчас, в весьма приятном обществе, и хотел бы, чтобы вы составили ему компанию. А потом он поговорит с вами о делах. Ведь всегда приятно говорить о делах в приятной обстановке.       — Гм, не совсем понимаю, сударь, что вы имеете в виду под «приятной обстановкой», но, право же, я совсем не против немного развлечься, — произнес я, чувствуя некоторую неуверенность.       Что там пришло в голову взбалмошному Карлу Девятому — можно было только догадываться.        — Прекрасно. А чтобы вы не чувствовали скованности, выпейте вот этого вина. И я тоже выпью вместе с вами.        И де Марло собственноручно разлил в бокалы густую жидкость темно-красного цвета из темной бутылки, стоявшей на столе. По комнате распространился душистый аромат.        — Что это? — поинтересовался я.        — Вино, — с улыбкой отвечал придворный, — вино, в которое добавлены некоторые травы, произрастающие на Востоке. Эти травы помогают забыть о горестях и полностью погрузиться в океан наслаждений. Пейте же, граф, я пью вместе с вами.        Я колебался. Кто знает, что это за зелье? Но вряд ли меня привели в Лувр для того, чтобы отравить. При желании отправить меня на тот свет можно было гораздо более простыми способами.        Поэтому я, пожав плечами, осушил бокал, содержимое которого оказалось терпким и приятным на вкус. Не успел я поставить бокал на стол, как голова моя закружилась, свечи в канделябре превратились в сверкающие искры, которые начали разлетаться по комнате, и вокруг меня возникло странное малиновое свечение.        — Пойдемте, граф, — услышал я шепот де Марло, — пойдемте же.        Я взглянул на его блаженную улыбку и понял, что он испытывает чувства, схожие с моими.        Придворный открыл дверь, мы, держась за руки и пошатываясь, прошли по темному коридору, затем спустились по лестнице. В глазах моих по-прежнему стояло малиновее свечение, за которым начиналась тьма. А на грани тьмы и света шевелились серые призраки.        — Чудесно, чудесно, — слышал я шепот де Марло, — просто чудесно! Волшебный напиток. Сейчас мы увидим короля, граф. Его величество предается наслаждениям и хочет, чтобы вы тоже насладились. Это его прихоть, граф. Короли имеют право на прихоти, не так ли?        Признаться, я плохо понимал, о чем он говорит. Точнее, совсем не понимал. Но, в конце концов, какая разница? Столь волшебных ощущений мне никогда прежде не доводилось испытывать, и в тот момент мне было все равно, какие именно таинственные травы были подмешаны в вино.        Мы оказались в большом зале со сводчатым потолком, в котором царил приятный полумрак. Мебели почти не было, за исключением нескольких кресел, стоявших вдоль стен. Пол был устлан толстыми мягкими коврами, а на коврах я увидел множество совершенно обнаженных мужчин и женщин, которые… Да, это была оргия, святой отец. Мужчины здесь совокуплялись и с женщинами, и с мужчинами. Женщины совокуплялись и с мужчинами, и друг с другом. В этом обилии обнаженных тел — шевелящихся, ритмично двигающихся — невозможно было даже толком понять, кто с кем совокупляется… Да, святой отец, понимаю, это богопротивное занятие, греховное зрелище, но, должен признать, оно завораживало!        Как сквозь туман видел я долговязого, обнаженного человека, который приближался ко мне. Я узнал короля.        — А, шотландец! — донеслось до меня сквозь туман. — Я рад, что ты пришел! Ты совсем одичал в своих скалах, ты сходил с ума от скуки в Брюсселе, так насладись же теперь, в Лувре! Я так хочу! Эй, разденьте его, живо!        Ко мне приблизились юноша и девушка — прелестные, изящные, соблазнительные — и принялись ловко и умело раздевать меня. Дальнейшее я помню словно сон, фантастический сон, святой отец. Это проклятое зелье заставило меня забыть об Уолтере, забыть обо всём! Я хотел лишь одного: скорее насладиться, скорее — и это желание полностью поглотило меня. Я уже не принадлежал себе, я не был собой. Я даже не ощущал себя человеком, скорее животным, которому хотелось только одного: совокупиться, причём любым способом — самым греховным, грязным, развратным — безразлично каким!        