Танец призраков

Ах, святой отец, даже стены в этом проклятом Лувре, казалось, пахли кровью! Мне было не по себе в этом кромешном мраке, и когда я почувствовал, как кто-то дернул меня за локоть, то вздрогнул. Впрочем, тут же мой страх улетучился: рядом со мной стоял тот самый паж, который прислуживал нам с королем, и, как говорил сам Карл, был шпионом королевы-матери и любовником королевского брата - герцога Анжуйского. - Что тебе нужно, мерзавец? – спросил я безо всяких церемоний. – Хочешь, чтобы я провел с тобой ночь? Не надейся. Мальчишка ухмыльнулся. - Вы меня не привлекаете, сударь. Я легко могу найти любовника и получше. - Что тебе нужно? - я проигнорировал этот выпад наглого мальчишки. - Лично мне от вас ровным счетом ничего не нужно. - Тогда убирайся к черту! А еще лучше - проводи меня к выходу. В этой темноте сам черт ногу сломит! - Я с удовольствием выпроводил бы вас восвояси, господин граф, - с той же ухмылкой сказал маленький наглец, - но дело в том, что вас хочет видеть ее величество… - Ее величество? - Ее величество королева-мать. - Черт возьми! Но как… Хотя, впрочем, ясно, ты уже успел донести ей о моем разговоре с королем. Мальчишка продолжал ухмыляться. - Сударь, вы, очевидно, только что спустились со своих шотландских гор и понятия не имеете о том, как быстро распространяются известия в Париже, особенно в Лувре. Ее величество знала о вашей беседе с королем еще до того, как вы переступили порог дворца. - Если ты ещё раз осмелишься сказать мне дерзость, я придушу тебя, маленькая шлюха, - спокойно произнес я, схватив пажа за запястье и изо всей силы сдавливая его. Мерзавец взвыл от боли. - Довольно, ваша светлость! Я больше не скажу ни одного обидного слова! – взмолился он, после чего его запястье было отпущено. - Так-то негодяй. А теперь веди меня к королеве!       Мальчишка повел меня по темным коридорам, бормоча под нос проклятья, на которые я не обращал никакого внимания. Предстоящая встреча весьма тревожила меня, святой отец. Влияние королевы-матери на своего сына, как бы тот ни хорохорился, было почти беспредельным. Некоторые выходили из ее кабинета более могущественными, чем сам король, а некоторые не выходили вовсе. И я это хорошо знал. Екатерина Медичи внешне совсем не изменилась за те годы, что я ее не видел. Такая же грузная старуха со змеиным взглядом, который легко проникал в человеческие души и читал в их самых потаенных уголках. Вот и на этот раз она уставилась на меня, однако я выдержал ее холодный, немигающий взгляд, который не могла скрыть фальшивая улыбка на некрасивых губах. О нет, я ничем не выдал своего волнения! Мы пристально смотрели друг на друга, в то время как из наших уст лились ничего не значившие любезности. Старая ведьма не спускала с меня глаз и, кажется, размышляла, какую тактику лучше избрать. - Дорогой граф, - произнесла она уже безо всякой улыбки, - наверное, нам нет нужды притворяться. Кажется, мой сын сказал вам то же самое. - Я хотел бы сделать вам комплимент, ваше величество, но, принимая ваше пожелание и потому говоря откровенно, скажу, что меня давно уже не удивляет, что в Париже и особенно в Лувре невозможно произнести и слово без того, чтобы через пару минут оно ни стало известно решительно всем. - Может быть, граф, вы и преувеличиваете, - старая ведьма совершенно была лишена юмора! - Но я действительно знаю всё. Или, во всяком случае всё, что мне нужно знать. А если я чего-то не знаю, то очень скоро узнаю. - О, ваше величество, я нисколько в этом не сомневаюсь. И потому у меня и в мыслях нет скрывать от вас что-либо. Спрашивайте, я готов ответить на любые ваши вопросы. - Для начала я хотела бы не