Танец призраков

      - Не будете ли вы столь любезны, сударь, открыть мне свое имя? – холодно спросил Уолсингем.       Он не мог меня узнать, ибо лицо мое было закрыто маской.       Я выглянул в окно кареты. Мы уже отъехали на достаточное расстояние от дворца, и теперь, если я не ошибался, находились поблизости от Королевской площади. Сен-Дени был уже недалеко. Десять минут езды, самое большее.       - Имя, барон? – переспросил я по-английски, правда, очень тихо.       - Вы говорите по-английски? – настороженно спросил Уолсингем.       Кажется, мой голос показался ему знакомым. Конечно, лучше было бы дождаться приезда в Сен-Дени, но я уже не в силах был сдерживаться.       И тогда я сорвал с себя маску. О, святой отец, какое же это было наслаждение: видеть, как на лице Уолсингема сначала появилось недоумение, затем удивление, и как, наконец, его физиономия стала изумленной и растерянной.       - Вы! Это вы! – вот и все, что он смог вымолвить.       - О да, барон, это я, граф Леннокс, ваш добрый старый знакомый, - произнес я, даже не пытаясь скрыть своего удовольствия от этой сцены.       - Вы! – снова повторил Уолсингем.       - Кажется, я вам это уже сказал… Кстати, сударь, позвольте поблагодарить вас за то, что вы так любезно предложили мне место в своем экипаже. Лувр – чудесный дворец, но, признаться, пребывание в нём начинало меня тяготить…       - Что всё это значит? – угрюмо спросил Уолсингем.       С его лица исчезла растерянность, теперь оно стало напряженным и злым.       - Ничего особенного, сэр. Вас одурачили, только и всего.       - Но тот человек, с которым я сейчас говорил в Лувре…       - Боже, да кто же верит тому, что говорят в Лувре! – рассмеялся я. - Признаюсь, барон, прежде я был гораздо более высокого мнения о ваших умственных способностях. Но вы меня разочаровали. Вы позволили себя провести как последнего глупца!       Уолсингем наградил меня испепеляющим взглядом.       - Однако, барон, - продолжал я с издевкой, - считаю своим долгом не дать вам снова остаться в дураках.       - И что же вы намереваетесь предпринять? – процедил Уолсингем. – Убить меня?       - Совершенно верно. Я хочу убить вас.       - Что ж, я в вашей власти. Но не думайте, что мне страшно умирать. Я презираю смерть, - надменно заявил этот болван.       - Барон, меня мало заботят ваши чувства. Вы думаете, я хочу нанести вам здесь, в карете, удар кинжалом или накинуть на шею удавку? Понимаю, такие методы вам близки. Но я привык встречаться со своими врагами лицом к лицу!       - Да, как, например, в Керк-о`Филде, - язвительно заметил Уолсингем.       - Я убью вас в честном поединке, сударь, - подавив вспышку ярости, сказал я Уолсингему. – Вы готовы драться со мной?       - Разумеется.       - Чудесно. Надеюсь, вы умеете владеть не только кинжалом и удавкой, но и шпагой.       - А вы, надеюсь, умеете не только поджигать фитиль, - не остался в долгу Уолсингем.       Я счел ниже своего достоинства продолжать эту перепалку.       - Где же мы будем драться? – осведомился мой собеседник.       - В Сен-Дени, как только доберемся туда. В этом предместье начинается лес, где есть одна укромная поляна. Там нас никто не побеспокоит.       - Вижу, вы решили не откладывать дело в долгий ящик, граф, - заметил Уолсингем.       - Видите ли, барон, у меня есть опасение, что если я замешкаюсь, то в дело снова вмешается очаровательная старушка, которую здесь называют королевой-матерью. Вы ведь не замедлили бы поставить ее в известность о случившемся, не так ли?       - Не буду скрывать, не замедлил бы.       - Вот видите. Поэтому мы будем с вами драться, и немедленно. Надеюсь, вы окажете мне эту честь?       - Разумеется. Тем более, что у меня, кажется, нет выбора.       - Вы очень догадливы, барон.       Уолсингем ничего не ответил, угрюмо глядя в окно. Мы уже выехали из Парижа и катили по улочкам Сен-Дени. Я приказал кучеру остановиться в лесу, который начинался за предместьем. Мы вышли из кареты и двинулись к месту поединка в сопровождении лакея Уолсингема.       Ах, святой отец, какая чудная тишина была в лесу! Все было полно покоя, лишь временами налетал свежий ветер, тревожил молодую листву и разносил опьяняющий запах трав. Жизнь тяжела, но, право, стоит жить ради таких мгновений!       Что? Ах, святой отец, вы правы, я совсем не исключал, что Уолсингем нападет на меня вместе со своим слугой! Но было то, о чем он пока не догадывался. В то утро паж Юбер предупредил Уолтера, чтобы тот поджидал меня на поляне в Сен-Дени с двумя великолепными лошадьми, любезно предоставленными нам Анжу из собственной конюшни. На этих лошадях мы должны были покинуть Париж. Правда, план пажа не предусматривал моей дуэли с Уолсингемом, но она этому плану не противоречила.       Уолтер действительно дожидался нас на небольшой живописной поляне. Увидев меня в обществе Уолсингема, поэт побледнел. На его лице были написаны растерянность и испуг. Впрочем, наверное, на месте впечатлительного поэта я тоже испугался бы.       Я же с самым любезным видом представил поэта и посла друг другу. Они церемонно раскланялись.       - Я кое-что слышал о вас, сударь, - холодно сказал Уолсингем Уолтеру.       - И я наслышан о вас, - скромно отвечал поэт. – Кажется, вы были вторым государственным секретарем ее величества.       - Кажется, да, сударь, - язвительно сказал Уолсингем. - А вы, кажется, писали стихи. Я, к сожалению, их не читал, но мне говорили, что стихи неплохие. Однако не будем терять времени. Кажется, граф, собирался скрестить со мной шпагу. Или, господа, вы желаете обнажить свои шпаги одновременно?       - Вы деретесь со мной и только со мной, - отвечал я холодно. – Действительно, барон, достаточно разговоров. Приступим.       - К вашим услугам, граф!       Мы обнажили шпаги и ринулись друг на друга. Впрочем, сказано это не совсем точно, святой отец. Мы сошлись в поединке. Не было никакой спешки, никакой ярости, никакого напора. Совсем наоборот. В этот чудесный день на живописной лесной поляне наш поединок протекал неспешно, легко, по всем правилам фехтования, элегантно и изысканно. Свежий лесной воздух бодрил, а спокойный сосредоточенный взгляд моего противника заряжал спокойствием и меня. Ах, святой отец, давно я не чувствовал себя так уверенно, давно я не находился в таком великолепном расположении духа!       Впрочем, мой опыт подсказывал, что спокойный вид противника часто бывает способом усыпить бдительность, чтобы внезапно нанести сокрушительный удар. Но я и не собирался расслабляться. Уолсингем был отличной полицейской ищейкой, но фехтовальщиком он был посредственным. Поэтому, когда он сделал резкий выпад, я легко парировал его и даже пару раз со смехом кольнул своего соперника в грудь. Лицо Уолсингема оставалось спокойным, но покрылось малиновыми пятнами. Я видел, что он глубоко уязвлен моим смехом и той легкостью, с которой я парировал его выпад, на который он, по всей видимости, возлагал большие надежды.       - Ваш опыт не блещет новизной, барон, - бросил я ему. – Право, вы слишком много времени уделяли полицейским интригам в тиши кабинета и отстали от жизни.       Уолсингем, стиснув зубы, молчал. Он постоянно пытался перейти в контратаку, но я ему этого не позволял и заставлял находиться в глухой обороне.       - Конечно, граф, - с ненавистью процедил он сквозь зубы. – Для вас, диких шотландцев, махать саблей в своих горах – дело привычное. Там вам больше нечем заняться. Вы просто больше ни на что не способны.       - Фи, милорд, - отвечал я. – Вы начинаете опускаться до оскорблений. Похоже, долгое общение с полицейскими заставило вас забыть о своем благородном происхождении.       - Шотландская гадюка! – прошипел Уолсингем. – Я изрублю тебя на куски!       Кажется, наш поединок стал терять элегантность. А всё из-за Уолсингема, святой отец. Его выдержка оказалась никудышной, но в этом не было моей вины. Он обозвал меня гадюкой, хотя в том момент сам напоминал гадюку: худой, извивающийся, с узким лицом, маленькими, близко посаженными глазками, источавшими ненависть. Мерзость!       А Уолсингем все больше и больше выходил из себя.       - Негодяй! – крикнул он, снова безуспешно атакуя меня. – Негодяй! Тебя не убили в Дувре. Тебе удалось избежать пули по дороге из Кале. Тебе удалось бежать с нашего корабля в Антверпене. Тебе удалось покинуть Брюссель за день того, как Альба отдал приказ о твоем аресте. Ты словно демон вырвался из луврских подземелий, чтобы и дальше сеять раздор и смуту! Ты думаешь, что у тебя это получится! Ничего подобного. Ты обречен. Мы вынудили тебя бежать из Шотландии, затем из Англии, потом из Фландрии, а теперь, если ты останешься жив, тебе придется бежать из Парижа. Кольцо сжимается, Леннокс! Мы настигнем тебя повсюду, ядовитая тварь, настигнем и раздавим!       Эти слова вызвали у меня приступ ярости. Я ринулся на Уолсингема и вдруг почувствовал холод его клинка у себя в груди. В глазах у меня потемнело, но я, собрав силы, нанес-таки удар Уолсингему, который уже торжествовал победу. Голова закружилась, я чувствовал, что опускаюсь на землю и как сквозь туман видел, что рядом со мной падает Уолсингем. Над нами склонился Уолтер. А из-за кустов появилась фигура проклятого пажа. О, я был уверен, что этот маленький змееныш увяжется за нами! Дальше сгустился туман с проклятыми призраками, и я уже ничего не помнил. ***       В Париже было совершено покушение на Уолсингема, Роберт. О, я знаю, Леннокс любил рассказывать сказки о том, что королева-мать Екатерина Медичи сговорилась с Уолсингемом и заманила его в какое-то подземелье, откуда он чудесным образом бежал, а потом якобы дрался на дуэли с Уолсингемом и тяжело ранил его.        Всё это была ложь, Роберт. Ложь от первого и до последнего слова. Я поручил провести тайное расследование лучшим своим людям, которые снабжали меня ценнейшими сведениями из самых секретных кабинетов Лувра. И оказалось, что все было не так, как рассказывал проклятый змееныш. На самом деле он тайно сговорился с королевой-матерью, и они устроили спектакль с подземельем, чтобы заманить Уолсингема в западню. А когда Уолсингем не попался на эту удочку, змееныш подстерег его на большой дороге близ Парижа и напал на него со своими головорезами. Так утверждал и сам Уолсингем, и это подтверждали мои самые ценные агенты. Один из них был пажом герцога Анжуйского – он-то и был свидетелем нападения на Уолсингема и подробнейшим образом отписал мне все это, самым подробнейшим образом… Да, Роберт, конечно, я не пожалел денег, чтобы вознаградить его за это сообщение. Ценные сведения всегда должны хорошо оплачиваться, запомни это, сын мой. Скупость в таких вещах совершенно неуместна. ***       Очнулся я, святой отец, уже в своем доме, в квартале Сен-Жермен-л’Оксеруа. Рядом со мной был Уолтер. По его уставшему, осунувшемуся лицу было видно, что он не спал несколько ночей. Он схватил мою руку и стал целовать ее. Это было… это было так непередаваемо волнующе, что я снова потерял сознание, святой отец. А когда я опять пришел в себя, то Уолтер по-прежнему был рядом. Мой милый поэт! Единственный, кого я любил и люблю! Простите мне, святой отец, грех блудодеяния, но… Но поймите меня.       