Свечи, полумрак и безумие… Время остановилось, пространство сжалось, и не было ничего кроме наслаждения, моря наслаждения, в котором я позабыл обо всем, и ни о чем не хотел вспоминать. Я стоял на четвереньках, чувствовал как сзади в меня кто-то вводит член. Это было больно, но я лишь расставлял шире ноги и выгибал спину. А прямо передо мной возникли сразу два члена, и я брал их в рот поочередно, жадно заглатывал семя, а потом лежал на спине, а совершенно обнаженные мужчины, столпившиеся вокруг меня, в том числе и король, брызгали на меня своим семенем… А потом я пытался совокупиться с прелестным юношей… Но он оказался девушкой. Впрочем, мне было все равно… Я ласкал ее груди, я входил в нее, а когда, наконец, выплеснулся и упал на нее в жаркой истоме, кто-то резко поднял меня, поставил на четвереньки и принялся в меня входить сзади… Я не сопротивлялся. Наоборот, я чувствовал настоящую эйфорию, святой отец. Как будто все мое существо стало желанием, только желанием и ничем больше! Этот человек перевернул меня на спину, и я увидел ухмыляющегося короля… Он рывком подтянул меня к себе, заставил закинуть ноги на его узкие, костлявые плечи и принялся снова входить в меня, при этом скалясь и награждая меня оплеухами. И мне это нравилось, святой отец! Я кричал, я изнемогал от наслаждения…        О, это было дьявольское наваждение, которому я не в силах был сопротивляться!        Не знаю, сколько прошло времени — час, два, три или больше, мне казалось, что все это длилось одно мгновение, такое сладкое и одновременно такое изнуряющее! Я лежал на мягких подушках, насытившийся и утомленный среди других насытившихся и утомленных, когда надо мной снова склонилась долговязая фигура короля.       — Идемте, граф, я хочу с вами поговорить, — сказал он слегка заплетающимся языком. ***       Я помню тот теплый апрельский вечер, Роберт. Было уже около девяти вечера. Ты знаешь, что я обычно работаю до полуночи, но в тот вечер тело мое как будто налилось свинцом, веки слипались… И сквозь это странное, сонливое состояние меня пронизывало ощущение тревоги.        Мне хотелось лечь спать. Но вдруг послышался конский топот. Прибывший гонец привез мне послание ее величества с приказом немедленно явиться во дворец. Мне ничего не оставалось, как подчиниться этому приказу. ***       Мне совершенно не хотелось никуда идти, святой отец. Действие проклятого зелья рассеивалось, я чувствовал себя как будто вывалявшимся в грязи. Признаться, прежде я никогда не испытывал угрызений совести и стыда после оргий. Мне они казались всего лишь забавой — пусть греховной, но забавой. Однако сейчас, при мысли о том, что дома меня ждет мой Уолтер… Это был ужасно, святой отец.       Между тем мне предстояла беседа с королем Франции. Нехотя поднявшись с мягких подушек, я наскоро оделся при помощи возникшего словно из-под воздуха маленького вертлявого пажа и последовал за его величеством, который шел, слегка пошатываясь.       Мы оказались в небольшой комнате по соседству с залой, где происходила оргия.       Король расположился в огромном кресле, предложив мне занять кресло чуть поменьше. Здесь, при ярком свете ламп я смог, наконец, разглядеть Карла Девятого.       Королю в ту пору был 21 год. За те два или три года, что я его не видел, он сильно изменился внешне. Свежее прежде мальчишеское лицо теперь покрывали болезненные красноватые пятна, на лбу появились залысины, глаза ввалились, а в манере короля держаться и говорить было что-то истеричное. Он, несомненно, выглядел гораздо старше своих лет, и мне показалось, что его силы подтачивает какой-то недуг. Быть может, король знал об этом недуге и пытался забыться в диких оргиях… Но это лишь мои догадки, святой отец.       Нам подали вино. Король жадно осушил бокал и, словно конюх, вытер влажные тонкие губы рукавом. Я осторожно пригубил вино, хотя тоже испытывал жажду. Нет, судя по вкусу, в него не было подмешано проклятое зелье, которым угостил меня де Марло.       — Я знаю, зачем вы приехали в Париж, граф, — сказал король хрипловатым голосом. — Я знаю, о чем вы говорили с моим дорогим кузеном Гизом.       — Разве я мог хоть на минуту усомниться в осведомленности вашего величества? — произнес я, осушив свой бокал.        — С вами вместе был и маркиз д’Алава.        — Д’Алава? — изумленно переспросил я. — О нет, ваше величество, я ни разу не разговаривал с д’Алавой с момента приезда в Париж. Вас ввели в заблуждение!        — Полно, граф, не пытайтесь меня обмануть, — криво ухмыльнулся король.        Клянусь, святой отец, я сказал королю чистую правду. С д’Алавой я в Париже не виделся. Хотя именно с ним-то мне стоило повидаться, ведь он был испанским послом. Однако я был уверен, что д’Алава покинул Париж!        Я видел, что переубеждать короля бесполезно. Его вспыльчивость и самодурство были хорошо известны, и так же хорошо было известно, чем порою заканчивались такие ночные разговоры в королевском кабинете. Если собеседник не нравился королю, он запросто мог кликнуть слуг, чтобы те забили человека до смерти палками, или же бросили на растерзание охотничьим псам. А то, что оставалось от человека, выбрасывали в Сену. Мне было чего опасаться, и тревога моя росла, ведь я видел, что король явно не в духе.       — Вам понравилось, как я вас отделал? — ни с того ни с сего осведомился Карл.       — О, ваше величество…       — Не отвечайте, не отвечайте, я вижу, что вам понравилось. Проклятье! Я совсем не содомит, но мне тоже понравилась ваша задница, граф!       — У вас отменный вкус, государь, — с достоинством отвечал я.        — Черт побери, ещё бы у французского короля не было вкуса! Ха! Французы простят своему королю всё, кроме отсутствия вкуса. Если бы у меня не было вкуса, меня давно бы свергли. Впрочем, — помрачнев, добавил Карл, — может быть, это когда-нибудь все-таки произойдет…       — Полноте, ваше величество…       — Замолчите, граф, я не слезливая девка, чтобы меня утешать. Проклятье, Юбер, еще вина! Да, я король, и у меня достаточно сил, чтобы уничтожить всех своих врагов. Учтите это, граф, учтите, если когда-нибудь вам вздумается стать моим врагом… Лучше подставляйте мне и дальше свою маленькую аппетитную задницу. Иногда бабы мне надоедают и хочется разнообразия.        — О, ваше величество…       — Молчите, молчите, говорят вам!       И я молчал, хотя грубость и вульгарность Карла приводили меня в ярость.       Тем временем из-за тяжелой портьеры снова появился вертлявый паж, который принес два огромных бокала вина на великолепном серебряном подносе. Карл угрюмо посмотрел на него.        — Мерзавец, — проговорил он, — этот юный мерзавец подслушивает мои разговоры, доносит о них моей проклятой матушке, да еще вдобавок спит с моим братцем Анжу! Пока это ему сходит с рук, но рано или поздно я сверну ему шею, и он хорошо это знает.       Эти речи короля нисколько не смутили пажа, который лишь нагло ухмыльнулся и исчез за портьерой так же бесшумно, как и появился.       — Он и сейчас нас подслушивает, — снова осушив бокал, продолжал Карл, — и он знает, что я знаю, что он подслушивает. Ну и что? В моем дворце все подслушивают друг друга. Если этого маленького мерзавца убить, то другой на его месте будет заниматься тем же самым. По правде говоря, граф, иногда мне кажется, что королевская власть держится только на подслушивании… Как это говорили древние? Praemonitus, praemunitus Осведомлен, значит вооружен. Кажется так.       Карл был уже изрядно пьян, да и у меня от великолепного королевского вина шумело в голове.        — Да, так о чем мы с вами говорили, граф? Ах да, вот, мне известно, зачем вы приехали в Париж.       — Совершенно верно, ваше величество. Вы говорили именно это.       — Да, я это говорил. Вы приехали, потому что плетете очередной заговор, чтобы освободить эту… эту… вашу королеву? — Карл произнес последние слова с непередаваемой гримасой презрения.       Клянусь, святой отец, если бы он не был королем и если бы он не был изрядно пьян, я убил бы его на месте. Но я ограничился лишь тем, что сказал:       — Ваше величество, я приехал сюда в надежде найти помощь для освобождения моей королевы, ибо вижу в этом свой долг …       — Довольно, граф, довольно, я не желаю слышать громких слов ночью, мне хватает их днем.       — Вы правы, ваше величество, громкие слова могут ничего не значить…       — Много значат лишь громкие дела как, например, в Керк-о`Филде, не так ли, граф? — с омерзительным смехом воскликнул король.       — Что вы имеете в виду, ваше величество? — нечеловеческим усилием воли сумев сохранить хладнокровие, осведомился я.       — О, граф, это шутка, всего лишь шутка! — с гнусным смешком продолжал коронованный пьянчужка. — Впрочем, мы ведь можем говорить откровенно, не так ли? На земле случаются вещи и пострашнее ночи в Керк-о`Филде. Но не будем ворошить прошлое, оно полно гнусностей. Лучше поговорим о будущем.       — Как вам будет угодно, ваше величество, — холодно произнёс я.       — Мне угодно именно так, — выпятив подбородок, заявил Карл Девятый. — Так вот, граф, скажу вам откровенно: перестаньте заниматься этим делом.       — Что, ваше величество? — воскликнул я. — Что вы имеете в виду, объясните, ради Бога!       — Я имею в виду, — устало и зло сказал король, — я имею в виду, что если вы попросите у меня помощи, то вы ее не получите. Вы ее не получили от моего проклятого кузена Гиза — этот болван умеет только говорить пламенные речи — вы не получите ее и от меня, французского короля.        — Ваше величество, ваши слова для меня все равно, что чаша с ядом…        — Ха-ха, граф, лучше уж слушать слова, похожие на яд, чем пить яд на самом деле! Разве не так? Так что выпейте этого вина, оно превосходно, а главное, не отравлено!        Визгливый смех короля выводил меня из себя, но я последовал его примеру и осушил бокал до дна. Надо признать, что королевское вино было и впрямь великолепным, но в тот момент мне было не до смакования его вкуса.        — Ваше величество, ради всего святого, объясните, что значат ваши слова? Вы не желаете оказать помощь вашей сестре, королеве Шотландской? Вы принимаете сторону еретиков, которые покушаются на вашу собственную власть и, более того, на вашу жизнь? Что происходит, ваше величество? Помилуй Бог, мне кажется, что мир перевернулся!       — Граф, — с ухмылкой отвечал Карл, развалившись в кресле и закинув ногу на ногу, — граф, я не собираюсь ничего от вас скрывать. Вы хотите знать, почему я не хочу помочь королеве Шотландской? Извольте, я скажу вам это. Первая и главная причина — королева Шотландская сама во всем виновата. Она запуталась в своих мужьях, любовниках, в долгах, она настроила против себя своих подданных…        — Ваше величество!..       — Граф, вы сами умоляли меня об откровенности, вот я и говорю с вами откровенно. Кстати, я вовсе не требую от вас соглашаться со мной. Я излагаю вам свое мнение и не собираюсь его менять, не собираюсь, понимаете? — последние слова Карл повторил с нажимом словно капризный ребенок. — Так вот, королева Шотландская сама во всем виновата. Мне ее жаль, но не буду скрывать, мне вовсе не улыбается перспектива снова видеть ее на шотландском троне, а на английском — и подавно! Нет уж, увольте! У этой женщины в голове сплошная путаница, она не способна мыслить и следует советам своих любовников, у которых вообще нет мозгов! В какие новые авантюры она бросится, если снова обретет свободу и власть? Это известно только Богу. Или дьяволу. Нет, дорогой граф, я предпочитаю иметь дело с английской еретичкой, как вы ее называете.        — С английской еретичкой — союзницей ваших собственных врагов во Франции?        — Полноте, граф, не преувеличивайте. Королева Елизавета оказывает им поддержку лишь на словах, не более. Она слишком умна, а главное, слишком труслива. И ее министры тоже умны и трусливы. И ленивы. И лучше уж иметь дело с такими людьми, чем со взбалмошной дурой Марией Стюарт, первым министром которой станет граф Леннокс, озлобленный на всех и вся!        — Разве найдется во всей Англии человек, более благодарный вашему величеству за…        — Да-да, граф, можете не продолжать! Да, графу Ленноксу есть за что меня благодарить, ибо я не раз оказывал ему помощь, не раз давал ему приют. И, должно быть, в знак благодарности он ведет переговоры с этим содомитом д’Алавой — послом испанского короля, моего злейшего врага, в знак благодарности ко мне он поддерживает тайные сношения со Святым Престолом, а ведь его святейшество папа ни о чем так не мечтает, как свергнуть меня и посадить на мой трон кого-нибудь, кто был бы более покорен воле Рима, наконец, он беседует с моим кузеном Гизом, а ведь всем известно, что мой любезный кузен спит и видит, как бы отправить меня на тот свет и самому занять мой трон!       — Ваше величество, — с трудом сдерживая гнев, сказал я, — ваше величество, граф Леннокс всего лишь хочет побороть несправедливость и вернуть шотландский трон той, кому он принадлежит по праву!       — Разумеется, разумеется, граф! Вы — благородный человек и вами движут самые благородные побуждения. — Карл снова хохотнул. — Но вы должны понять, что дело шотландской королевы проиграно. Она никому не нужна. Никому. Неужели вам это никто не говорил?        — Мне говорили это, ваше величество. Мне говорили это многие.       — Вот видите! — обрадовавшись, словно ребенок, воскликнул Карл. — Вот видите! Я, король Франции, никогда не помогу Марии Стюарт, почему — я вам уже сказал. Испанцы по горло увязли в Нидерландах и в сражениях с турками. Кто остается? Папа? Ха! Не смешите меня! Если он и даст вам денег, их хватит лишь на то, чтобы вооружить десяток пьяных рейтар и снабдить кадилами пяток попов. И с ними вы собираетесь освобождать королеву Шотландскую, свергать королеву-еретичку, завоевывать Альбион? Ха-ха! Помилуйте, граф, все это просто смешно!       — Я очень благодарен вашему величеству, — голос мой дрожал от гнева, — я очень благодарен за то, что вы пригласили меня в ваш дворец и сообщили всё это. Вот уж поистине королевская любезность!        — А у вас, граф, поистине французский сарказм, но вы не так хорошо, как французы, умеете скрывать свои чувства. Однако я не хотел бы доставить вам лишь огорчение. И хочу сделать вам одно предложение.        — Предложение, ваше величество?        — Я хочу предложить вам поступить ко мне на службу.        — К вам? — изумленно воскликнул я, не в силах понять, шутит этот взбалмошный мальчишка или говорит серьезно. — На службу к вам, ваше величество? Вы говорите это серьезно?        — Ну да. А почему вас так изумляет мое предложение?        — Гм, это… Это, разумеется, великая честь для меня, но …        — Но вы хотели бы узнать, что именно предлагает вам французский король?        — Ваше величество….        — Я понимаю вас, граф, я вас понимаю. Что вы скажете о том, чтобы стать моим послом в Мадриде?        — Вашим послом в Мадриде? — изумленно вскричал я. — Послом в Мадриде, ваше величество?..       — Вы изумлены, это понятно… Да, мое предложение очень неожиданно, весьма неожиданно, ха, даже для самого меня… Да, граф, мысль предложить вам эту должность пришла ко мне всего пару минут назад. Вы же сами знаете, мои отношения с королем испанским Филиппом, м-м, весьма непростые, весьма. Признаюсь, я давно запутался в этих хитросплетениях, и уже ничего не понимаю, ровным счетом ничего. Наши королевства всё время находятся либо на грани войны, либо в состоянии войны. Мне дают идиотские советы, меня предают на каждом шагу, моя собственная мать плетет какие-то интриги, проклятый кузен Гиз что-то затевает у меня за спиной, мои братья Анжу и Алансон все время норовят вступить с испанцами в заговор, чтобы меня свергнуть… И это в тот самый момент, когда еретики собираются с силами, чтобы дать бой мне — королю Франции! Ха, благодарение столь нелюбимой вами еретичке Елизавете — если бы не ее трусость, сейчас королем Франции был бы не я, а мой братец Анжу или же проклятый король Наварры- Генрих Бурбон! И я, по правде говоря, не знаю, кто из них хуже. Ха! Чертов паж нас подслушивает. Он все донесет моей матушке и все расскажет Анжу, когда тот будет подставлять ему свою задницу. И черт с ним, я не собираюсь ничего скрывать! Я французский король, и я здесь всё решаю, я, слышите вы!       — Карл вопил в пространство, и слова его явно адресовались тем, кто подслушивал нас, он приходил во все большее бешенство, глаза его налились кровью, на губах выступила пена. — Мне нужен человек, который не был бы вовлечен в эти бесконечные интриги при моем дворе, мне нужен человек, который внес бы ясность в мои отношения с проклятым пауком из Эскуриала, мне нужен человек, который либо добьется мира, прочного мира между Францией и Испанией, либо приведет наши королевства к войне, большой кровопролитной войне, в которой, наконец, решится все, все, раз и навсегда! И я считаю, граф, что вы именно тот, кто мне нужен!        Карл был уже совершенно пьян и спорить с ним было бесполезно, да и незачем. Его предложение стать французским послом в Мадриде могло быть вполне серьезным, а могло быть и мимолетной блажью, о которой он наутро и не вспомнит.        Стать французским послом в Мадриде! А ведь это даст мне много возможностей, это поможет мне освободить королеву шотландскую!        — Ваше величество, ваше предложение чрезвычайно лестно, и я…        — Подумайте над ним, граф, подумайте, — взгляд короля, только что сверкавший гневом, неожиданно потух и затуманился, и сам он весь обмяк и говорил хрипло и с трудом, как будто силы неожиданно покинули его. — Завтра дайте мне ответ… Завтра… Не сейчас…        — Ваше величество, вы так бледны… Вам дурно…        — Мне? Мне всегда дурно, граф, всегда… Нет, не обращайте внимания, я просто пьян, вот и все… И я хочу отдохнуть, очень хочу…        В глазах молодого короля, только что метавшего громы и молнии, была такая тоска, и сам он выглядел таким слабым, безвольным и беззащитным, что мне стало не по себе. Я снова подумал о том, что силы Карла Девятого медленно подтачивает некий недуг.        Король, казалось, забыл про меня. Он дернул за шнурок, где-то за стеной зазвенел колокольчик, и в кабинет вошли лакеи, которым король заплетающимся языком приказал отнести себя в спальню. Обо мне он даже не вспомнил.        Я вышел в темный коридор, примыкавший к королевским покоям, и решительно не знал, в какую сторону идти. Дежурные стражники, если они здесь и были, наверняка были либо мертвецки пьяны, либо занимались любовью в каких-нибудь укромных покоях.       И тут кто-то осторожно тронул меня за локоть. ***        Я шел по пустынной галерее Уайт-Холла, и мне было не по себе. Ты сам знаешь, Роберт, королевский дворец место не слишком уютное, а в этот раз он выглядел еще более зловещим. Кое-где в неверном свете факелов сверкали кирасы стражников… Но нигде не было видно ни придворных, ни лакеев, словно Уайт-Холл в тот вечер вымер.        И королева была одна, Роберт. Одна, без своих неизменных фаворитов. Ах, сын мой, посмотри, не подслушивает ли нас кто-нибудь под дверью? Уже и в собственном доме не могу я говорить открыто. Всюду предательство, Роберт, всюду затаилось предательство!        Так вот, ее величество в тот вечер выглядела плохо, очень плохо. Румяна, белила сделали ее лицо похожим на безжизненную маску, словно она была не королевой, а лицедейкой из театра… Ах, Роберт, нас действительно никто не подслушивает? Подбрось-ка еще дров в камин, мне снова стало холодно, очень холодно!        Ее величество сидела за небольшим столиком красного дерева, перед ней лежало какое-то письмо… Что-то, Роберт, заставило меня пристально взглянуть на это письмо, и мне показалось, а точнее, я был уверен, что это письмо было написано тем же почерком, что и письмо, позвавшее нас в Дувр! Да-да! Ах, мой мальчик, не знаю, не знаю. Может быть, от постоянного напряжения мне всюду стало что-то мерещиться. Но всё же почерк как будто был тот же самый.        И знаешь, что сказала мне государыня?        — Сесил, вы немедленно должны направить депешу Уолсингему в Париж. Вы известите его, что я запрещаю предпринимать что-либо против графа Леннокса.        Ах, Роберт, я буквально остолбенел! Она знала всё! Но как? Кто выдал меня? Кто подслушал? Кто перехватил мои письма?        — Вы слышите, Сесил? Слышите? — голос ее величества вдруг сорвался на крик. — Не смейте ничего предпринимать против Леннокса! Если с ним что-нибудь случится, учтите, вы ответите за это головой! Своей головой! Ступайте!        Я поклонился и вышел совершенно оглушенный. И кажется, закрывая дверь королевского кабинета, услышал всхлип.        Не помню уже, как я шел по лабиринтам Уайт-Холла. Ах, проклятый дворец, даже стены в нем, казалось, пахли кровью!