задавать вам вопросы, граф, а сама кое-что прояснить для вас. - Очень любезно с вашей стороны, ваше величество! Я весь внимание. - Итак, буду откровенна. Я уверена, что вы и не собирались принимать предложение моего сына, который был совершенно пьян – я имею в виду его предложение вам стать французским послом в Мадриде. - Разумеется, ваше величество, у меня даже и мысли такой не было, - не моргнув глазом, отвечал я с той же улыбкой. - Я ценю вашу откровенность, граф, - проговорила старая ведьма, снова уставившись на меня немигающим взглядом. – И считаю своим долгом отплатить вам ещё большей откровенностью. - О, ваше величество… - Погодите, погодите рассыпаться в любезностях, - проговорила она зловещим тоном. Знаете, святой отец, ее манера вести беседу была хоть и пугающей, но в то же время комичной, словно рыночная торговка тужилась сыграть роль злодейки в дешевой пьесе. - Слушаю вас, ваше величество, - спокойно проговорил я. - Мне известен ваш замысел. Вы хотите освободить королеву Шотландскую и возвести ее на английский трон. - Бог мой, да это знают все! - И в Париже вы пытаетесь найти деньги на своё предприятие. - Ваше величество, я полагаю… - Не надо ничего полагать, граф. Лучше послушайте. Так вот, я согласна с тем, что говорил вам мой пьяный сын о шотландской королеве и о ваших планах. - Ваше величество! - Не нужно, молодой человек, не нужно. Лучше слушайте меня, потому что я скажу вам больше, чем сказал мой сын, - старая ведьма сделала паузу. - Так вот, ваши планы угрожают моим планам и планам моего сына. Это так, молодой человек. Сейчас так. Вчера это было иначе, может быть иначе это будет завтра, но сейчас это именно так, как ни прискорбно.       Голос старой ведьмы был холодным и спокойным. Она пристально смотрела на меня, как будто ожидая, что я скажу, но я молчал. В комнате горели свечи, освещавшие тяжелые портьеры, которые казались багровыми, пропитавшимися кровью, и эта кровь, казалось, вот-вот начнет ручьями стекать на каменный пол холодного дворца. Танец призраков продолжался, и остановить его было ни в моей власти, ни во власти старой ведьмы, даже если бы она призвала на помощь тысячу демонов преисподней. - Вы давно не юнец, граф, - со странной горечью проговорила Екатерина Медичи. – Вы давно не юнец, и всё же вы ещё слишком молоды, и мне вас жаль…       - Вы говорите так, ваше величество, как будто точно знаете, что мне предстоит умереть прямо сегодня, - заметил я, стараясь беспечно улыбаться, хотя в моей душе зашевелилась тревога. Она снова уставилась на меня долгим тусклым взглядом. - Вы не умрете, граф, - глухо проговорила она и, помолчав, добавила: - Сегодня не умрете. Хотя, наверное, для вас было бы лучше умереть сегодня, прямо сейчас. Я похолодел. Слишком хорошо мне были известны здешние нравы, слишком хорошо я представлял, что именно могло со мной произойти после этих слов старой ведьмы. А её змеиные глаза смотрели на меня, не отрываясь, и я видел, что она легко читает все, что творилось в эту минуту в моей душе. Наконец, она растянула губы в холодной улыбке. - Вам страшно, граф? – осведомилась она. - Мне хорошо известна доброта вашего величества, - не скрывая сарказма, отвечал я. Екатерина усмехнулась. - Вам и впрямь есть чего бояться, - заметила она. - Действительно, ваше величество, к чему скрывать? Мне есть чего бояться. - Например, меня, не так ли? - Например, вас, ваше величество. - Ценю вашу откровенность, граф. При других обстоятельствах я даже, быть может, полюбила бы вас. «Избави Бог!» - подумал я, с ужасом глядя на старую уродину. Старуха мерзко ухмыльнулась, и на сей раз прочитав мои мысли. Впрочем, кажется, она нисколько не