Уолтер! Мой Уолтер, такой открытый, доверчивый и в то же время таинственный, непостижимый! Уолтер, которого я однажды потерял по своей вине и которого заставил страдать… Мой возлюбленный. Ах, святой отец, я помню, как сердце мое наполнилось жгучей горечью, когда я осознал, что годы, долгие годы провел в погоне за призраками, когда мог бы провести эти годы вместе с ним! Ведь наша жизнь так хрупка и так быстротечна! Я задыхался от любви и волнения, глядя на своего возлюбленного и, наконец, снова лишился чувств, погрузившись в мир проклятых призраков.       Уолтер неделю не отходил от моей кровати. Он ухаживал за мной, поил и кормил меня, перевязывал мне рану, и я тонул в его глазах, полных любви, нежности и сострадания.       Уолтер рассказал мне о событиях, последовавших за дуэлью в Сен-Дени. Как и следовало ожидать, мой поединок с Уолсингемом получил громкую огласку. Еще бы! Дуэль между братом покойного шотландского короля и английским послом случается не каждый день, даже в славном городе Париже, где дуэлями трудно кого-нибудь удивить.       Помимо того, начали ходить скандальные слухи о том, что в этом деле каким-то образом были замешаны королева-мать и наследник французского престола. Для меня не было сомнений, кто именно стал источником этих слухов – всё тот же вездесущий паж Юбер. Однако я был ему за это благодарен, поскольку слухи эти играли мне на руку.       Причем слухи были самые нелепые, и Уолтер пересказывал мне их, давясь от смеха. Так, некоторые уверяли, что я провел ночь в спальне самой королевы-матери и что Уолсингем вызвал меня на дуэль, когда застал меня в этой спальне. Некоторые же утверждали, что я в компании с королевой-матерью заманил Уолсингема в подземелья Лувра, но его оттуда освободил герцог Анжуйский. Другие рассказывали, что Уолсингем вместе с герцогом Анжуйским пытался отравить королеву-мать, но этому помешал сам король, который и посоветовал мне вызвать английского посла на дуэль. Говорили также о какой-то погоне от Лувра в Сен-Дени, в которой участвовала чуть ли не вся королевская семья и невесть откуда взявшийся герцог Гиз.       Одним словом, Париж захлестнул поток самых нелепых слухов. Я опять оказался в центре всеобщего внимания. У моей постели перебывала вся парижская знать, вовсю выражавшая мне сочувствие и жаждавшая узнать подробности и причины всего произошедшего. Я же напускал на себя таинственный вид и отделывался фразами, вроде: «Ах, я предпочитаю, чтобы эта ужасная тайна ушла со мной в могилу!» Это приводило слушателей в восторг.       Кстати, посетивший меня Анжу сказал, что примерно такие же сцены происходили и у постели раненого Уолсингема, который сделался столь же модной фигурой, что и я. Лавина слухов, один скандальнее другого нарастала. И, повторю, это было мне на руку: ведь если бы королева-мать попыталась отдать приказ о моем аресте или же поручила бы своим клевретам тайком прикончить меня, это вызвало бы грандиозный скандал.       Это мнение разделял и Анжу.       - Сейчас, друг мой, вам опасаться нечего, - говорил он, потягивая вино в моей гостиной в компании со своим несносным пажом, который умудрялся строить глазки сразу и мне, и Уолтеру. - Сейчас вам опасаться нечего, ибо на вас устремлены все взоры, словно вы французский король или турецкий султан. Однако учтите, что через пару недель шум уляжется, а через месяц о ваших приключениях никто и не вспомнит. Но моя добрая матушка, разумеется, ничего не забудет. Она совершенно не винит вас в том, что вы сбежали из ее погреба. Ей известно, что это я вас оттуда вывел, а на меня она не умеет сердиться. Но она никогда не простит вам того, что вы прятались в ее спальне, пусть даже в этом не было вашей вины. Моя матушка выждет, и в один прекрасный день вы внезапно исчезнете, и никто не будет знать, где вы и что с вами сталось. И все сочтут это вполне естественным. Более того, может быть, все только этого и ждут. Ведь за первым актом пьесы обязательно должен следовать второй, не так ли? Поэтому, милый друг, бегите, бегите как можно скорее!       - Ах, Генрих, мне пока не под силу держаться в седле, - вяло заметил я.       - А на что придумана карета? – безжалостно возразил Анжу. – Кстати, у вас превосходное вино.       Мы выпили еще по бокалу.       - Я слишком слаб даже для того, чтобы путешествовать в карете, - произнес я.       - О да. Но хватит ли у вас сил выжить после бокала с ядом, удара шпагой или нового путешествия в луврские подземелья? – заметил Анжу. – Кстати, Шарль, я принес вам бумаги для моих банкиров. Теперь вы можете в любое время получить необходимые вам десять тысяч экю.       - О, Генрих!       - Не стоит благодарить меня, Шарль. Поблагодарите тогда, когда эти деньги будут у вас на руках.       - О нет! – воскликнул я, приподнимаясь с подушек. – Послушайте, Генрих, за годы изгнания я побывал в трёх королевствах, я встречался с самыми разными людьми, начиная от королей и принцев и заканчивая простыми крестьянами. Многие из них говорили, что готовы помочь моей королеве, но вы первый, кто действительно помог. Генрих, поверьте, я никогда не забуду этого!       - Людям свойственно забывать решительно все, - принц говорил с обычной своей легкомысленной улыбкой. – Однако довольно высоких слов. Мне нужно обсудить с вами один важный вопрос.       Тут он посмотрел на Уолтера, тот кивнул и деликатно удалился из комнаты.       - Какой именно вопрос? – спросил я настороженно.       - Я написал несколько писем королеве Марии и герцогу Норфолку.       - Вы? – удивленно переспросил я.       - Да, своей рукой. В них я подтверждаю свою поддержку вашему предприятию…       - Но откуда вы узнали о том, что в этом деле участвует герцог Норфолк?       - Помилуйте, граф, разве в таким деле вы могли обойтись без него? На кого еще вы можете сейчас рассчитывать в Англии?       - Вы правы, принц. Хотя, я отдал бы всё на свете за то, чтобы обойтись без участия герцога.       - Кажется, вы недолюбливаете бедного герцога, - небрежно заметил Анжу, рассматривая свои длинные, холеные ногти.       - Этого труса, который погубил Нортумберленда? Еще бы!       - Да, Норфолк трусоват, это всем известно. Но, надеюсь, поддержка наследника французского престола заставит его быть посмелее.       - Ах, ваше высочество, я бы очень хотел в это поверить, - вздохнул я.       - К тому же, весть о том, что я тоже принимаю некое участие в этом деле, непременно дойдет до Альбы, - продолжал принц.       - Я в этом не сомневаюсь.       - И когда Альба узнает об этом, он забеспокоится, поскольку поймет, что вы сможете обойтись без него. Без него, казавшегося незаменимым! Это заставит его быть более сговорчивым.       - Хотелось бы надеяться, - осторожно сказал я, вспомнив черного брюссельского паука.       - Да, так к вопросу о письмах. Их необходимо зашифровать, но мне неизвестен шифр, которым вы пользуетесь.       - Я готов их зашифровать.       - Отлично. Но как их доставить адресату? Эти письма нельзя доверять случайному посыльному.       - Я знаю, как это сделать. В Кале эти письма доставит мой друг Уолтер Вуд, которому можно всецело доверять.       - А, наш юный поэт, - заметил Анжу. – Он очень привлекателен.       - Привлекательней меня? – встрял в разговор паж.       - Помолчи, Юбер.       Мальчишка что-то недовольно пробурчал себе под нос.       - Итак, ваш друг доставит письма в Кале, - продолжал принц. – Что дальше?       - В Кале он передаст эти письма коменданту крепости де Гурдану.       - Де Гурдану! Приверженцу Гизов! – недовольно поморщился Анжу.       - Я, понимаю, Генрих, что де Гурдан не входит в число ваших любимцев. Но он горячо сочувствует шотландской королеве и не раз доказывал свою преданность ей. Де Гурдан переправит эти письма шотландскому послу в Лондоне епископу Росскому, а тот в свою очередь – адресатам.       - Пусть будет так, - произнес принц, - пусть будет так.       На мгновение он потерял свою обычную беззаботность и веселость, лицо его стало озабоченным и даже печальным.       - Что с вами, Генрих? – спросил я. – Вас что-то беспокоит?       - О, ничего особенного, Шарль, ничего особенного, - отвечал принц с улыбкой, однако голос его звучал не так весело, как обычно. – Это всего лишь предчувствия, всего лишь предчувствия. Что-то говорит мне, что нам предстоит пережить сильный удар, и удар этот придет не с той стороны, с которой мы его ждем.       - Что вы имеете в виду, ваше высочество? – спросил я, пытаясь прочесть на лице принца его мысли.       - Ах, граф, если бы я сам знал, что имею в виду!       - Предчувствий Анжу стоит опасаться, - подал голос паж. – Ибо его предчувствия имеют обыкновение сбываться.       - Замолчи, Юбер! – недовольно буркнул Анжу. ***       Я был уверен, Роберт, что Леннокс вот-вот покинет Париж. У меня не было сомнений, что нити заговора становятся все более разветвленными. Иезуит Сиага внезапно объявился в Риме, ему дал аудиенцию сам папа. О чем они там говорили? Странные вести приходили и из Мадрида.       Что? Нет, точных сведений у меня не было. Но я был уверен: Леннокс снова куда-то отправится, он продолжит плести свою дьявольскую сеть, чтобы накинуть ее на нас.       Неудача на Темзе не остановила его, Роберт. Уж в этом я нисколько не сомневался. ***       После разговора с Анжу я почувствовал себя хуже, святой отец. Мне неизменно становилось хуже при мысли о том, что я должен покинуть Париж. Все-таки в этом городе я, наконец, почувствовал радость жизни, которой не знал долгие годы... И неизбежно скорый отъезд из Парижа представлялся мне новым поражением в бесконечной череде поражений, начавшимся в тот день, когда королева шотландская пошла под венец с моим несчастным братом.       Ах, святой отец! Все последние годы я только и делал, что метался по большим дорогам, на которых сменялись замки, города и королевства, я чувствовал себя призраком, блуждающим в мире призраков. Увы, проклятый Уолсингем был совершенно прав! Меня вынудили покинуть Шотландию, вынудили покинуть Лондон, затем Брюссель, теперь вынуждали покинуть Париж. Я снова должен был танцевать проклятый танец призраков, танцевать до тех пор, пока не утихнет зловещая музыка и не рассеется серая мгла.       А главное, теперь я должен был расстаться с Уолтером. Не столько из-за необходимости отвезти письма принца в Кале, сколько из-за того, чтобы не подвергать его опасности. Ибо находиться рядом со мной было всё опаснее.       