Танец призраков

- Здешний хозяин – проходимец, - лениво произнес Анжу. – И он тоже является осведомителем моей матушки. Но не беспокойтесь, я плачу ему хорошие деньги, и он донесёт о том, что мы находились здесь, лишь через полтора часа. - Почему бы не заплатить ему ещё больше, чтобы он вообще не доносил? – спросил я. - Увы, дорогой Шарль, это будет лишь напрасной тратой денег. Моя матушка всё равно узнает, что мы здесь были, и что он не донёс. Тогда ему конец. Поэтому времени у нас, увы, не так много, как хотелось бы. Так что к делу. Прежде всего, вас, наверное, немало занимает вопрос, с какой стати я решил вас выручить, ведь мы едва знакомы. - Не скрою, мне очень хотелось бы это узнать, ваше... ах, простите: Генрих!       - Признаюсь, я сам не могу сказать толком, почему это сделал. Впрочем, я не так уж часто могу объяснить собственные поступки, да и считаю это необязательным. Кажется, это был порыв души, и ничего больше. И прошу вас, прошу, дорогой мой, не благодарите… Буду откровенен, ваша судьба меня мало волнует. Но мне хочется помочь дорогой королеве Марии. Ведь ее участь поистине ужасна! Я, наверное, не вынес бы и десятой доли того, что она пережила… К тому же, если мне не изменяет память, я некогда был в нее влюблен. Правда, хоть убейте, не могу вспомнить, отвечала ли она мне взаимностью… Это было так давно! Да это и не важно. Я просто захотел ей помочь, освободив из темницы преданного ей человека. То есть вас, дорогой Шарль. Ведь, я слышал, вы ей преданы? И, признаюсь, ещё я хотел насолить моей матушке, которая постоянно сует свой нос в мои дела. Да и братец мой, Карл, изрядно мне надоел… Впрочем, это к делу не относится. - Ваш душевный порыв, Генрих, пришелся как нельзя кстати, - заметил я, пригубив вина и откидываясь на спину дивана. - Еще бы, дорогой Шарль, еще бы! И, кстати, мой порыв пока не иссяк. Кажется, вам позарез нужны деньги… Много денег, не так ли? - Совершенно верно, Генрих, мне нужны деньги, проклятые деньги! - Вы, верно, хотели сказать: презренные деньги. Что ж, они у меня есть, Шарль… И вы их получите. В самом деле, почему бы мне не помочь королеве Шотландской? Я так ее любил… Или она меня любила? Черт возьми, у меня ужасная память! Впрочем, Шарль, забывчивость – это совсем неплохо, вы не находите? - О, да! – воскликнул я искренне. – Полностью с вами согласен, ваше выс…. Простите, я хотел сказать, Генрих. - В данном случае ваша забывчивость, дорогой Шарль, это как раз плохо, - с улыбкой заметил принц. - Анжу, - томно протянул паж, - какой ты все-таки зануда! - Занудство часто бывает полезным, милый мой, - с беззаботной улыбкой отвечал принц, ласково потрепав мальчишку по щеке. – Например, когда хочешь вывести собеседника из себя. - Это вы меня имеете в виду, Генрих? - поинтересовался я. Ах, святой отец, этот французский принц, обладал весьма странными чарами: он мог говорить какие угодно гадости, мог даже оскорблять вас, но все это выглядело милой шуткой избалованного ребенка. Вот и я ничуть не обиделся, когда в ответ на мою реплику Анжу ответил с неизменной своей улыбкой: - Нет, дорогой Шарль, я вовсе не хочу выводить вас из себя. К чему? Мне кажется, что вы давно сошли с ума… А, кстати, вам самому так не кажется? Я нервно рассмеялся. - О, Генрих, пожалуй, вы правы! Но ведь и в безумии есть нечто прекрасное, не правда ли? Безумие подобно темному вихрю, носящемуся над скорбной землей или же огню в таинственном подземелье на древнем алтаре неведомого бога. И разве лучшие поэты – не безумцы? А влюбленные? - А властолюбцы? – пристально глядя на меня, спросил принц. - Властолюбцы? - Да, Шарль, властолюбцы. Вы не поэт и не влюбленный – у вас слишком холодные глаза, а если в них и появляется огонь, то это темный огонь – огонь души, жаждущей власти и мщения! Признаться, святой отец, я вздрогнул и пристально посмотрел на принца, силясь понять, шутит он или говорит серьезно. Но улыбка Анжу была столь же беззаботной, сколь и непроницаемой. - Вы ошибаетесь, Генрих. Я влюблен, причем влюблен в поэта, - сказал я, чувствуя обиду.       - Ах да, я и забыл, мне говорили о ваших нежных отношениях с белокурым шотландским юношей, с которым вы вместе прибыли в Париж... Как его имя, я запамятовал?       - Вуд! - тут же подсказал вертлявый паж.       - Да, Вуд, - кивнул Анжу. - Значит, я ошибался, Шарль. Признаю свою ошибку. Вы влюблены. Но, как бы там ни было, вы - одержимый, настоящий одержимый! И, к несчастью, одержимый вовсе не любовью. Впрочем, хотя мой маленький дерзкий Юбер и назвал меня занудой, я все-таки не настолько занудлив, чтобы читать вам нотации… Скажу лишь, что снедающие вас страсти темны и гибельны, вот и все. - А любовь? – спросил я с мрачной улыбкой. – Любовь разве не гибельна? - Любовь? Да, гибельна… Любовь, увы, лишь прекрасный призрак, но, как ни странно, этот призрак источает тепло, и это тепло помогает нам не замерзнуть до смерти в нашем холодном мире. А тот призрак, к которому так отчаянно стремитесь вы, ещё более холоден, чем мир, сквозь который вы идете… Ваш призрак источает лишь холод и одиночество, не так ли? Да вы, Шарль, и вы сами это понимаете, но упорно стремитесь к собственной гибели… И любовь вас не спасает. - Проклятье, Генрих! Может быть, ваша добрая матушка научила вас колдовству?       - Моя матушка не колдунья, а всего лишь дура. Старая злобная дура, не более того, уверяю вас. О боже, до чего всё-таки люди высокого мнения о себе! Каждый уверен, что его душа, его мысли неповторимы и никому не дано постичь их! Какая глупость! Все мучаются одним и тем же, и у каждого в душе одна и та же бездна. Она темна, в нее страшно заглядывать, но каждый знает или, во всяком случае, догадывается, что там, на дне. И у всех там одно и тоже. Вам, никогда не приходила в голову такая мысль, Шарль? - Приходила, Генрих, разумеется, приходила. Но ведь останавливаться на этой мысли страшно, не правда ли? - Черт возьми, Шарль, согласен! О, как я с вами согласен! - А стало быть, Генрих, останавливаться и не нужно. Уж лучше брести по этому холодному миру. Даже если на горизонте будет лишь холодный страшный призрак, о котором вы говорили. Нас согревает лишь любовь. Разве я не прав? - Ах, Шарль, я повторю лишь, что вы стремитесь к гибели, и добавлю, что туда вам и дорога, раз вы этого желаете! - Генрих, я давно перестал понимать, желаю ли я вообще чего-нибудь. - Не понимаете, и прекрасно … Знание приумножает скорбь, так, кажется? Поменьше заглядывайте в темную бездну, о которой мы говорили – все равно ничего вы там не увидите, во всяком случае – ничего хорошего… Пейте больше вина, наслаждайтесь любовью со своим поэтом-шотландцем. Или еще с кем-нибудь. Как сказал мой дед Франциск Первый, скончавшийся, как известно, от сифилиса – лучше уж умереть от дурной болезни, чем от одиночества. И с ним трудно не согласиться, не правда ли? - Ваш дед знал, что говорил, Генрих… - Разумеется! Говорят, он был неважным королем, но в любви знал толк, это даже его враги не отрицали. Так что выпейте лучше вина, Шарль, оно здесь совсем неплохое, вы не находите? - О да! – кивнул я, следуя совету принца. - Но вернемся к нашим делам… Я дам вам денег столько, сколько вы попросите… Я даже не спрашиваю, сколько вам нужно… - О, ваше… О, Генрих! Это так… - Помолчите, друг мой, помолчите! Не скрою, вам выпала большая удача. Французские принцы нищи как последние оборванцы, и это вовсе не выдумки… А когда у них деньги появляются, они становятся скупы как