обиделась. Похоже, на старости лет эта неутомимая коронованная торговка смертью стала философом. - Граф, не помню, говорила ли я вам, что в Лувре все друг друга подслушивают? Или вы мне это говорили? Ах, в последние годы я стала забывчива. - Забывчивость – великое счастье, ваше величество. Я, увы, не так забывчив… - Сочувствую вам, граф. - Благодарю, ваше величество. Но мы действительно говорили о том, что в этом великолепном дворце все друг друга подслушивают. В частности, ваше величество, вы говорили, что мой разговор с королем был подслушан… - Ах, да, верно, верно. Но вы, как человек умный, наверное, поняли, что я сказала вам не всё. - Не всё, ваше величество? - Да, не всё. Видите ли, во Франции, не принято говорить все сразу. - Так принято не только во Франции, ваше величество. - Да-да. Я вспоминаю свою молодость во Флоренции… Хотя к чему сейчас эти воспоминания старухи. Не стану вас утомлять, граф. Скажу прямо. Нас сейчас тоже подслушивают. Более того, за нами подсматривают. Вы удивлены? - Нисколько, ваше величество. - Вот как? – старая ведьма была явно разочарована моим ответом. - Я не удивлен, ваше величество. Если нас подслушивают и если за нами подглядывают, значит, это зачем-то нужно вашему величеству. Разве я ошибся? Теперь старуха довольно рассмеялась. Лесть ей тоже нравилась, даже если эта лесть была лишь обёрткой насмешки. - Вы не ошиблись, граф, хе-хе, вы попали в самую точку. - И, быть может, ваше величество будет настолько любезна, что скажет, кто именно нас подслушивает, кто именно за нами подглядывает и почему? - Разумеется, граф, разумеется. Впрочем, пусть этот человек сам войдет. Входите, барон, прошу вас! Тяжелые малиновые портьеры раздвинулись, и в комнату вошел Уолсингем. Английский посол, приспешник Сесила. *** Ты ведь знаешь, Роберт, что я не трус. Но в тот вечер мне по-настоящему было страшно. Нет, меня нисколько не встревожил приказ ее величества. Я знал, что она питает странную, непостижимую для меня слабость к этому проклятому Ленноксу. Слабость, смешанную с ненавистью. Не это меня тревожило. У меня было предчувствие надвигающейся беды, Роберт. Что-то вот-вот должно было произойти. Произойти здесь, в Лондоне. Недаром же эти чертовы интриганы – Герау и Лесли бежали из города! Я сел в карету и без приключений вернулся домой. Дома я принялся перечитывать депеши, поступившие из Парижа, Брюсселя и Рима. Ничего. Ничего определенного. И все же, что-то вот-вот должно было произойти. *** Ах, святой отец, я был просто ошеломлён! О да, я знал, что Уолсингем находится в Париже, но его появление здесь, в этот час, стало для меня настоящим ударом. Как будто небо рухнуло на землю и придавило меня своей тяжестью! Уолсингем довольно улыбался, явно наслаждаясь моим смятением. - Кажется, мы уже встречались, сударь, - проговорил он, отвешивая любезный поклон. – Но нам все никак не удавалось поговорить… Надеюсь, теперь у вас будет много свободного времени, и мы проведем немало часов в задушевных беседах. - Увы, сэр, боюсь, что мои планы и не позволят мне насладиться беседой с вами. - Ну что вы, граф, что вы! – вступила в беседу Екатерина. – Вы мой гость и, надеюсь, не откажетесь погостить в Лувре какое-то время… - Погостить в Лувре? – воскликнул я. - Да, граф, в Лувре… Здесь, в Лувре, есть много уединенных мест, где никто не сможет вмешаться в наши задушевные беседы… И тут мне стало по-настоящему страшно, святой отец. Вот она, западня, о которой в Кале меня предупреждал де Гурдан! Мне было известно, что в Лувре есть подземелья, о которых действительно мало кто слышал, но которые были гораздо более страшными чем знаменитая Бастилия или Шатле. Эти застенки