Я умолял Уолтера не пить по дороге и вручить письма герцога Анжуйского лично в руки де Гурдану, а затем вернуться в Париж. Уолтер клятвенно пообещал мне не пить, по крайней мере по дороге в Кале, пока у него в руках будут письма. Правда, я ему не особенно верил. Сам я тоже дал своему другу клятву возвратиться в Париж и встретиться с ним в этом городе. Я страстно этого желал, ибо сердце мое разрывалось от предстоящей разлуки, однако меня терзали самые дурные предчувствия…       Мы провели с Уолтером последнюю ночь вместе. Никогда мы не любили друг друга так, как прежде. Я выцеловывал все тело своего возлюбленного, каждую веснушку, каждую родинку. Я замирал в его жарких объятиях, я старался отдать ему всего себя, всего, и я хотел вобрать его в себя. Мы оба отдавались друг другу без остатка, мы оба брали друг друга, предчувствуя долгую разлуку и не зная, суждено ли нам увидеться вновь. Уолтер шептал мне, что не хочет расставаться, что хочет уехать со мной. Ах, я и сам этого хотел – всей душой, всем сердцем! Но, увы. Я не мог допустить, чтобы мой возлюбленный и дальше подвергался опасности рядом со мной, и потому твердил, что никому, кроме него, не могу доверить миссию в Кале…       И мы снова обнимали друг друга, мы снова жадно целовали друг друга, снова и снова отдавали себя друг другу… Это была самая прекрасная и самая горькая ночь в моей жизни, святой отец!       Наутро мы оба покинули Париж. ***       Леннокс во всеуслышанье объявил, Роберт, что покидает Париж. Но у меня были донесения о том, что он все еще оставался в этом городе. Что он делал, какие дьявольские козни он строил? Я не знал покоя, сын мой, я не знал покоя. ***       И снова я мчался в почтовой карете… На сей раз на юг. Туда, где возвышался мрачный Эскуриал, в угрюмых лабиринтах которого сидел король Филипп Второй, наводивший страх на целые королевства.       Мне было не по себе при мысли о том, что я встречусь с повелителем, перед которым трепетал даже сам Альба - Альба, которого по праву называют грозным и даже великим!       О, если бы не эта убийственная надменность Альбы, не это показное величие, за которым скрывалось постыдное малодушие! Тогда грозная армада испанских кораблей уже рассекала бы туманы Ла-Манша, направляясь к берегам Англии. Тогда я уже стоял бы по правую руку от английского трона, на котором восседала бы Мария Стюарт, моя королева!       Но моя королева по-прежнему томилась в заточении, а я мчался в трясучей почтовой карете с задернутыми занавесками… Мелькали города – Орлеан, Блуа, Перигор… Я уезжал все дальше на юг, превращаясь в призрака, летящего по большим дорогам. ***       И все-таки, Роберт, как бы эти заговорщики ни пытались замести следы, мы шли за ними по пятам. Пускай послы Шотландии и Испании молчали, зато говорили другие. Арестованы были пятнадцать человек – на первый взгляд, жалкие людишки – лакеи, лавочники, да пара мелкопоместных дворянчиков. Их аресты не привлекли ничьего внимания, кто стал бы обращать внимание на такую мелюзгу! Каждый из них в отдельности знал мало, очень мало – почти ничего. Но мои люди умели развязывать языки. И когда жалкие крупицы сведений, добытых от каждого, были собраны воедино, то многое прояснилось. Очень многое.       Покушение на нашу государыню организовал Реффилд. Да, Роберт, это именно Реффилд, наш с тобой личный враг. Никогда не забывай, сын мой, сколько неприятностей и горя причинил этот человек нашей семье. А от Реффилда нити заговора тянулись прямо к Ленноксу. На это указывало все, решительно все!       Но, увы, Роберт, это было совершенно ясно мне, однако снова у меня не было никаких доказательств! А государыня наша даже после кошмара на Темзе не желала слышать никаких обвинений в адрес змееныша. Более того, это злодейское покушение лишь утвердило ее в мысли, что Леннокс к нему не причастен! Почему она так решила?       Ах, Роберт, если бы я знал, если бы я знал! Разве можно понять мысли женщины, тем более если эта женщина – королева!       Сын мой, посмотри-ка еще разок, не подслушивает ли нас кто-нибудь под дверью? Только на цыпочках, Роберт, на цыпочках…