ростовщики. Но, заметьте, я являюсь приятным исключением из этого ужасного правила. Только не спрашивайте, откуда у меня взялись деньги. Право, я и сам хорошенько не знаю. А главное, этого не знают мои братья и моя добрейшая матушка, а не то они давно уже обобрали бы меня до нитки. Об этом знает лишь Юбер. Но этой тайны маленький доносчик моей матушке так и не выдал. - Анжу, я не выдал этой тайны вашей матушке только потому, что она и без меня давно ее знает, - небрежно отвечал паж. - Вот как? – не слишком удивился Анжу. - Проклятье! Я оказался глупее, чем думал… как я мог надеяться сохранить в Париже хоть одну тайну, тем более такую! Но интересно, почему моя матушка никогда не просила у меня этих денег? - Очевидно, - с ухмылкой отвечал паж, - очевидно, ей зачем-то было нужно их у вас не просить. - Да, да, пожалуй, это единственное правдоподобное объяснение, - вздохнул Анжу. - А все-таки, граф, сколько вам нужно? – уставившись на меня, спросил паж. Признаться, святой отец, я оторопел от такой наглости. - Фи, Юбер! – возмущенно воскликнул Анжу. – Что о нас подумает наш друг! - А он уже не думает о нас ничего хорошего, - ничуть не смутившись, заявил маленький наглец. - Это правда, Шарль? – беззлобно осведомился у меня принц. - Генрих, ваш возлюбленный мне смертельно надоел, - любезно сообщил я. – Если он осмелится сказать мне еще хотя бы одно слово, я его прикончу. С вашего позволения, разумеется. - Слышишь, Юбер, - ласково обратился Анжу к своему любимцу. – Тебя прикончат. И, по правде говоря, ты этого заслуживаешь. - Еще бы, - невозмутимо ответствовал паж. – Постоянное общение с вами, мой дорогой, сделало меня поистине вместилищем пороков и исчадием ада. Да разве вы могли меня научить чему-нибудь хорошему! - Вы слышали? – обращаясь ко мне, воскликнул Анжу. – Нет, вы слышали это, Шарль? Проклятье, и мои недруги еще имеют наглость утверждать, что я мечтаю занять французский трон. Это я-то! Я! Я, который ничего не может сделать с жалким пажом, возомнившим о себе невесть что! - Ну-ну, Анжу, - томно-издевательским тоном ответствовал предмет вожделений и страданий принца. – Не надо прибедняться подобно вашей матушке. У нее есть хотя бы дар лицедейства, а вас и его нет. - Юбер, - торжественно заявил принц. – Я охотно разбил бы эту бутылку о вашу голову. Но мне жаль бутылку – она разобьется, а вашей голове ничего не сделается. - Подумать только! И этот человек еще вздумал упрекать нашего друга в том, что тот холоден и не знает, что такое любовь! А вы знаете, что такое любовь, вы осмеливающийся говорить такие слова? Анжу схватил бутылку, паж с ловкостью змеи скользнул с дивана под стол. - Не обращайте внимания на этого маленького мерзавца, друг мой, - с умиротворенным видом проговорил Анжу. – У него злой язык, но доброе сердце, поверьте. - Генрих, мне, право, нет дела до вашего пажа… - И прекрасно, друг мой, прекрасно! Пусть до него будет дело только мне. Признаюсь, я немножко ревнив. Это мой порок, каюсь, но ничего не могу с собой поделать… - О, Генрих, повторяю, вы можете быть совершенно спокойны, - с усмешкой отвечал я, - мне нет никакого дела до вашего юного друга. Впрочем, чтобы вы успокоились окончательно, я перейду к более низким материям – к деньгам. - К деньгам? Боже мой, зачем? Мне кажется, мы уже все решили… Берите столько, сколько вам нужно, Шарль. И не называйте мне никаких цифр, от них у меня всякий раз начинается мигрень и портится цвет лица! - И все же я назову цифру. Она слишком велика, Генрих. - Вы решительно невыносимы, проклятый шотландец!       - Генрих, мне нужно не меньше десяти тысяч экю. - Ни черта себе! – донеслось из-под стола. Анжу кисло скривился. - О, да, - сказал он, нервно хихикнув. – Должен признать, это большая сумма. Это чертовски большая сумма! Ах, граф… Черт, я хотел сказать: Шарль… Я же предупреждал вас, что в каждом французском принце сидит скупой меняла. - Но вы, Генрих, говорили, что являетесь исключением. - Правда? Я так говорил? Помню только, что я жаловался на плохую память – это давнее проклятье французских принцев… - Жмот! – снова донеслось из-за стола. - Еще какой! – невозмутимо отозвался Анжу. А у меня сжалось сердце. Кажется, и этот принц всего лишь забияка, фанфарон и скупец, ничем не лучше Гиза или вообще, прости господи, Альбы! - Шарль, вы мне порядком надоели! – лениво проговорил Анжу. – Закончим наш разговор. Так сколько вам нужно, я уже забыл? - Не меньше десяти тысяч экю. И, кажется, вы их мне не дадите. - Гм! Это уже оскорбление, сударь! Пожалуй, мне стоит разбить бутылку о вашу голову, а не о голову Юбера.       - Это уже оскорбление, сударь! – в тон принцу отвечал я. – Пожалуй, мне тоже стоит взяться за бутылку. - Отличная мысль, друг мой! – со смехом сказал Анжу. – Дуэль на бутылках, как это ново! Мы наполнили бокалы и чокнулись. - Вы можете обратиться моим банкирам, - проговорил принц. - К банкирам! – не скрывая радости, воскликнул я. - Ну да. Вы можете явиться к любому из следующих банкиров. Это Тоти в Брюсселе, Дега - здесь, в Париже, Вердино во Флоренции, Чивито в Венеции, Дамиани в Риме, Меркадос в Мадриде и, наконец, Рефье в Кале. - Рефье в Кале, - задумчиво повторил я. – Кале. Это действительно очень даже может пригодиться. Но как я должен им представляться? - О, не беспокойтесь, свое имя вам вовсе не нужно будет называть. - Что же я должен говорить? - Вы скажете, что явились из снов Аскалона. - Из снов Аскалона? - Ну да. И не спрашивайте, что это означает. - Не буду, Генрих. По правде говоря, мне важно только одно: чтобы они дали мне деньги. - Как только, вы скажете: «Я из снов Аскалона», они дадут вам столько денег, сколько вы попросите. - Анжу! –воскликнул я растроганно. – Анжу, вы просто чудо! Кажется, еще чуть-чуть и я расцеловал бы принца! Ах, святой отец, после всех этих трусливых, жадных, лживых мерзавцев вроде Альбы, Гиза и прочих негодяев, когда я уже отчаялся найти хоть в ком-нибудь поддержку, мне, наконец, встретился человек, который согласен помочь, ничего не требуя взамен! Я в это просто не верил! Да и с чего мне было верить?.. Но этот человек спас мне жизнь, явившись в мрачные подземелья, куда меня бросили по приказу королевы-матери. И потом, в Анжу, этом циничном, развращенном принце было что-то, не оставлявшее сомнений – ему можно доверять. А я так устал постоянно всем не доверять, святой отец, и мне так хотелось довериться хоть кому-нибудь! И я поверил Анжу. И он поверил мне, я это видел. Мы на радостях распили еще пару бутылок вина, и я окончательно простил проклятого наглого пажа и пообещал Анжу, что если он когда-нибудь станет королем Франции, я обязательно поступлю к нему на службу. Впрочем, всё это я говорил, когда уже был изрядно пьян. Дальнейшее я помню как в тумане. Кажется, к нам в комнату вбежал перепуганный хозяин и что-то крикнул, что - я так и не разобрал. Анжу, тоже пьяный, выхватил шпагу. - Клевреты нашей матушки до нас добрались! – воскликнул он со смехом. – Вы в состоянии драться, Шарль? Я с пьяным хохотом обнажил свою шпагу. Паж тоже был готов к бою. В комнату ворвалось двадцать ублюдков. Впрочем, может быть, их было десять. Или даже пять. Не помню, святой отец. Я был пьян, каюсь!       