были созданы более тысячи лет назад, в подвалах древней крепости, на месте которой много веков спустя вырос Лувр. Там почти не было заключенных, а о тех, кто был, ничего не было известно кроме того, что человек, попадавший в эти ужасные подземелья, исчезал навсегда. Брюссельская «Преисподняя» по сравнению с этими подвалами была не более чем погребом! Я откинулся в кресле, с величайшим трудом сумев сохранить хотя бы видимость присутствия духа. Наверное, это была минута, когда человек, по-настоящему сильный духом, стал бы бороться, бороться отчаянно, безоглядно, потому что сейчас решалась его судьба, потому что ему угрожала темница, где его ждала медленная смерть. Наверное, сильный человек, собрал бы все свои душевные силы и стал говорить, доказывать, убеждать, совершил бы, наконец, какой-нибудь безумный поступок, который оказался бы спасительным: например, бросился бы со шпагой на Уолсингема или просто выпрыгнул бы в окно, попытавшись скрыться в темноте… Но я не был силен духом, в тот момент, во всяком случае… Я чувствовал лишь равнодушие и усталость. И если бы Уолсингем вдруг решил меня заколоть, я, наверное, даже не сопротивлялся бы… Происходящее казалось чем-то нереальным, не имеющим ко мне никакого отношения. Словно издалека доносился до меня насмешливый голос королевы-матери.       - Вы не разобрались, дорогой граф, в нынешней политике. Жаль, но это вас погубило. Я пришла к выводу, что король Испанский и герцог Гиз гораздо опаснее для дома Валуа, чем королева Английская. А значит, королева Английская - союзница дома Валуа, а испанцы и Гизы – наши враги. Вы пытаетесь заключить союз с ними, значит, вы наш враг и отправитесь в темницу. Там вам придется рассказать и то, что вы знаете, а если понадобится, и то, чего не знаете. Как видите, дорогой граф, - сказала старая ведьма с ухмылкой, - как видите, я сдержала свое обещание и была с вами откровенна до конца. - Я бесконечно признателен вам, ваше величество. В наш лукавый век откровенность так редка, даже среди королей! – я говорил, почти не понимая, что именно говорю. - У вас поистине французская галантность, дорогой граф, хоть вы и шотландец. Впрочем, я тоже не француженка, а итальянка, хотя не видела Италии уже почти пятьдесят лет… Боже мой! - с сентиментальными нотками в голосе сказала старая ведьма. – Боже мой, как стремительно летит время, как страшно думать об этом! Впрочем, граф, говорят, что в темнице время течет гораздо более медленно, и, как знать, может быть, вам повезло. - Говорят, ваше величество, в темнице один год равен пяти годам… - Вот видите! Значит, ваша жизнь будет в пять раз дольше, - сказала королева и позвонила в маленький серебряный колокольчик, стоявший на столе. В кабинет вошли трое вооруженных до зубов гвардейцев. - Проводите графа, - коротко сказала им старая ведьма. На глаза мне надели темную повязку, чтобы я не мог видеть, куда меня ведут. Впрочем, эта предосторожность была излишней. Я все равно почти не ориентировался в лабиринтах Лувра, тем более ночью. - До встречи, граф, - услышал я насмешливый голос старой карги, когда меня с завязанными глазами выводили из комнаты. – Завтра мы с бароном Уолсингемом непременно навестим вас и мило побеседуем. Я ничего не ответил. Мой разум просто фиксировал происходящее, но я не испытывал никаких чувств. Мне было все равно. Меня, судя по всему, вели по каким-то коридорам, затем мы стали спускаться по лестницам, потом снова где-то шли, сворачивая то вправо, то влево, затем опять спускались вниз, воздух стал совсем сырым и холодным, и я понял, что нахожусь где-то глубоко под землей. Я слышал, как гремят ключи, открываются и закрываются тяжелые двери. Меня уводили все глубже и глубже в каменный лабиринт, из которого никто никогда не выходил. И вот меня ввели куда-то. Я услышал тяжелый грохот закрывающейся двери. Наступила тишина. *** В доме наступила тишина, Роберт. Такая же тишина, как сейчас. И в ту ночь я не сомкнул глаз. Это был редкий случай в моей жизни, Роберт, когда я не знал, что предпринять. Я был в бешенстве от собственного бессилия. А потом на меня навалилось странное равнодушие. Был я и гнетущая тишина. *** Какое-то время я стоял неподвижно, святой отец. Мне ничего не хотелось. Мира больше не существовало. Был лишь я и гнетущая тишина. Наверное, я мог так простоять вечность. Я не испытывал никаких чувств. Но потом пришел страх, а вместе с ним - отчаяние. Я опустился на пол, устланный соломой. Для меня все было кончено, я был в этом уверен. Впереди - только заточение в этом каменном мешке и пытки. Только тьма, бесконечная тьма и боль. И больше ничего. До самой смерти. А что там, после смерти? Мне было страшно думать об этом, святой отец. Боже мой, какой напрасной, недостойной и жалкой показалась мне моя жизнь! Она была полна волнений, тревог, страхов, вожделений… Я не умел ценить жизнь, не умел ею наслаждаться! Увы, я всегда это знал, и сейчас мне было вдвойне больно оттого, что я так ничего и не сумел изменить. Втайне я всегда лелеял надежду, что обрету утешение, но теперь… Теперь… Боже мой, Боже мой, как страшно, как страшно, было понять, что УТЕШЕНИЯ УЖЕ НЕ БУДЕТ. Не будет никогда. Врата ада захлопнулись за мной, захлопнулись здесь, на земле, и я лишился надежды. Оставь надежду всяк сюда входящий. О, как я любил к месту и не к месту приводить эту цитату – и в изысканных светских гостиных, и в грязных кабаках, и Бог знает где ещё… Мне казалось, что я смеюсь над этим миром, смеюсь над людьми, смеюсь над собой, и этот ироничный смех помогал мне жить. Но вот я оказался там, где надежды нет. Там где, ее никогда не будет. Там, где я наедине со мраком и гнетущей тишиной, где блуждает лишь отчаяние. И уже не нужно было притворяться ни перед людьми, ни перед собой. Я был сломлен. Ужас перед жизнью, ужас перед смертью победили меня, вдавили в землю. Шотландия, королева, дети… Наконец, мой Уолтер. Уолтер, которого я любил – искренне и страстно. Все, кто дарил мне надежду и радость, все оставались в прошлом. Теперь я был червем, просто червем, корчащимся в непроглядном мраке страха и отчаяния. Есть ли слова, которыми можно было описать то, что творилось в моей душе? И нужны ли эти слова? Глаза мои постепенно привыкали ко мраку. Я видел, что нахожусь в маленькой камере, где не было и не могло быть окон, ведь это подземная темница! Только стены, холодные стены и тишина, звенящая тишина! Здесь невозможно было представить себе, что надо мной – великолепный королевский дворец, в котором веселятся и танцуют, плетут интриги, просто живут…       Я закрыл глаза и почти мгновенно провалился в бездну то ли забытья, то ли сна, и в этой бездне не было ничего, даже серых призраков с их монотонным танцем. Не знаю, сколько времени я проспал. Может быть, несколько минут, а может быть, целую вечность. Меня разбудил ужасный грохот. Это открывали дверь. В полной тишине этот звук показался мне настоящим грохотом, а когда дверь открылась, то я увидел две человеческие фигуры. Свет фонаря ослеплял мои глаза, уже привыкшие к кромешному мраку. *** Мне казалось, что я погрузился в кромешный мрак, Роберт. Во мрак, где невозможно ничего разглядеть, где живут чудовища. Мозг мой лихорадочно работал. Я сопоставлял обрывки депеш, разговоров, какие-то факты. И вдруг, подобно ослепительной вспышке, меня осенила ужасная догадка.