Завязалась драка. Я дрался с восторгом и остервенением, я жаждал расправиться с этими мерзавцами, со всеми до единого! И я набросился на того самого негодяя, который трусливо сбежал из подземелья, выследил нас и привел сюда эту шайку. И я убил его. И еще пятерых. Или, может быть, двоих. Ах, святой отец, я не помню, я был так пьян! Я вообще не помню, чем все это закончилось. ***       О, Роберт, я навсегда запомню те мгновения! Эта лодка, что летела нам наперерез… У меня больше не было сомнений: именно сейчас должно было произойти то, что я предчувствовал и чего боялся. Непонятные письма, странная деятельность Леннокса в Париже, внезапный отъезд из Лондона шотландского и испанского послов – все это была грозовая туча, собиравшаяся над нами, а молния должна была ударить, здесь, сейчас, на Темзе!       Я увидел, как один из сидевших на корме поднялся и вытянул руку, в которой блеснул револьвер.       - Джентон! – отчаянно крикнул я, и мой крик ворвался в благостно-слащавые звуки лютни.       Но мой возглас был излишним. Верный солдат королевы уже выстрелил. Нет, он не попал в негодяя, но тот вынужден был пригнуться, и это дало нам несколько секунд, оказавшихся спасительными для королевы.       Я рванулся вперед и, невзирая на свои почтенные лета, одним скачком оказался на носу барки, заслонив собой королеву. Я видел ее изумленное, испуганное лицо – кажется, она даже не поняла, что происходит.       Снова выстрел: пуля чиркнула по моему плечу (по счастью, на мне был плотный плащ). О, если бы я не заслонил королеву, она была бы уже мертва!       С борта барки раздались ответные залпы: стреляла охрана ее величества.       - К берегу, к берегу! – кричал я гребцам, перекрывая своим криком визг перепуганных фрейлин и напудренных, надушенных щенков, не имевших даже права именоваться мужчинами.       Барка начала тяжело разворачиваться. Я увидел, как лодка с убийцами тоже стала разворачиваться, уходя прочь. Но тут один из убийц снова выстрелил. Это был выстрел отчаяния, королеву уже плотно заслоняли офицеры ее охраны. И один из офицеров рухнул мертвым. Славный воин, я его хорошо знал, Роберт. Не помню, правда, его имени…       Ответный залп с нашей барки всё-таки настиг одного из убийц. Я увидел, как тот упал в воды Темзы.       Конечно, о погоне не было и речи. Главным было доставить ее величество во дворец, там она оказалась бы в безопасности. Конечно, в относительной безопасности, Роберт, только в относительной безопасности. Кто бы поручился, что убийцы не притаились в каком-нибудь укромном уголке, рядом с королевскими покоями?       Но королева… Ах, Роберт, она почти мгновенно овладела собой. Да, было видно, что ее величество напряжена, стиснутые пальцы ее рук побелели… Но голос! Голос был спокойным, ровным, величественным:       - Ни слова о случившемся! Слух о покушении вызовет волнение среди моих подданных, это нам сейчас ни к чему.       - Но, ваше величество, - опасливо заметил один из юных франтов, - выстрелы слышали слишком многие…       - Придумайте что-нибудь! Скажите, что это был салют в мою честь! Потешный бой… Все равно. Никто не должен знать о том, что произошло.       Все на барке почтительно склонились перед королевой.       - И учтите, господа… Если слухи все же распространятся, то ни один из тех, кто находится на этой барке, не будет чувствовать себя в безопасности. Я вам это обещаю.       Эти слова ее величества были встречены почтительным, точнее, гробовым молчанием, Роберт.       А королева тем временем обратилась ко мне:       - Вы спасли мне жизнь, Сесил. И я благодарна вам за это. Вы были правы.       Я поклонился ее величеству.       - Вы были правы, а я ошибалась. И этого я никогда не забуду. Ах, Роберт, вот эти слова меня напугали! Напугали куда больше, чем пули, свистевшие над Темзой. Ибо горе тому подданному, который самим своим существованием будет напоминать монарху о его ошибке! Запомни это мой, мальчик, запомни навсегда и ты избегнешь многих бед в своей жизни!